Обстоятельства смерти

      Список подозреваемых:       Эван Джейкобс       Тревор Дин       Юстус Крофтон       Рой-Райнхольд Николс (?)       Меган Перри       Рой подавил полный скепсиса вздох, глядя на последнее имя. Мэгги было четырнадцать, когда произошли события на ручье Оак-Крик.       Райнхольд посмотрел на Чарли и снова вперился взглядом в список. Собственное имя, как и перечёркнутое имя Эвана, навевало множество вопросов, но пока решено было ждать и не озвучивать ни один из них.       Сайрус списками не интересовался и потягивал кофе, устроившись в углу комнаты рядом с окном.       Николс не знал, зачем позвал этих двоих. Прошлой ночью на парковке произошло нечто странное, выбившее его из колеи. Рой практически не помнил, как затолкал Джейкобса в свой мерседес и привёз его в родовое гнездо. После заявления о собственной надвигающейся кончине Эван не проронил ни слова, в результате чего Райнхольд побоялся оставаться с ним под одной крышей из-за острого желания свернуть ему шею голыми руками.       — Что я тебе говорил, шеф? — Чарли выразительно постучал по виску указательным пальцем. — Болезнь!       — Поэтому ты вычеркнул Эвана из списка подозреваемых?       — Я вычеркнул его не из-за этого, — надулся Салливан. — Но я был прав, признай это. Гороскопы — это тебе не шутки.       — Ты же сейчас не радуешься тому, что другой человек ходит с бомбой замедленного действия в собственной крови?       — А ведь это может сработать! — неожиданно вклинился Сайрус. — Если весь процесс был запущен воображением Эвана, то он мог оставить себе лазейку — шанс переиграть судьбу! Вероятно, неосознанно, как совершил первый раскол реальности!       — Любовь снимет проклятье, — мечтательно закатил глаза Чарльз. — А в гороскопе Эвана была прописана встреча с судьбой. Вот оно!       — Сделайте одолжение, — Рой ущипнул себя за переносицу, — засуньте физику, квантовую механику, судьбу, астрологию или чему вы там поклоняетесь на этой неделе, себе поглубже…       — Шеф!       — А где Эван? — спросил Кейн.       — Спит, — нарочито непринуждённым тоном отозвался Райнхольд.       Его рвало полночи в раковину, а потом началась лихорадка, которая спала только под утро. И теперь Джейкобс, так и не сказав, откуда у него мой брелок, спокойно храпит на втором этаже.       — Ты… ничего с ним не сделал? — забеспокоился Сайрус.       — Что я мог с ним сделать?       Рой с ужасом понял, что краснеет. Присутствие Эвана пробудило воспоминания о самом чудовищном из всех когда-либо виденых им снов. Николс не знал, как смотреть ему в глаза, и несколько раз неосознанно шарахнулся в сторону, когда Джейкобс делал резкие движения. Возможно, придётся признать: Чарли с Сайрусом он позвал вовсе не из-за желания придушить Эвана. Ему просто страшно оставаться с ним наедине.       Николс думал, что ниже пасть уже не может, но в очередной раз умудрился удивить самого себя.       — Ты его не расстроил? — покорно перефразировал физик.       — А он меня не расстраивает? — оскалился Райнхольд. — Притащился ко мне в офис в день моего рождения и нёс чушь, из-за которой я сейчас здесь веду расследование дела десятилетней давности… — поймав себя на том, что распаляется, сыщик сбавил темп речи: — Я просто хочу понять, как человек, не подававший признаков жизни больше пятнадцати лет, слоняющийся по городу безликим призраком, воняющий как римский вомиторий, внезапно очнулся, стал знаменитым писателем и женился на фотомодели.       Рой сам не поверил тому, что услышал в собственном голосе. Во время расследования у него как-то получилось игнорировать факт того, что Эван был женат, а когда он сам сказал об этом вслух, его укололо. Чем? Микроинсульт. Хоть бы микроинсульт.       — Так вот каким ты меня видишь…       Тихий бесцветный голос раздался со стороны двери. Рой чертыхнулся, не поворачиваясь. Вместо этого он осуждающе посмотрел на Сайруса, который не мог не видеть, что человек, про которого он тут распинался, стоял прямо у него за спиной.       Чарли деликатно кашлянул в кулак.       Кейн поднялся, пересёк комнату и замер рядом с Джейкобсом, высоко задрав голову. Сайрус вдруг чётко и ясно понял: если бы не появление Чарльза, они бы уже никогда не встретились. Из Кларкдейла Кейн уехал бы прямиком в Вашингтон, оставив позади дружбу с эксцентричным писателем. А ещё Сайрус вдруг осознал, что нет никакой гарантии, что эта встреча не станет последней. Благодарить судьбу за лишнюю близость не хотелось. Из отеля Джейкобс исчез внезапно и без предупреждений, не дав ему времени подумать. Сейчас неизбежность расставания обрушилась со всей силы и заставила кровь замёрзнуть. Это как с больным зубом: лучше резко вырвать, нежели растягивать агонию.       Нижняя губа Эвана дрожала. Он хотел заплакать, но не получалось: слёзы были заперты где-то с обратной стороны глаз. Удивительно. Оказывается можно миллион раз услышать оскорбления в свой адрес, стойко стерпеть их все, но сломаться из-за миллион первого, сказанного тем, от кого это меньше всего ожидалось.       Райнхольд, не выдержав повисшего в воздухе свинцового напряжения, вскочил и бросился за дверь, по пути чуть не толкнув плечом Эвана, но в последний момент извернувшись и пролетев мимо него.       На крыльце Рой сразу вытащил сигареты. Время близилось к полудню, солнце стояло высоко, обещая ещё один жаркий день. Почти сразу дверь за его спиной снова хлопнула. Райнхольд затянулся, заранее зная, что скажет Чарли.       — Шеф, не хочешь вернуться и извиниться?       — Почему ты добавил в список подозреваемых Меган Перри?       Салливан вздохнул, покачал головой, закатил глаза, цокнул языком и взъерошил волосы у себя на затылке практически одновременно. Затем он опёрся локтями о перила крыльца рядом с начальником и пересказал свою поездку из Финикса в Кларкдейл в компании Вандера — мужа той самой Меган Перри.       Райнхольд и так знал, что отношения с сестрой у Арлис складывались не лучшим образом, так что услышанное не стало для него ни шоком, ни поводом добавлять Мэгги в список подозреваемых.       — У меня мороз по коже от этого места, — с придыханием признался Чарльз в конце своего повествования.       — Я говорил тебе уезжать.       — Ты знал, что за прошедшие десять лет случилось довольно много странностей? — зашёл с козырей Салливан. — Я взломал полицейские архивы и…       — Что ты сделал?       — Ладно, не сам я. Попросил цифровых криминалистов. Они почему-то не пришли в восторг от запроса, который я отправил в полночь. С каких пор эти роботы ложатся спать в такую рань?       — В Нью-Йорке… — Рой махнул рукой, решив, что не обязан объяснять помощнику принцип работы часовых поясов. — Что они накопали?       — Интересно?       — Чарли…       — Меган Перри несколько раз подавала заявку на поступление в театральный институт в Финиксе и столько же раз забирала документы.       — Это тебе точно не в криминальных сводках сообщили.       — Да, это я сначала посетил её аккаунты в социальных сетях, промониторил комментарии, коих, к слову, раз -два и обчёлся, а потом позвонил в регистратуру института и…       — Так они тебе всё и выдали.       — Да, там меня послали, но выводы можно сделать. Мэгги не оставила мечту о большой сцене, но продолжает работать официанткой в местном баре.       — Что всё ещё не делает её убийцей, — Рой докурил, затушил сигарету о подошву ботинка и завернул окурок в салфетку. — Законом не запрещено мечтать о чём-то большем.       Чарли изобразил лицом нужную степень согласия, однако его с головой выдали глаза и звук протяжного стона.       — Ты его выслушаешь? — забыв о полицейских отчётах, полюбопытствовал Салливан.       — Разумеется. У меня столько вопросов к нему…       — Спроси заодно про Клода Хьюза.       Райнхольд поперхнулся воздухом. Последнее имя, которое он ожидал услышать из уст своего помощника — имя человека, который был его давней школьной любовью.       — При чём тут Клод? — сдавленно спросил сыщик.       — Чем дольше я рыскал в сети, тем больше вопросов у меня не к Эвану, а к жителям Седоны, — загадочно отозвался Чарли. — Шеф, не смотри так. Ты недооцениваешь современные технологии. Можно много узнать о человеке, посмотрев историю его браузера, отследив его активность в соцсетях и покопавшись в счетах и банковских выписках. Даже данные со смарт-часов — восхитительный источник информации. Двадцать первый век — жизнь каждого как на ладони. Кроме Эвана, по вполне объяснимым причинам.       — Когда ты в последний раз спал? Господи, Чарли, ты хоть понимаешь, сколько законов нарушаешь своими поисками? И наши техники тебе помогают? Что ты им обещал? Луну?       Чарли не пытался скрыть ликование. Проблема Роя в том, что он слишком зациклен на правилах и с большой неохотой их нарушает. Принципиальность Николса не раз играла с ним злые шутки, но непробиваемый характер сломить не так-то просто. Будь это официальное расследование — Райнхольд давно сам бы всё раскопал, а неофициально слишком аккуратничает, расходуя ограниченное время. Некоторым людям чертовски сильно не достаёт гибкости.       — Просто спроси его про Клода, — с нажимом повторил Салливан.       — Почему я должен спрашивать у него, когда ты, очевидно, располагаешь всей информацией?       — Потому что мне ты не поверишь.       — А ему поверю?       — А у тебя есть выбор?       Николс смерил помощника ледяным взглядом. Чарльз кивком предложил ему вернуться в дом.

***

      После встречи с Роем у него не прекращали трястись руки. Клод не мог сосредоточиться ни на чём. Ни на работе, ни на людях, что его окружали. Сердце зашлось и не собиралось возвращаться в норму.       — Ему тут не место, — как заведённый, бормотал Хьюз, десятый раз за день умывая лицо ледяной водой.       Он больше не находил в себе сил закрывать глаза на произошедшее: изрядную их часть он потратил на то, чтобы не сорваться в машине Райнхольда и не ляпнуть ничего, о чём потом мог сильно пожалеть. Прежде ему не было так тяжело находиться рядом с Николсом — вероятно из-за отсутствия мрачной тайны за плечами. Рой часто повторял, что детектора лжи боятся только те, кому есть что скрывать, и лишь спустя много лет до Клода дошёл смысл его слов.       Хуже всего было то, что какая-то часть души хотела позвонить по номеру с визитки, назначить встречу и вывалить всё на Райнхольда. Возможно, он сумеет помочь. Другая часть твердила, что у Роя нет ни одной причины утешать его и говорить, что он ни в чём не виноват. Николс всегда любил правду и презирал лжецов. Вероятно, с годами эта ненависть ко лжи только усилилась.       Однако вид такого собранного, непоколебимого, уверенного в себе Роя никак не выходил из головы. Упрямый внутренний голос твердил: «Ему можно доверять». Отчасти он прав. Если бы Николсу нельзя было доверять, они бы с ним никогда не встречались.       Клод налил в стакан бренди, расплескав добрую половину. Зубы стучали друг об друга. Бутылка — о края стакана. Пульс просто колошматил каждый дюйм покрытой испариной кожи.       Всё началось с Райнхольда.       Хьюз упал в продавленное кресло, едва успев донести бренди до рта. Горло обожгло, но вкуса он не почувствовал.       Всё началось с Райнхольда, и разве не будет справедливо, если Райнхольд со всем разберётся? Николс — частный детектив, услуги которого никогда не будут ему по карману, но, быть может, в память о прошлом он займётся этим делом на добровольных началах?       В глубине души Клод понимал, что занимается самообманом. Всё началось совсем не с Райнхольда.       Всё началось с отца.       О своих предпочтениях Хьюз догадался к концу средней школы, когда поймал себя на том, что в душевых спортивного зала не всегда занят смыванием с тела пота и пыли тренировок. Это стало настоящим ударом, потому что для Джефри Хьюза предпочтительнее был мёртвый сын, нежели сын-гей.       Наверное, поэтому Клод так часто пялился на Роя, когда сталкивался с ним в школьных коридорах. Сначала из простого любопытства, желая посмотреть, как живут те, чьи родители не дают пинка под зад, если ты вдруг не оправдываешь их ожиданий. Затем любопытство сменилось завистью. Райнхольд всё время улыбался, ворковал с друзьями, красился на театральные постановки и за их пределами, а однажды пришёл в школу в юбке в знак протеста, когда его подругу обругали за неизменные джинсы.       Хьюз смотрел, как Рой изящным движением кисти смахивает с плеча прядь тёмных волос и представлял, что бы с ним сделал отец за такое. Однажды Джефри избил его за просмотр мультфильма, который не входил в список разрешённых видеоматериалов. Мать он поколачивал и за меньшее, так что Клод не жаловался, но боялся отца больше всего на свете.       Зависть сменилась гневом. Чувство несправедливости заставляло руки сжиматься в кулаки, а на глаза всё время наворачивались злые слёзы. Райнхольд начал встречаться с капитаном футбольной команды. И нет, они не ходили за ручку и не целовались прямо на крыльце, но о том, что они вместе, знала вся школа. И никто не смел даже косо посмотреть. Рой выглядел довольно нежным и хрупким, но переходить дорогу ему не хотел никто. Николс имел право быть собой, делать, что хочется, и плевать на мнение окружающих.       Гнев превратился в одержимость. В какой-то момент мысли о Райнхольде затмили собой всё вокруг. Клод не ел, мало спал, стал неуравновешенным и озлобленным, начал срываться по пустякам. Последней каплей стало присутствие Роя на одном из соревнований. Николс никогда не интересовался боями и, видимо, пришёл за компанию со старшим братом, но после первого посещения наведывался регулярно. Стало совсем тошно. Хьюз выигрывал одну схватку за другой, пытаясь направить агрессию на противников, однако не мог перестать представлять Николса на месте каждого из них. Зал превратился в клетку, по прутьям которой пускали разряды электрического тока. Источник этого тока невозмутимо сидел на трибуне и таращился прямо на него.       В таком темпе Клод продержался ровно месяц, пока однажды Рой не перестал приходить. Хьюз уже догадывался, что влип, но только тогда осознал, насколько сильно. Боязнь перед отцом резко отошла на второй план, всё стало серым и блёклым.       Через неделю Райнхольд снова переступил порог спортивного зала, и нервы Клода не выдержали. После спарринга он прошёл мимо трибуны и едва заметно задел ребром ладони плечо сидевшего там Роя. Николс ничем себя не выдал, даже глазом не моргнул и досмотрел тренировку до конца, после чего встал и вышел, попрощавшись со всеми. Хьюз никогда не чувствовал себя таким восторженным и в то же время напуганным до усрачки, как в те бесконечные сорок минут, что прятался возле старенького вольво Роя. Они уехали за три мили от города и молчали почти всю дорогу. Клод много раз открывал рот, чтобы сказать, что передумал, и попросить вернуться, и столько же раз захлопывал его. Он мог щелчком пальца вырубить Николса, но чувствовал себя уязвимым и беспомощным.       Когда машина затормозила, Райнхольд заглушил мотор и погасил фары. Салон освещала только луна, выглядывающая из-за туч. Хьюз до боли прикусил губу, стиснул кулаки, вдохнул побольше воздуха и, повернувшись корпусом, резко схватил Роя за грудки и потянул на себя в надежде, что решимости Райнхольда хватит им обоим.       Тем вечером кроме поцелуев ничего не было. Клод постепенно расслаблялся, убаюканный мягкими прикосновениями и тихими разговорами. В животе словно распустили тугой узел, что мешал нормально двигаться.       Одержимость переросла в нежное, волнительное, поглощающее целиком чувство. Хьюз впервые чувствовал себя связанным с другим человеком. Невидимый магнит тянул его к Николсу, вопреки доводам разума. И плевать, что ему приходилось всегда быть настороже: удалять переписки, оглядываться и всматриваться в темноту, выискивая притаившихся в ней наблюдателей. Тогда Клод верил в счастливый финал для себя и Райнхольда.       Всё рухнуло.       И виной тому был только он сам.       В нём пробудилась ревность. Сначала Клод даже не понял этого, списывая раздражение на усталость, однако вскоре ему пришлось посмотреть правде в глаза. Необходимость скрываться тяготила только одного из них. Рой вёл себя так, как вёл до начала отношений. Проводил кучу времени с друзьями, улыбался всем подряд и продолжал общаться с тем футболистом, хоть и утверждал, что между ними всё кончено. Хьюз понимал, что Райнхольд подстраивается под него и с его стороны кощунственно что-то требовать, но ничего не мог с собой поделать. Страхи, едва успевшие задремать, пробудились и обрушились с новой силой, только теперь к ним примешался страх потерять Роя.       Клод не лгал, когда говорил Николсу, что ударил Дьюи из-за подозрений о его осведомлённости. Он лишь умолчал, что помимо этого испытывал жгучую ненависть к Кимси, который не стеснялся висеть на шее Райнхольда, хватать его за локоть и целовать в щеку при встрече. Хьюз едва успевал осаживать себя, чтобы не ревновать ещё и к подругам, однако не мог сказать, что испытывал к ним тёплые чувства.       Вынырнув из глубин прошлого, Клод поднялся, чтобы плеснуть себе ещё бренди. Немного подумав, прихватил с собой бутылку. Воспоминания, которые он старательно хоронил долгие годы, пробились даже сквозь привычный алкогольный дурман. Отупение не приходило. Наоборот, мысли обрели запредельную чёткость, словно он думал о событиях, случившихся только вчера. Это пугало. Хьюз мог поклясться, что память подводила его, и с каждым годом всё чаще. Теперь что-то сковырнуло запекшуюся корку, сковавшую его мозг, и клещами тянуло на поверхность всё, что было под ней спрятано. Сопротивляться не было ни сил, ни желания.       События на ручье Оак-Крик окончательно порвали незримую связь между ним и Роем. Хьюз метался по комнате, не помня себя, прижимая подушку к лицу и отправляя в неё беззвучные крики. Именно в тот момент он понял, что не справится. Его сердце было в больнице, рядом с Райнхольдом, но тело оставалось запертым в родном доме под чутким присмотром отца. Джефри брызгал слюной, выкрикивая, что знал, что так выйдет. Что отпрыск Николса не мог быть нормальным, и теперь весь город поплатился за доверие к нему. Клод никогда не испытывал к отцу столько ненависти, однако даже в тех условиях не сумел набраться храбрости и высказать всё, что думает на самом деле.       — А то, что случилось после, ты тоже предвидел, папа? — ядовито ухмыльнулся Клод, опрокидывая новую порцию алкоголя. — Знал? Знал? Ничерта ты не знал.       С того дня Клод видел Роя лишь мельком и с трудом его узнавал. Потухший взгляд, опущенные плечи, впалые щёки — ему оставалось только молиться, что Райнхольд сумеет выбраться сам и не попросит помощи у него. Наверное, он бы этого не выдержал и разорвался на части. Но тогда Клод ещё мог довольствоваться редкими взорами издалека и хотя бы знал, что Рой жив и относительно здоров. Когда Николс уехал, пришла пустота. Пустота учит ценить то, что на самом деле имеет значение, только берёт за свои уроки слишком большую цену. Одиночество пожирало изнутри, поднимало с постели по ночам и лишало рассудка.       И Клод бы и рад сказать, что именно одиночество толкнуло его к тому, что он в итоге сделал, но это будет ложью. За годы без Николса он научился верить, что рано или поздно тоже сумеет вырваться из Седоны и когда-нибудь сможет жить, не оглядываясь по сторонам.       И однажды у него почти получилось.       Хьюз сумел убедить отца, что если выиграет очередное соревнование, то ему просто необходимо перебраться в город побольше, чтобы продолжать спортивную карьеру. Ему исполнилось двадцать четыре, и это могло стать последним шансом проявить себя. Скрипя зубами, Джефри согласился с доводами.       Его звали Ларс Уоткинс.       — Зовут, — самого себя поправил Клод и едва сдержался, чтобы не заорать в голос. — Зовут Ларс Уоткинс, — повторил он уже тише.       Сборы проходили в Германии. Ларс входил в команду, но сам был из Финикса, и они лишь несколько раз виделись на крупных соревнованиях штата.       Уоткинс ничем не походил на Роя и, видимо, именно этим привлёк внимание Хьюза. Он словно посмотрел на него свежим, взрослым взглядом — и всё закрутилось ещё до того, как они разместились в отеле в незнакомой для себя стране. Клод снова ожил, задышал полной грудью. Роман развивался так стремительно, что уже на третий день соревнований они с Ларсом договорились вместе перебраться в любой город страны, лишь бы подальше от Седоны.       Перед самым отъездом начало происходить нечто странное. Уоткинс практически перестал есть, чем озадачил всю команду и тренеров, но те быстро успокоили себя мыслью, что ему просто не подходит немецкая еда. Клод пытался выведать, что же творится на самом деле, однако Ларс только отмахивался или притворялся, что не расслышал вопроса.       В последний день они пошли в кафе. Уоткинс заявил, что не голоден, и остался ждать снаружи. Хьюз выждал момент, когда все будут заняты едой, и выскользнул за дверь под предлогом, что ему срочно нужно в туалет.       На улице они поругались. Новая счастливая и свободная жизнь стремительно ускользала прямо у него из-под носа. Клод живо представил очередную пучину беспросветного одиночества и не сдержался. Удар пришёлся в ухо. Ларс устоял и только криво усмехнулся, заявив, что вот он и показал своё истинное лицо. Хьюз готов был упасть на колени посреди оживлённой улицы и молить о прощении, однако Уоткинс угрожающе прошипел, что если он сейчас не уберётся, то сделает только хуже.       И Клод убрался. Вернулся за стол и закончил трапезу вместе со всеми, очень надеясь, что из-за скатерти не видно его трясущихся колен.       Ларс сказал, что пока ждал команду, то успел закуситься с толпой футбольных фанатов и пропустить удар. Тренер покачал головой и ответил, что по возвращении займётся вопросом его питания и координации.              На следующий день Уоткинс оглох на то самое ухо. В больнице сказали, что ему опасно лететь с такой травмой.       Ларс остался в Германии, и больше Клод его не видел. Дальнейшая его история достигла Хьюза только спустя неделю. Из уст полицейских.       Вернувшись в отель, Уоткинс начал вести себя странно. Он отправил матери несколько сообщений, что место очень подозрительное и что за ним кто-то следит. Не досидев даже до утра, Ларс отправился в аэропорт, по пути попросив мать кинуть ему немного денег через систему быстрых переводов. Она отправила пятьсот долларов, которые он так и не забрал.       В аэропорту Уоткинс метался, ожидая врача, который разрешит ему перелёт на родину, но его не было на месте. Камеры показали, как Ларс носился по помещению, нигде не останавливаясь дольше минуты. Врач прибыл в девять утра, и сразу пригласил его на приём. Уоткинс скрылся в кабинете, но почти сразу за ним вошёл сотрудник аэропорта, после чего пациент, бросив вещи и документы, сломя голову умчался прочь. Намотав несколько кругов по аэропорту, Ларс выскочил на взлётную полосу, за которой простиралось поле высоких подсолнухов. Преодолев забор, Уоткинс скрылся с камер и исчез.       По официальной версии, укол антибиотика, который Уоткинс получил в больнице, стал причиной редкой аллергической реакции, вызвавшей шизофреническое расстройство, панику и психоз. Однако Клод в это так до конца и не поверил. Аллергия или нет — человек будто растворился в воздухе.       И вот теперь вернулся Рой. Быть может, и Ларс вернётся, раз уж тени прошлого так стремительно заполонили город?       Седона.       Хьюз так и не смог заставить себя уехать. После случившего с Ларсом он всё ждал, когда копы выяснят, кто на самом деле ударил исчезнувшего человека, и выдвинут ему обвинения. Копилка страхов пополнилась и грозила лопнуть у него в голове. Хотелось спрятаться от мира и от самого себя в этом мире, пусть и платить за это пришлось жалким подобием жизни в ненавистном месте.       Рой вернулся. Его возвращение стало одновременно глотком свежего воздуха и удушливой петлёй на шее. Если Райнхольд начнёт копаться в прошлом, рано или поздно обнаружит и этот его секрет. Возможно, так будет лучше. Николс посмотрит на всё незамыленным трезвым взглядом и выдаст ответ на вопрос, который мучает его почти семь лет: что случилось с Ларсом и куда тот делся? Осталось только понять, сохранилось ли в нём хоть сколько-то мужества, чтобы услышать эту правду.       По телу прошла волна странной вибрации. Клод несколько раз моргнул, удивлённо посмотрев на опустевший бокал, зажатый в руке. Когда он стал столько пить? Наверное, в тот же день, когда окончательно завязал со спортом. Рухнул последний оплот, связывающий его с реальностью, и всё покатилось в бездну. По настоянию отца Хьюз даже женился, но та женщина долго не выдержала. Пьющий, замкнутый, часто агрессивный, раздавленный жизнью мужик отвратит кого угодно. Кроме его матери, по всей видимости. Впрочем, один раз она пыталась сбежать от Джефри, но тот нашёл её и избил так, что несчастная до сих пор хромает на одну ногу и с трудом шевелит кистями. Клод ненавидел себя за то, что превращается в копию отца, но процесс был запущен и остановить его не представлялось возможным.       Лишь те несколько минут в машине Райнхольда он будто снова был подростком, у которого впереди вся жизнь, а рядом есть тот, кто понимает и принимает его таким, какой есть.       Иллюзия почти сразу разбилась о непробиваемое лицо Роя, но за те короткие мгновения Клод был искренне ему признателен.       Николс стал прямым доказательством, что лучшее, что может подарить своим жителям Седона — это вышвырнуть их вон. Райнхольд не был похож на счастливого человека, но и сломленным он тоже не казался. Обычный уверенный в себе человек, сделавший свою особенность своим козырем. Да, Хьюз ещё несколько лет назад нашёл профиль Роя на фейсбуке и солжет, если скажет, что ни разу не ностальгировал на его фотки. Одержимость уже не была такой острой, но её отголоски ещё пробивались сквозь пыльную призму времени. Наверное, в жизни каждого присутствует человек, который навсегда. Можно топить воспоминания, замещать его кем-то другим и миллион раз мысленно похоронить прошлое, но в момент, когда ты меньше всего этого ждёшь, оно внезапно просыпается и тянет тебя погрузиться в его пучины.       Клод устал. Устал по большей части от себя самого. От своей лжи, трусости и лицемерия. Оправдания, что многие живут точно так же, перестали работать несколько лет назад. Никто так не живёт. Бросив первую любовь на растерзание разъярённой толпы, а вторую — в чужой стране с травмой, которую сам же и нанёс. Покрываясь коростой самообмана и сознавая, что тошнит от собственного отражения в зеркале. Никому он такой жизни и не желал.       Хьюз приподнялся, чтобы вытащить телефон из кармана.       Несколько пропущенных от отца, пара сообщений с работы и ни звонка от того, от кого он хотел бы видеть вызов.       Равнодушие Роя убивало. Клод признал, что чего-то ждал от их встречи.       Идиот.       После того, как смеялся над ним в баре, сидя в безопасности среди таких же отбросов, как и он сам? На что он рассчитывал? Райнхольд очень вряд ли мог радушно распахнуть объятия и заверить, что понимает, почему он так себя вёл. Он всегда так себя ведёт на публике. Чёртов клоун. Однако Рой больше не тот всепонимающий и всепрощающий мальчишка, ослеплённый чувствами.       — Кого ты обманываешь? — ехидно полюбопытствовал Хьюз у самого себя. — Никогда он таким не был.       Понимающий и прощающий — да. Но ослеплённый — это про кого угодно, только не про Николса. Каким бы восторженным и мечтательным он ни казался, разум его оставался чист. Клод это понял в момент, когда — первый и последний раз — замахнулся на него во время ссоры. Рой остановил удар одним взглядом. Рука повисла в воздухе, после чего безвольно опустилась. Райнхольд даже голос не повысил, чтобы доходчиво объяснить, что он так с собой обращаться не позволит. Хьюз готов был провалиться сквозь землю от стыда, и вместе с тем сердце его зашлось от восхищения. Клод подумал, что если бы он или его мать имели хотя бы сотую долю смелости Роя, то давно бы справились с гнётом отца и были счастливы.       Комок его чувств к Николсу сложно описать. В него так и остались вплетены любопытство, зависть, гнев, восхищение и вожделение. Когда нечто такое сложное и запутанное врезается в ледяную стену — это больно. Всё это время Рой двигался дальше, тогда как он, предприняв одну жалкую попытку вырваться, остался на том же месте. Райнхольду не было нужды зацикливаться на ком-то одном — у него имелось целое море возможностей. Хьюз не видел в профиле Николса других мужчин, но всё же он довольствовался лишь рабочим аккаунтом, тогда как личный был скрыт, а он так и не нашёл в себе смелости отправить запрос в друзья.       Клод опустил голову и уставился на масляное пятно на груди, после чего со злостью ударил себя по животу.       Рой обожал его тело. Наверное, никто и никогда так сильно не восторгался его объёмами, не загорался от вида массивных ляжек и не пожирал глазами каждый дюйм кожи. Ларс был примерно его комплекции, и вместе они напоминали два столкнувшихся шара для боулинга.       От Хьюза не укрылось мелькнувшее во взгляде Райнхольда разочарование. Клод всегда был полным, но спорт позволял оставаться подтянутым, а теперь он превратился в обычного жирдяя. Ему даже тридцати нет, а он омерзителен самому себе. Из-за алкоголя в глазах поселилась сетка капилляров, благодаря сигаретам он не может переносить вес собственного тела дольше десяти минут, прежде чем начинается одышка. Зубы пожелтели и часть из них выпала, оставив после себя зияющие дыры в некогда белоснежной улыбке. Волосы заметно поредели, и он стоит в шаге от того, чтобы начать бриться налысо.       А Николс прекрасен. Густая шевелюра лоснится здоровьем. На загорелой коже — ни морщинки. Ухоженные руки, тонкий парфюм. Рой выглядел непростительно чистым, тогда как он так и не сумел отмыться от грязи.       Впервые с тех пор, как город потрясла новость о самоубийстве Авроры Мортон, Клод понял, что она чувствовала, когда достигла глубин отчаяния.       Только вот он не Аврора. Ему не хватит смелости покончить со всем несколькими взмахами лезвия. И что-то внутри подсказывало — не ему одному. Этот проклятый город пленил точно больше одного человека.       — Ты не можешь винить Роя за то, что у него получилось вырваться.       Он наоборот должен радоваться, что Николс не сгинул в незнакомом городе, сумел встать на ноги и не обязан думать о том, что до конца жизни будет платить за полуразрушенный дом, находиться внутри которого ему невыносимо. Радоваться… Хьюз уже не помнит, когда радовался в последний раз.       В воздухе повисло что-то недоброе. Жизнь города разделилась на до и после событий на ручье Оак-Крик. Клод не уверен, что способен объяснить этот вывод хотя бы самому себе, но инстинктивно верил в свою правоту. Они уснули ночью семнадцатого июля две тысячи пятнадцатого года одними людьми, а утром восемнадцатого проснулись совсем другими. И никто так и не понял, что произошло, потому что все смотрели в другую сторону. Местные были так заняты попытками вычислить убийцу, что упустили момент, когда Седона превратилась в город-призрак. Возможно, это зло он взял с собой на сборы в Германию, и оно же сгубило Ларса.       — Не неси чушь, — фыркнул он себе под нос, поднимаясь за второй бутылкой бренди.       Если бы десять лет назад кто-то сказал, что он будет глушить вторую бутылку ещё до ланча, Клод бы рассмеялся ему в лицо. Сейчас ему совсем не до смеха. Ему больше ничто не смешно. Близость Роя, ощущение чего-то неотвратимого, пробуждение стольких воспоминаний — ему необходимо заглушить это всё, чтобы не спятить окончательно.       Немного утешало, что он не один подавлен появлением Райнхольда.       Мэгги сейчас, возможно, ещё хуже.       Или нет. Сложно сравнивать совершенно разные психозы.       Однако то, что Седона воет, пытаясь выдворить со своих улиц частного детектива, отрицать попросту глупо. И если раньше Клод считал, что ненависть местных вызвана исключительно массовыми смертями, то теперь начал в этом сомневаться. Возможно, это попытка проецировать себя на других, или он совершенно прав: он боится Роя из-за способности вытащить на свет мрачные тайны, а следовательно, остальные опасаются того же самого.       Внезапно Хьюз понял, что почти ничего не знает о людях, с которыми всю свою жизнь ходил по одним и тем же улицам. Никто не помог им с мамой, хотя все знали, что за человек Джефри. Соседи слышали их крики, видели их разбитые лица, но никто — ни одна живая душа — и пальцем не пошевелила, чтобы это остановить. При этом они все улыбались при встрече, уводя взгляды в сторону.       Хорошо, он слегка лукавит. Рой. Рой пытался это остановить. Но что толку было в его отце-шерифе, когда этот шериф был лучшим другом тирана? За спиной Грэга Джефри поносил Райнхольда, обзывал пидором и шизофреником, но в глаза говорил, какой Николс-старший прекрасный отец, воспитавший двоих удивительных сыновей.       В крошечном городе почти ничего нельзя утаить. Слухи распространяются с такой скоростью, что иногда кажется, будто ты лично проговорил в рупор все свои тайны. Однако — он опять судит по себе — похоже, что кое-что всё же остаётся за кадром. Вероятно, им всем просто жизненно необходимо присутствие детектора лжи, чтобы, наконец, освободиться от груза секретов.       Поднявшись на второй этаж, Клод поставил бокал на стол, а сам прошёл к стене, на которой висела картина со спрятанным за ней сейфом. Шифр — день исчезновения Ларса.       Достав револьвер и загрузив патроны в барабан, Хьюз вернулся за стол и плюхнулся на стул.       — Я только попробую, — пробормотал он, засовывая дуло себе в рот.       В металлическом холоде ощущалась не только физическая, но и эмоциональная боль. Словно демоны, с которыми он перестал бороться, внезапно все разом пошли в атаку, решив разорвать его на куски.       Хотелось понять, о чём он мог подумать за секунду до смерти. Всю жизнь прожил с погаными мыслями, а умирать хотелось с чистыми.       В воздухе висел неприятный запах перегара и отчаяния. Мозг напоминал барабан, раскатывающий глухие звуки страха и сожаления.       Каждая секунда казалась вечностью. Сердце колотилось всё быстрее. Клод зажмурился. С рукоятки револьвера уже капала влага — от напряжённой руки, что её сжимала.       Что-то с хрустальным звоном раскололось у него в груди. Клод медленно опустил оружие на стол. Изо рта текла слюна и его передёрнуло от её вида.       А потом голос, знакомый и незнакомый одновременно позвал его откуда-то с другой стороны реальности. Хьюз не сумел бы объяснить себе это чувство, даже если бы получилось с головой нырнуть в глубины собственного разума. Яркая вспышка надежды, такая тёплая, что от неё сделалось почти больно, расцвела в закостеневшем сердце.       Ларс жив.       На самом деле он никогда не переставал в это верить.       Клод прочитал кучу статей про таинственные исчезновения людей и счастливые возвращения. Правда, это происходило через день или два, мало кто вернулся спустя семь лет, но раз у кого-то получилось пропасть на ровном месте и явиться во плоти, значит, это в принципе возможно. В какую бы дыру ни провалился Уоткинс, из неё должен быть выход.       Хьюз не питал наивных надежд на примирение. Всё же именно он виноват в том, что Ларс остался в Германии. Просто ему требовалось снять с шеи хотя бы часть груза.       Поздно извиняться как перед Уоткинсом, так и перед Николсом.       Рой…       Неожиданный вопрос заставил волосы на затылке шевельнуться. Искренность Райнхольда в прошлом не давала усомниться в его намерениях. Однако сейчас, спустя десять лет, на улицы Седоны вернулся совсем не тот Рой.       А как понять, что лжёт тот, кто слышит ложь в голосах других людей?

***

      Когда силы закончились, Ларс рухнул на колени и завыл. Равнодушное безмолвное пространство ответило гулкой вибрацией.       Он знал, что провалился в проклятую кроличью нору, но так и не сумел понять, за что ему это.       Чья-то жестокая рука просто схватила его за загривок и вышвырнула за пределы нормальной реальности.       Возможно, он впал в кому и так выглядит мир по ту сторону закрытых век.       Возможно, это ад и мучения продлятся вечность.       Уоткинс не считал, что заслужил агонию. Да, иногда он был не в себе из-за странных приступов, но это же не повод отправлять его прямиком в котёл?       Разве смерть может быть такой?       Ветер завывал между рядами ярко-жёлтых цветков, придавая им зловещий вид. Тут и там появлялись трещины, из которых сочился белоснежный свет, излучающий диковинные флюиды.       Эти трещины росли, превращаясь в воронки и вокруг них всё бушевало — оторванные от земли стебли подсолнухов поднимались в воздух вместе с семенами. Внутри разломов мелькали размытые образы: неясные фигуры, обрывки событий из параллельных реальностей, звуки, которые нельзя уловить, но которые пробирались прямиком в разум.       Внутри него боролись страх и желание покончить со всем. Расколоться также, как поверхность земли. Ларс уже не помнил, сколько раз принимал решение сдаться, и сколько раз отбрасывал его в сторону.       — Кло-о-од!       Он толком не понимал, зачем продолжает звать Клода. Ларс не чувствовал времени, но догадывался, что провёл в заточении достаточно долго. Год, два, может, десять лет. Его наверняка уже официально объявили мёртвым и организовали место на кладбище.       Если его похоронили и смирились — значит, он действительно мёртв.       Глупая бессмысленная надежда, что кто-то не смог это принять и продолжает ждать его. Они с Хьюзом так и не помирились, и у него нет никаких причин надеяться на его возвращение.       Но сердце противилось доводам разума. Наивный орган никак не желал расставаться с верой. Потому что инстинктивно Ларс понимал: вера — единственное, что не даёт ему раствориться в непроглядном безликом нигде.       Поднявшись на ноги, Уоткинс приготовился к новому кругу.       Спорт учил его быть стойким, выносливым и никогда не сдаваться. Возможно, прямо сейчас это пророщенное семя упрямства и играло с ним злую шутку, изматывая и терзая, однако Ларс ничего не мог с собой поделать.       Шаг перешёл на сбивчивый бег.       Мысли против воли устремились к тем, кто запер его тут. Уоткинс плохо помнил свой последний день в нормальном мире. Ухо болело, он почти ничего не слышал, но словно по команде активизировались другие органы чувств. Зрение, обоняние, интуиция. И каждый из них истошно вопил, что что-то не так. Что-то изменилось. Цвета, запахи, изображения — Ларс ни за что не смог бы объяснить, как должно быть, но был уверен, что сейчас не правильно.       И допустил ошибку. Запаниковал. Взгляды прохожих наполнились угрозой. Стены аэропорта превратились в сжимающиеся бетонные плиты. Люди неслись ему навстречу безликими тенями и внезапно Уоткинс понял: их стало слишком много, этих мешающих пройти, сверлящих его стальным взором призраков. Дата в телефоне притягивала внимание, и вместе с тем ему хотелось выть, глядя на неё. Чутьё подсказывало: его не должно быть тут. Не в этот день.       Ларс никогда не задумывался о природе своих видений. Всю жизнь он считал себя обычным парнем. Но перед самым провалом, Уоткинс вдруг понял: это не игра света и воображения. Было в его голове нечто особенное и именно это привлекло внимание того, кто решил избавиться от него.       Беглец споткнулся и снова рухнул на колени.       Внезапно вспомнился один эпизод. В Германии они с Клодом гуляли по парку, когда выдался свободный вечер. Опавшая листва шуршала под ногами, тёплый ветер обдувал со всех сторон.       На лавочке сидел пожилой мужчина в клетчатой жилетке, а напротив него устроилась девочка с синей чёлкой.       Они играли в шахматы.       Ларс не понял, что его так поразило. Он застыл посреди тропы и уставился на парочку так, словно движениями фигур они двигали тектонические плиты. Клод что-то спросил, но Уоткинс будто забыл английский.       — Хочешь поиграть? — нарочито небрежным тоном поинтересовался Хьюз. — Не знал, что ты умеешь.       Ларс несколько раз моргнул, не сразу уловив смысл его слов. Клод старался говорить твёрдо, но внезапно сделал нечто, совершенно ему несвойственное: встал между ним и парой игроков, славно пытаясь от чего-то защитить.       — Я не умею, — пересохшими губами признался Уоткинс.       Хьюз потянул его за руку. Ларс бросил взгляд на скамью. Старик, не моргая, смотрел прямо на него. От этого пронизывающего ледяного взора сразу сделалось не по себе. Словно все льды Антарктики сконцентрировались в этих прозрачных глазах. Внезапно к играм в гляделки присоединилась девочка с синей чёлкой. Её губ коснулась лёгкая улыбка. Насквозь пронизанная печалью.       Сердце Уоткинса ушло в пятки. Ощущение простирающейся под ногами бездны появилось именно тогда. И так и не отпустило до самого исчезновения. Не в силах объяснить тревогу даже самому себе, Ларс замкнулся и попытался отстраниться от других. Отстраниться от Клода. Тогда Уоткинс наивно полагал, будто у него есть время. Сборы закончатся, он вернётся домой, всё как следует обдумает и поговорит с Хьюзом нормально.       Кто же знал, что спустя полторы недели они расстанутся навсегда?       Остановившись посреди поля высоких подсолнухов, Ларс смотрел в безжизненное небо и думал.       Почему-то захотелось сыграть в шахматы.