The Scent of LilaC

В субботу мы встречаемся со Стивеном. Полноценное свидание: прогулка по набережной от «Лондонского глаза» до «Глобуса» и обратно, ужин и кино, где мы держались за руки. Ей богу, чувствую себя старшеклассницей, хотя не могу не признать, что это приятно. Стивен старается поддерживать беседу, чтобы не возникало неловких пауз. — Мне всегда было непросто общаться с парнями. Я же с сёстрами рос. Мэгги на шесть лет старше, а Сара — на два. Я у них был вместо пупса, а потом играл с ними во все девчоночьи игры. По-моему, они до сих пор думают, что мне надо вытирать нос и напоминать мыть руки, — он улыбается, и на его щеках расцветают премилые ямочки. — У Мэггс уже двое пацанов, просто ураган! Ты бы их видел! К ним можно динамо-машину прицепить — половину Колчестера обеспечат электричеством! — когда Стивен говорит о своей семье, его глаза плавятся, как воск на солнце. — Ты их здорово любишь, да? — Как же иначе? А почему ты не рассказываешь о своей семье? Или они… ой, прости! — Стивен осекается, боясь, что допустил оплошность. — Да нет, с ними всё в порядке. Живут в Рединге, отец работает в местном отделении South Western Railway, а мама в попечительском совете музея. Есть еще младший братец, но он пока ничем себя не зарекомендовал кроме того, что живёт по большей части в виртуальном мире. — Ты их часто навещаешь? — Как тебе сказать? Для геев у Рединга репутация так себе. — То есть? — Стивен останавливается и разворачивается ко мне лицом. — Они тебя не приняли? Похоже, если бы я ответил «нет», он лично занялся бы этим вопросом. — Да им пофиг. Лишь бы не доставал их и не вляпался куда-нибудь. А так всё норм. Вижу, в глазах Стивена разгорается огонёк сочувствия. Он как мать-медведица готов защищать своих близких, и, кажется, мысленно он уже включил меня в этот круг. Ещё он большой любитель сладкого, и чтобы не набирать вес, занимается в зале и бегает по утрам. Он просто идеальный. Ужасно хочется его потискать, и я уже почти приглашаю его к себе, но вовремя вспоминаю, что «мы не торопимся». Поэтому церемонно прощаюсь, подставляя щёку, как заправский провокатор. Конечно, он не выдерживает и обнимает меня. Домой возвращаюсь в состоянии эйфории — у меня было романтическое свидание! Офигеть! Конечно, у меня и раньше бывали свидания, но чтоб вот так, по канону? Никогда к такому не стремился, меня по большей части интересовал собственно секс, но должен признать, что это довольно приятно. Я разблокирую телефон и вижу три пропущенных с одного незнакомого номера. Чёрт! Я же отключил звук в кино! И совершенно забыл включить обратно. В эту же секунду раздаётся звонок: — Мистер Джеффри Дейвис? — я чувствую хорошо подавляемое раздражение. — Слушаю! Извините, я… — Завтра в четыре. В этот раз мы на месте даже чуть раньше пяти. Но «Роджер» не торопится заезжать в ворота, притормаживает на обочине и выходит из машины. Я слегка недоумеваю, но он просто открывает заднюю дверь и садится рядом. — Думаю, мне надо немного ввести вас в курс дела. — В общем, было бы неплохо. А то я не знаю, чего от меня ждут. — В контракте всё прописано — вы должны воплотить образ Лайлы для зрителя. Теперь немного подробностей. Ваш зритель был лично знаком с этой женщиной. (Назвать Лили женщиной! Девушка, актриса, певица, наконец! Еще бы сказал «лицо женского пола»!) Её кончина (ёбаное дерьмо! Разве можно так выражаться!) сильно удручила его и нанесла урон психике. Были испробованы различные методы, но улучшения не наступало. В качестве шоковой терапии психотерапевт посоветовал использовать триггер с целью вывести пациента из состояния апатии. Состоявшиеся сеансы оказались полезными, наблюдается положительная динамика. Мне становится страшно. То есть вот там в темноте сидит псих и думает, что я — Лили?! Мало ли, что взбредёт ему в голову? Кусаю губы и изо всех сил борюсь с желанием выскочить из машины и бежать, куда глаза глядят. Но «Рождер», похоже, просёк мою реакцию и спешит успокоить: — Не волнуйтесь, за пациентом наблюдает его врач. Вам ничего не угрожает. Просто сегодня или в один из ближайших сеансов он, возможно, заговорит с вами. — И что мне отвечать? — То, что ответила бы Лили. Вы же были с ней хорошо знакомы, насколько мне известно. — А если я не найду, что сказать? — Импровизируйте. Главное, не выходите из образа. И вряд ли вопросов будет много. Он несколько месяцев вовсе отказывался говорить. Да уж, беседа не добавила мне оптимизма. С одной стороны, хорошо, что там сидит не какой-то извращенец, который потихоньку дрочит на Лили даже после смерти. Но тот факт, что мои выступления — реально сеансы психотерапии, сильно напрягает. Сегодня я решаю почитать стихи. Кое-что из классики, но заканчиваю пронзительным стихотворением Кэрол Руменс:

«Слетело имя данное с меня,

Но мне оно и не принадлежало.

И детское лицо моё в испуге,

Крадёт черты чужие, как велели…»

И тут я снова слышу этот тяжёлый вздох. Словно каменная глыба обрушилась в пропасть. Я всматриваюсь в темноту. На свой страх и риск произношу: — Отчего ты так горько вздыхаешь? Что тебя мучает? В ответ раздаётся какое-то невнятное бульканье, кашель. И спустя минуту, когда я уже готов продолжать, еле слышное: — Больно. — Что у тебя болит? — спрашиваю, а сам трясусь от ужаса. — Душа, если она у меня есть. Чёрт, какой же жуткий голос! Словно из могилы. — Конечно, есть. А что случилось? — стараюсь изобразить умеренную заинтересованность. — Тебе ль не знать! Как сладко видеть тебя, и как невыносимо. Дальше только сухие рыдания. Такие бывают, когда нет слёз, когда выплаканы все глаза, а скорбь осталась. Я не знаю, что тут можно сказать. Поэтому я начинаю от страха нести первое, что пришло в голову. Лили рассказывала мне эту историю, когда я убивался после того, как ушёл Адам. — Когда мне было лет пять, или шесть, не помню. У меня была подруга. Рози. Мы так крепко дружили, что ни разу не поссорились, как это бывает у девчонок. Угощали друг друга конфетами, шептали на ухо свои детские секретики. До сих пор помню прикосновение липких губ к своему уху и запах леденцов. Вроде он там задышал спокойнее, слушает. А вдруг ему там плохо, или он помер? Надо проверить. Выбиваю ногтями дробь по гладкой поверхности столика, чтобы привлечь внимание. — Ты любишь леденцы? — Нет, — скорее выдох, чем ответ. Отлично, жив и слушает. — Так вот, однажды я заболела. Температура, всё такое, и три недели не выходила из дома. Что-то заразное. А потом оказалось, что за это время семья Рози переехала. Наверное, ей не сказали и просто увезли. Она сама бы так не поступила. Как я рыдала. Для меня она всё равно, что умерла. Это была самая страшная моя утрата. А ведь она же где-то жила, и, наверное, ей было хорошо. Она так же сосала леденцы, её кудряшки так же вились надо лбом, а глаза смотрели на облака, которые она так любила разглядывать. Но я оплакивала её как мёртвую. Ты понимаешь, о чем я? — Кажется, да. — Так о чём? — Мы оплакиваем свои потери, жалея себя? — от этого хрипа впору обоссаться, так, наверное, должны говорить мертвецы в ужастиках. Но я держу лицо и максимально невозмутимо произношу: — Пожалуй. — Ты всегда была умницей. Лили. Мне не нравится твой псевдоним. А вот имя у тебя нежное. Лили, — голос его дрожит и срывается на всхлипы. — Не плачь. Лучше поговори со мной. — О чём? — он скорее шепчет, чем говорит, и мне приходится напрягать слух. — Какое твоё самое яркое воспоминание детства? Слышится позвякивание. Так клацают зубы о край стакана. Затем он прокашливается и словно нехотя отвечает: — Одуванчики. Но не эти вульгарные жёлтые цветы. Я ждал, пока они станут прозрачными, воздушными. Мне так хотелось донести их до дома и сохранить. И ни разу не вышло. Голос шелестит будто ветер в сухих листьях. — Ты устал? — Пожалуй. — Отдохни сегодня, — стараюсь добавить мягкости в голос. — Ты придёшь завтра? — Если позовёшь. — Тогда до завтра! — До завтра. Из темноты появляется «Роджер» и закрывает двери. Жестом манит меня из комнаты. Мы почти крадучись покидаем дом. Машина выруливает на подъездную дорожку, но вскоре тормозит. «Роджер» оборачивается ко мне. — Сегодня вы превзошли саму Лайлу. Поздравляю, мистер Дейвис! Это был прорыв. Я вопросительно смотрю на него, и он поясняет: — За несколько месяцев он произнёс едва ли сотню слов. Отказывался от пищи, ни с кем не желал общаться. — То есть, я всё сделал правильно? — Полагаю, да. Вот ваш гонорар. Он протягивает мне конверт. — Так что, следующий сеанс завтра? — Я сообщу вам. Сначала его должен обследовать врач, — лицо «Роджера» бесстрастно. — Но я же обещал. Если я не приеду, он не будет мне верить. — Поймите, Джеффри, для него уже нет понятия завтра. Он несколько месяцев не видел дневного света. Вся эта история меня изрядно вымотала. Одно дело — просто разыграть моноспектакль Лили. На конкурсе, для публики. Конечно, это непросто, она не чужой мне человек. Но это была дань её памяти. Тем более, что приближается годовщина. Но вот так? Когда там в темноте сидит кто-то, кого смерть Лили, похоже, подкосила напрочь. Это ответственность. Впрочем, если это помогает, то, выходит, я делаю благое дело. Но на душе почему-то паршиво. Чтобы как-то отвлечься, звоню Стиву. Его спокойный глубокий голос расслабляет меня. Мы болтаем о всякой чепухе, и меня немного отпускает. — Ты завтра свободен? — интересуется он между делом, но я чувствую, что вопрос вовсе не праздный. — Вроде бы, да. Если только не позвонят с Би-Би-Си и не предложат главную роль. — Может, встретимся? — его поставленный голос не выдаёт эмоций, но я чувствую волнение. — Я освобожусь часов в пять, но, если хочешь, заходи в библиотеку. Это в Боро, я скину тебе адрес? От «Роджера» вестей нет, похоже, завтра я свободен. Перед сном ещё раз проверяю телефон. Никаких звонков и сообщений. Уснуть не получается. Вот Стивена бы сейчас под бок, он действует на меня успокаивающе. Хотя сегодня мне явно не до секса. Впрочем, может, он бы и не помешал. Проворочавшись почти час без сна, иду в свою крохотную кухню. Скорее, это закуток с узким вертикальным окном, выходящим на грязный задний двор. Если эти сеансы продолжаться, то можно будет попробовать подобрать жильё поприличней. Нахожу в шкафу бутылку джина и отпиваю прямо из горла. У меня никак не идёт из головы этот хриплый, прямо-таки покрытый ржавчиной голос. Всё-таки удалось поспать. То ли джин сделал своё дело, то ли мысли о Стивене, которыми я пытался себя отвлечь, наглаживая член под одеялом. Слава богу, у меня теперь есть нормальный кофе. Я сую в тостер два ломтика цельнозернового. Наконец-то можно перестать жевать это резиновое говно без срока годности! И джем, нормальный клубничный джем! Утро начинается вполне неплохо. У меня намечено начитать несколько глав аудиокниги, потом привести себя в божеский вид и навестить Стивена. С работой я справляюсь на удивление быстро. Никто не орёт за стенкой, так что записываю практически без пауз. Быстренько в душ, что-то посвежее из шкафа, и можно выходить. В библиотеку я приезжаю чуть раньше, чем собирался. Там, оказалось, совсем близко от метро. Стараясь не шуметь, иду в ту часть, откуда слышится голос Стивена. Он читает что-то ужасно забавное. Переложение трёх поросят, но тут, похоже, всё наоборот. Главный злодей — огромный свинтус, а вот волчата милые и пушистые. Стивен сидит, скрестив длинные ноги в носках с весёлыми авокадо. Читает он уморительно. За свина получается отлично, а вот писклявые волчата у него выходят не очень. Но детишки хохочут от души. «Но большого злого Свина неспроста так называли. Он пошёл и раздобыл отбойный молоток и разломал дом. Трём маленьким волчатам удалось сбежать, но как же дрожали они от страха!» Я прячусь за стеллажами, чтобы не отвлекать. Тихонько раздвигаю книжки и подсматриваю через получившуюся амбразуру. Малыши лет примерно от четырёх до шести сидят вокруг него на подушках. Стивен возвышается на кресле-мешке, и это выглядит ужасно трогательно. Представляю, как он развлекает племяшек. Эх, ему бы своих детей, вот уж отличный вышел бы отец. Бывают такие мужчины, которые ко всему относятся серьёзно. С ними чувствуешь себя надёжно, и хочется довериться и подчиниться, потому что они знают, как лучше, и никогда не сделают ничего плохого. Вот, правда, живьём мне такие пока не встречались. В нашей среде это реликтовый вид. Творческие люди куда проще относятся к жизни. Просто не верится, что Стивен — тоже актёр. Пока я размышлял, чтение закончилось, и пришла пора разыгрывать сценку. Конечно, все дети хотят быть волчатами, а на роль Большого Злого Свина претендентов нет. Стивен берет это на себя. Волчат он выбирает виртуозно, предлагая ребятам самим рассказать считалку. Остальным тоже нашлись роли — бобра, кенгуру, носорога и фламинго, такие тоже оказались в этой сказке. Только текст читать некому, малыши вряд ли с этим справятся. Я тихонько выхожу из своего укрытия и машу Стивену. Он радостно вспыхивает, и тут же представляет меня детям: — Как же нам повезло, ребята! К нам пришёл настоящий сказочник! Он нам сейчас поможет! Он извлекает откуда-то лист блестящей бумаги и сворачивает его конусом. Скотч, ножницы, и вот готов волшебный колпак. Пока Стив объясняет, кто что будет делать, я рассматриваю картинки. Ну и умора! И вот действие начинается. Конечно, все визжат и смеются, путают роли и слова, но в целом получается весело. Уже подтянувшиеся за своими детишками мамы наблюдают за нашей кутерьмой. Когда отведённое время подходит к концу, малыши канючат, виснут на Стивене и не хотят расходиться по домам. Одна крошка берёт меня за руку и заглядывает в глаза: — А ты ещё придёшь к нам? Это так трогательно, что я жму её лапку и киваю. Мы со Стивеном остаёмся прибраться. Он ставит на место книги, я складываю подушки в ящик. Потом мы покупаем сэндвичи в магазинчике на углу и садимся перекусить в сквере у церкви. — Ты классно управляешься с ребятнёй. Столько терпения! Я бы уже выбесился, а ты совершенно невозмутим. Из тебя вышел бы отличный учитель. — Я думал об этом. Мне нравится с ними возиться. Такие нетронутые пороком умы. Чистые и искренние. Я бы хотел иметь своих детей. А ты? Это от силы наше третье свидание, а он уже завёл разговор о детях! Наверное, с кем-то другим я бы перевёл всё в шутку. Но Стив такой серьёзный, что я не могу сейчас ляпнуть какую-нибудь легкомысленную чушь. — Не знаю. Я не думал об этом. — А я вот думал, да что толку. Бедняга, я его понимаю. Гею сложно завести ребёнка, даже если у него есть постоянный партнёр. Не знаю, как бы я отнёсся к подобной идее. Поэтому перевожу разговор на нейтральную почву. — Поможешь мне поработать над Вуди? Мне кажется, я застопорился, и получается какая-то хрень. — Конечно. Может, в пятницу? Если ты свободен. — Я бы с радостью. Но пока точно не могу сказать. Дальше, чем на следующий день, я своих планов не знаю. — Как так? Ты же вроде бы сейчас без работы, — удивляется Стив. — Понимаешь, я подписался на один проект, и они всегда предупреждают за день. И отказаться нельзя. Он хмурится: — Надеюсь, это законно? Ты же не станешь делать ничего такого, — он крутит пальцами в воздухе. — Не волнуйся, все в порядке. Просто работа. Мы ещё немного сидим в сквере, Стив положил руку на спинку скамейки и поглаживает моё плечо. С ним хорошо, с ним спокойно. Такой не станет истерить и кусаться из-за того, что его кружка не вымыта и не стоит на отведённом ей месте. Мне так хочется рассказать ему о том, для чего меня возят в тот таинственный особняк, но нельзя. Как же тяжело, оказывается, хранить тайны! После такого чудесного дня я быстро засыпаю, но ночью ко мне приходит Лили. Я никогда не верил во всю эту загробную чушь, про призраков и тени мертвых, но, чёрт, не мои ли воплощения пробудили её несчастную душу? Сон настолько реальный, что я подскакиваю весь мокрый. И теперь мне надо просто дотянуть до утра, и я лежу и думаю о ней.

***

Лили пропала совершенно неожиданно. Отыграла выступление и отпустила охранника, сказав, что будет отдыхать все выходные. А в понедельник не появилась, когда он приехал, чтобы везти её в студию на запись ток-шоу. Дверь, конечно, вскрыли, но квартира была пуста. Никто не знал, где она. До этого она никогда не пропадала, была пунктуальна и обязательна, в отличие от многих других знаменитостей. Решили подождать пару дней, прежде чем объявлять ее в розыск. А спустя двое суток тело обнаружил патруль. В разбитой машине в трехстах ярдах от трассы А25. Как раз в том месте, где на время ремонта было снято заграждение. Накануне двое суток шёл дождь, а потом низину затянуло туманом, да и тормозного следа на асфальте не осталось. Конечно, было следствие. Решили, что ей понадобилось за каким-то хером в Гэтвик, но я-то догадывался, что её понесло к морю. Она всегда хотела к морю, если на душе скребли кошки. Писали, что она была под наркотой и пьяная. В это особенно трудно поверить. Я не знаю, что такое с ней приключилось, раз она помчалась куда-то в дождь в таком состоянии. Наверное, что-то ужасное. Мне она не сказала. И никому вообще. Но я все равно чувствую себя виноватым. Вдруг я бы смог её утешить, отвлечь, и не случилось бы этой ужасной трагедии. До сих пор не могу поверить, что её больше нет. И что ещё хуже — имя её теперь замарано. Наверное, никто и не удивился. Мало ли знаменитостей напивается и балуется наркотой? Вот только это никак не вяжется с Лили. «Роджер» звонит ни свет, ни заря и требует меня срочно. Машина будет в полдень. Похоже, этот их доходяга реально очухался. Ладно, раньше поедем, раньше освобожусь. Может, успею потом порепетировать. Я все ещё жмусь тратить свой шикарный гонорар, но вот новые лезвия все же купил. Негоже изображать Лили с плохо выбритыми ногами, хотя моего тестостерона хватает от силы на серенький пушок. Надо бы затариться колготками, раз пошла такая пьянка. Кто знает, сколько раз мне еще придется их надевать! В этот раз, когда я вхожу, второе кресло стоит уже в комнате, почти у самой двери. В неярком свете различаю силуэт. Мужчина. Худой, с впалыми щеками. Пальцы сцеплены в замок на пледе, укрывающем колени. На вид где-то пятьдесят или больше. Что у него могло быть общего с Лили? — Здравствуй. Как добралась? — голос уже не такой скрипучий. — Спасибо, с комфортом. А как ты себя чувствуешь? Хриплый смешок. — Мне приятно, что ты спросила. Полагается отвечать, что хорошо. Верно ведь? — А ты скажи, как есть. Мы тут не для светской беседы. — Тогда паршиво. Я бы предпочел совсем себя не чувствовать. — Это глупо, — постукиваю мундштуком о подлокотник. — Жизнь надо ценить. Иначе зачем тогда жить? — Смелости не хватило покончить со всем этим. — Смелость нужна, чтобы продолжать, — это точная цитата. Лили всегда так говорила, когда речь заходила о суициде. — Можешь подойти ближе? Черт, зачем это? Мы так не договаривались. — Не бойся. Просто хочу рассмотреть. Медленно встаю и приближаюсь. Останавливаюсь в паре шагов. Он внимательно смотрит и втягивает воздух. Закрывает глаза. — У тебя есть сигареты? — Не уверена, что тебе следует курить. — Нет, ты закури. Достаю из сумочки пачку, неспешно открываю, вставляю одну в мундштук. Вопросительно смотрю на него. Лили бы так сделала — она всегда ждала, когда ей поднесут огня, и всегда находилось достаточно желающих. Но ясно, что этот не ломанётся, щёлкая зажигалкой. Прикуриваю. — О, да! — он сильно втягивает носом воздух. — Расскажи мне что-нибудь. Разговаривать стоя, как ученик перед учителем, глупо. Устраиваюсь на низком подоконнике, поджав под себя одну ногу. — Знаешь, как я начала курить? Ужасно смешная история. Там, где мы жили, было две школы. Наша, более-менее приличная, и та, куда ходили дети, чьим родителям было совсем плевать. Нам казалось, что те, кто там учится, ужасно крутые. Мы их побаивались, но завести с ними знакомство считалось понтовым. И вот мы с подругой как-то шли в супермаркет за мороженым, а нам навстречу две девчонки из той школы. Мы чинно в форме, а они в каких-то расписных футболках и рваных джинсах. При этом убогими чувствовали себя мы. Обычно они просто проходили мимо, ну максимум плюнут под ноги или зацепят плечом. А тут встали прямо перед нами и одна говорит: «Курить есть?» Ясное дело, у нас не было. Но моя подруга показала деньги и сказала, что нам не продают. Короче, они взяли деньги и куда-то смотались. Мы, как дурочки, стояли и ждали, хотя понятно было, что нас просто развели. Но на следующий день они ждали нас у школы и позвали с собой. И за каким-то сараем мы раскурили, можно сказать, трубку мира. Было гадко, но пришлось терпеть. Я думала, у меня глаза выпадут, пока старалась не закашлять. Зато потом мы даже вроде подружились. — О, да. Моя отважная Лили! Он так и сидит с закрытыми глазами. Только лицо его расслабилось, и он, кажется, даже немного улыбается. Тут дверь открывается. «Роджер» деликатно покашливает. — Сэр, мисс Лили пора уезжать. Вы позволите? — Конечно. Когда ты теперь приедешь? — он смотрит прямо на меня. — Когда тебе удобно, — а что ещё я могу сказать? — Тогда послезавтра. Конверт греет мне руки. Но в груди застыл ледяной комок. Пока он сидел и молчал, и прятался в темноте, было проще. А так он стал реальным. И до сих пор непонятно, чего он так убивается по Лили. Она никогда не упоминала никого похожего на него. Как ни обидно, с этими сеансами я пролетел мимо второго тура конкурса двойников. Встреча должна была состояться именно в тот день, и «Роджер» ни в какую не захотел её перенести. Было обидно до слез, но, с другой стороны, там — призрачный успех, а здесь — реальные деньги. Скопленная сумма даёт уверенность в завтрашнем дне. Можно уже не трястись из-за случайных подработок. Так что я собрал яйца в кулак и убедил себя, что упитанная синица в руках — это вовсе не так уж плохо. Конечно, упущенного шанса жаль, но что поделаешь. У нас проходит ещё несколько встреч примерно в том же духе. И с каждой новой мужчина в кресле кажется все более адекватным. Он уже не сидит укрытый пледом, неподвижный, как статуя Вольтера. Сегодня шторы слегка раздвинуты, и я могу рассмотреть своего зрителя. То ли это дневной свет, то ли он выглядит получше, но я вижу, что ошибся с возрастом. Максимум сорок пять, а то и меньше. Просто больно уж исхудал, и тени под глазами его не красят. Когда мы прощаемся, он едва заметно улыбается и мягко произносит: — До послезавтра. Это же будет суббота? Киваю, «Роджер» проводит меня по корридору и выпускает меня из парадных дверей. — Так что, послезавтра? Ваш клиент же попросил. — Я вам позвоню. Ожидайте. У меня скопилась уже такая приличная сумма, что можно позволить себе маленькое безумство. И я приглашаю Стивена на ужин. — Мы что-то отмечаем? — интересуется он, усаживаясь за столик в небольшом итальянском ресторанчике с типичными клетчатыми скатертями. — Выплатили очередной гонорар за мой секретный проект. Вот я и решил позвать своего парня поужинать в романтической обстановке. — Ты назвал меня своим парнем? — его кадык дергается от того, как он нервно сглатывает. — Ну, мы же вроде как встречаемся? — То есть, я тебе нравлюсь, и для тебя это серьёзно? Он ждёт ответа, и я понимаю, что для него это очень важно. Чёрт, я сам пока не пойму. Он мне симпатичен, но я в него не влюблён. Вроде бы, всем хорош, хоть и не мой типаж, да вот чего-то ему не хватает. Какой-то чертовщинки, наглости, жёсткости? Я вовсе не прочь замутить с ним, и кто знает, куда это вырулит. Но, судя по всему, Стивен не тот парень, с которым это прокатит. Впрочем, такое не скажешь в лицо, особенно, когда на тебя смотрят, затаив дыхание. Так что я отвечаю: — Нравишься. И я готов попробовать. Но ты же сам не хотел торопиться. Так что давай начнем хотя бы с чего-то, — эта фраза далась мне непросто. Я вроде как что-то ему пообещал, и теперь у нас отношения, да? Будет паршиво, если я его подведу. Потому что он выглядит счастливым. Вечно я сначала делаю, потом думаю. — Я так рад! — он хватает меня за руку через столик, — Правда, ужасно рад! После ужина мы какое-то время гуляем, и я подумываю, а не зайдет ли он в честь такого события. Но нет, он снова целует меня на прощание и топает к метро.