Обстоятельства смерти

      Список подозреваемых:       Эван Джейкобс       Тревор Дин       Юстус Крофтон       — Жил-был мужчина, — с улыбкой сказала Франсуаза, — и ему совершенно не везло в любви.       Эван плотнее прижался к матери. В бархатном свете настольной лампы она казалась кем-то мистическим. Волшебным и недосягаемым. Мягкий голос обволакивал, успокаивал, наполнял голову приятной тяжестью, но мальчик изо всех сил боролся со сном. Он слишком любил сказки, чтобы позволить себе пропустить даже слово.       — Однажды он встретил старика, читающего в свете луны Книгу Мёртвых, и спросил, когда же у него получится встретить свою избранницу.       — Книгу Мёртвых? — эхом переспросил Эван, округлив глаза и открыв рот. — Он что, собирался искать свою любовь в мире духов?       — Это… — Франсуаза задумалась над ответом. — Это книга, которая наиболее подробно описывает все этапы и состояния, что проходит человеческое сознание с момента рождения и до следующего воплощения в новой форме.       — Понял.       Женщина печально улыбнулась. По лицу ребёнка было ясно: ничего он не понял. Уши Эвана покраснели от смущения. Он не любил чего-то не понимать.       Нарушение интеллектуальных способностей — такой диагноз поставили её сыну. Франсуаза была с этим в корне не согласна, но смирилась, решив, что врачам виднее. Им всегда виднее. Это вовсе не означает, что они всегда правы, но иногда бороться нет смысла и приходится идти на уступки.       Поэтому Эван не пойдёт в школу в этом году вместе со сверстниками, но он пока об этом не знает. Она просто не может ему сказать.       — Старик поведал ему, — выговорила женщина, чмокнув сына в лоб, — о красной нити судьбы.       И без того большие глаза мальчика стали огромными. Любопытство искрило ярче самого солнца. Эван жадно вцепился взглядом в текст раскрытой книги. Он не умел читать. При этом понимал куда больше слов, чем понимали люди его возраста, однако школьной комиссии оказалось важнее умение работать с письменным текстом.       Материнское сердце обливалось кровью. Эван пока слишком мал, чтобы сознавать, насколько тяжело отличаться от других, но рано или поздно должен будет осознать. Франсуаза очень хорошо помнила косые взгляды, покручивание пальцем у виска и обидные слова, врезающиеся в спину. Меньше всего на свете она бы хотела того же для сына.       — Почему красная? — выдал мальчик, вцепившись пальцами в запястье матери. — Красная, как кровь?       — Скорее, как сердце, — ей не хотелось, чтобы Эван думал о крови. Он боялся крови. — Нить, оплетающая мизинцы, связывает двух людей, предназначенных друг другу. Она может путаться, удлиняться, уменьшаться, но никогда не рвётся.       — Где моя такая? — мальчик вытянул ладошки и придирчиво осмотрел мизинцы. — И твоя?       — Эти нити нельзя увидеть, — проговорила Франсуаза, — их можно только почувствовать.       Эван недоверчиво сощурился, цокнув языком. Он честно пытался прислушаться к себе, но никакой невидимой связи не ощущал. Почему-то захотелось плакать. Мальчик уже надул и без того пухлые губы, но мягкая улыбка матери накрыла тёплым успокаивающим пледом.       — Тот человек нашёл свою судьбу? — выговорил Эван, бегая глазами по тексту. Слева направо, справа налево, снизу вверх и сверху вниз. Он не мог понять, почему буквы разбегаются и не хотят складываться в слова, как делают это, если читает кто-то взрослый. — В Книге Мёртвых?       — Старик признался, что судьба уже свела его с одной девушкой, — кивнула рассказчица, — только на момент их разговора ей было всего три года.       Мальчик удивлённо ахнул, не в силах представить, как такая крошка может полюбить взрослого мужчину.       — Они поженились спустя четырнадцать лет, — торопливо закончила Франсуаза. — Когда девочка выросла и смогла стать невестой.       — А если бы он умер? — внезапно выпалил Эван. — Мужчина же был уже взрослым. Что, если бы он её не дождался? Ей бы дали нового человека?       — Вероятно, они бы всё равно встретились, только уже в следующей жизни.       — У вас с папой тоже есть такая красная нить? — мальчик опустил взгляд на руки матери.       — Конечно, — Франсуаза постаралась не говорить это слишком быстро, но голос предательски дрогнул.       — Как ты это поняла? Где доказательства?       — Доказательство нашей с отцом связи — это ты, — она отложила книгу в сторону и погладила сына по соломенным волосам.       — А если мой человек меня не дождётся? — заволновался Эван. — Встретит кого-то другого и не поймёт, что я тот, с кем он связан?       — Люди ошибаются, — мягко произнесла Франсуаза, — встречаются с другими, строят отношения и расходятся, но в итоге красная нить всё равно приведёт к тому единственному человеку, с которым они по-настоящему связаны судьбой. Место, время и расстояния не важны.       — Не хочу быть старым и связанным с малышкой, — упрямо надул губы мальчик. — Моей судьбе пора срочно родиться, если она ещё этого не сделала.       За окном раздался взрыв. Эван испуганно сжался, крепко зажмурившись. Громкие хлопки создавали ощущение, что стены его комнаты пришли в движение, а потолок вот-вот рухнет им на головы. От страха он всё же заревел, громко, до хрипоты. Ему казалось, что за окном рушится мир.       — Всё хорошо, — обвив его в кольцо рук, шептала Франсуаза, — это просто салют. Помнишь, ты такой видел на Рождество?       — Салют? — сипло переспросил мальчик, шмыгнув носом. Чудовищные звуки прекратились, словно их и не было, но в воздухе ещё остались почти незаметные колебания. — Сейчас не Рождество.       — Некоторые люди запускают салюты по каким-то большим праздникам.       — И какой сегодня праздник?       — Завтра схожу к соседям и узнаю, — пообещала женщина.       Франсуаза чмокнула сына в щеку и невесомо пощекотала. Звонкий смех прорезал пространство. Миссис Джейкобс отвлекала сына как могла, лишь бы он не заметил крошечную трещину на потолке. Салюты такие не оставляют.       На следующий день Франсуаза выяснила, что салют запускался в честь рождения второго сына в семье шерифа Николса.       Семнадцатого июля тысяча девятьсот девяносто седьмого года на свет появился Рой-Райнхольд Алистер Николс.       Давно она столько не плакала.

***

      — Доброе утро, шеф! — радостно прокричал в трубку Чарли. — Как отпуск?       Райнхольд не без труда разлепил веки. Десять утра. В Нью-Йорке уже полдень. Чарльз Салливан сроду не приходил в офис раньше двух. Точнее, номинально он был в офисе — где-то на его просторах, но к работе не притрагивался, занимаясь распитием кофе, собиранием последних новостей — читай, сплетен — и просто разглядыванием вида из окна, который наверняка знал наизусть.       Голос подчиненного зелёными вспышками рябил перед глазами, отдаваясь восхитительной смесью зубной и головной боли.       Рой напрягся, чтобы вспомнить, о чём его спрашивали. Как отпуск? На груди расцвёл синяк, а в носу всё ещё стоит запах пива. К тому же он проторчал на парковке почти шесть часов, дожидаясь приезда аварийной службы, и уже почти начал жалеть самого себя.       — Нормально, — выдохнул Рой, не собираясь делиться подробностями.       — Я нашёл то, что ты просил, — с изумрудной гордостью отчитался помощник.       — Правда? — сон как рукой сняло.       — Эван Джеймс Джейкобс родился восемнадцатого февраля тысяча девятьсот девяносто первого года.       — Это я и так знал, — слукавил Райнхольд. Он понятия не имел, когда родился Эван, но считал это абсолютно бесполезной информацией.       — Первую работу он написал в психушке!       — Что?       Раздражающая манера говорить не по порядку отозвалась скрипом челюсти. Рой любил тех, кто изъяснялся коротко и по делу, а Чарли терпел только потому, что сложно не терпеть родственника одного из учредителей агентства, на которое работаешь.       — Книги. Он писатель! Писатель, который не умеет читать!       — Что? — снова повторил Николс, пытаясь хотя бы мысленно упорядочить речь собеседника.       — Элен Смит — это Эван Джейкобс.       Первое имя, скорее всего, авторский псевдоним. Райнхольд предпринял попытку вспомнить что-нибудь из её творчества, но быстро сдался. Любовь к книгам он похоронил в родном городе много лет назад.       — Вышли мне…       — Он надиктовал первый рассказ санитарке, — отказался передавать информацию сухим файлом и принялся говорить с ещё большим энтузиазмом Чарли. — Представляешь? Я представляю. Смирительная рубашка, запах лекарств, белые стены. Перепуганная сотрудница клиники с трясущимися от напряжения руками пытается не пропустить ни строчки, дабы не вызвать гнев пациента. Да про это можно отдельную книгу написать!       — Так-так, — сдался Рой. — Что там с рассказом?       — Она отнесла в издательство. Первый тираж раскупили за неделю! Не уверен, что люди интересовались самим текстом, там куда занимательнее история автора. Имя так и не раскрыли, но биографию переписали практически слово в слово. Обвинение в убийстве, психушка, неумение писать самостоятельно. Смерть родителей.       — Что он пишет?       — Я почитал описания некоторых работ. В основном, романы.       — Любовные? — уточнил Райнхольд.       — А бывают ещё какие-то?       Приключенческие, детективные, монументальные, философские, психологические…       — Наверное, — кисло выговорил Николс.       — Я связался с его агентом, — самодовольно выпалил Чарли. — Очень милая девушка, между прочим.       Уж что-что, а добывать информацию этот парень умел. Ушлый, беспринципный, скользкий, Салливан напоминал въедливого клеща, которому проще отдать, что попросит, нежели отлепить от себя. Впрочем, без природного обаяния и умения находить общий язык со всеми тут тоже не обошлось.       — Отличная работа, — похвалил Рой.       И почти сразу сокрушенно выдохнул. Напрасно сыщик ждал подробностей об агенте: в трубке послышался какой-то треск, сдавленный крик, а потом беседа в очередной раз сделала крутой поворот:       — У Эвана нет мобильника, — так, словно у Эвана не было физической оболочки, проговорил помощник. — И компьютера. Он так и продолжает писать, надиктовывая текст своим ассистентам.       — Я знаю минимум три программы с голосовым набором текста, — с сомнением протянул Райнхольд.       — Да, но ему это не подходит. Мужик сводит с ума собственное издательство и редакторов. Но их нервы с лихвой окупаются. «Тому, кто меня не любит» перевели аж на шесть языков.       — «Тому, кто меня не любит»? — переспросил Райнхольд. Он бы вряд ли купил книгу с таким названием, несмотря на увлекательную биографию автора. От заголовка так и веяло розовыми соплями.       — Я купил коллекционное издание последней работы. Оставлю на столе, приедешь — прочитаешь.       Не прочитаю.       — Адрес его ты, случайно, не узнал?       — Родился и вырос в Седоне…       — Да это я и так знаю!       — Не кричи на меня, шеф.       — Я не кричал!       — Ты всё ещё кричишь.       — Чёрт, прости, — Райнхольд устало провёл рукой по лицу. — Не выспался, наверное.       — Родился и вырос в Седоне, — моментально забыл обиду Чарли. — Два года пролежал в стационаре в Кайенте. О, ему диагностировали затяжную депрессию, вызванную смертью матери.       — Ты и медицинскую карту его раскопал? — ахнул Рой. — Как? А, впрочем, не надо. Не отвечай. Я не готов с утра считать количество лет, которые тебе придётся провести в тюрьме.       — После выписки переехал в Сидней, — помощник ловко пропустил замечание мимо ушей. — Там какое-то время посещал психолога, писал свои романы, женился, развёлся и уехал в Вашингтон.       — Женился?       Почему-то именно этот факт показался самым странным в истории Эвана Джейкобса.       — Она настоящая красотка! Клэр Моллой, двадцать девять лет, модель, так… — на фоне зашелестели бумаги. Видно, Чарли делал для себя заметки и сверялся с написанным. — После развода осталась в Сиднее.       — А сам Эван всё ещё живёт в Вашингтоне?       — Агент утверждает, что да. Только она не видела его несколько недель и страшно волнуется.       — Что? Почему ты сразу не сказал?!       — Громкость, шеф.       — Почему ты сразу не сказал? — сквозь зубы процедил Райнхольд.       — Я же по порядку рассказываю.       Вовсе нет.       — Кто может знать, где он сейчас?       — Последним с ним говорил ты, получается. Он не сказал, куда собирается?       — Если бы сказал, я бы не спрашивал.       — И то верно.       — Заявление о пропаже было?       — Нет. Джейкобс в начале лета сдал последний роман и предупредил издательство, что берёт паузу. Только он уволил всех ассистентов и отказался от услуг клининг-компании, которая сотрудничала с ним три года. Агент говорит, что у неё плохое предчувствие.       — Предчувствия к материалам дела не прикрепляются.       — И напрасно! Чутьё, шеф, очень полезная штука. Я заказал астральную карту этого Эвана.       — Что ты сделал?       — Астральную карту. Или натальную… Да, натальную. В общем, мне сделали его гороскоп.       — Зачем? — Рой притянул к себе покрывало и принялся грызть его край.       — Чтобы лучше его понять. Ты же поручил мне поиск информации.       Я поручал что угодно, только не персональный гороскоп Эвана Джейкобса.       — Астрология не подтверждена наукой.       — Ему прописана встреча с судьбой! — Чарли снова не заметил сарказм в голосе слушателя. — Как раз этим летом. И болезнь. Чёрт, как печально. Но он же и так слегка того, может, гороскоп имел в виду эту болезнь?       — Не проникайся подозреваемым, — попросил Райнхольд, не очень надеясь быть услышанным.       — Он — февральская Рыба.       М-м-м…       — Лосось?       — Да нет же! По гороскопу Рыба. Мечтательный и рассеянный, творческий и интуитивный. Всё сходится!       А, так вот как называется человек, который однажды вышел на улицу голышом, едва не став причиной инсульта пожилой соседки. Эвана уже тогда чуть не упекли в лечебницу. Возможно, стоило.       — А ты у нас Рак, — продолжил вещать Чарли.       И тебя туда же.       — Вы имеете все шансы на гармоничные отношения в любых сферах, в том числе и любви. Между вами может возникнуть интуитивное притяжение, позволяющее обходить стороной споры и решать вопросы мирно.       Прошу тебя, замолчи. Прямо сейчас закрой свой рот.       — Как это связано с его поисками? — стараясь не повышать больше голос, спросил Райнхольд. — Кредитные карты, штрафы за неправильную парковку, бронирование номеров в гостиницах и любые другие реальные следы его существования всё же выглядят надёжнее гороскопа.       — Притяжение, шеф! — золотистым тоном победителя прокричал Чарли. — Работы Эвана буквально пропитаны темой красных нитей судьбы. Он пишет о людях, связанных между собой на духовном уровне. Кармические отношения, берущие начало в прошлых жизнях — разве это не трогательно?       Какое. Отношение. Это. Имеет. Ко. Мне? Мать твою! И нет. Это вообще не трогательно.       С некоторыми людьми сложно разговаривать. Разговаривать с Чарли — просто невыносимо. Как отчёт о проделанной работе свернулся к теме натальных карт, астрологии и нитей судьбы? Рассуждения, основанные на эзотерических учениях — последнее, что он ожидал услышать этим утром.       — И смерти.       — Что? — не сразу разобрал последнее слово Рой.       — Его работы пропитаны темой красных нитей судьбы и смерти, — терпеливо повторил помощник.       — Ты же только описания прочитал.       — И рецензии. «Мрачно. Мощно. Эта история разбила мне сердце!» И всякое такое.       — Сделаешь кое-что для меня?       — Что угодно, шеф.       — Никогда. Ни при каких обстоятельствах не читай книги Эвана Джейкобса.       — Элен Смит, — поправил Чарли.       — И её тоже не читай.       — Будет сделано!       Райнхольд выплюнул покрывало и покачал головой. Не надо было уметь различать ложь по голосу, чтобы понять, что Чарли, как только повесит трубку, первым же делом ознакомится с романом Элен Смит.       — Но как интересно… — протянул помощник.       — Нужно найти Эвана, а не становиться его фанатом.       — У него нет кредитных карт, телефона и машины, — флегматично отозвался Чарли, — нет живых родственников, а с коллегами и бывшей женой он оборвал все связи. Либо он сам тебя найдёт, либо вы так и не встретитесь. Но какой мужик, скажи? Загадочный, обвинённый в убийстве, фонтанирующий своими историями…       — В убийствах, — быстро перебил поток восхищённой речи Райнхольд. — Оно было не одно.       — Не способный читать и писать, — не перебился Чарли. — Пугающийся крови, но описывающий её в текстах.       — Откуда ты знаешь, что он боится крови?       — Агент рассказала. Эван в начале лета анализы сдавал, так его вшестером держали.       — Она с ним и в клинику ходила?       — Так они жили вместе. Встречались, наверное.       — Вот. О. Чём. Стоит. Рассказывать.       — Я свечку не держал, — насупился Чарли. — Возможно, она была для него сиделкой. Бытовым инвалидам сложно жить в одиночестве. К тому же, она сообщила, что Эван временами пропадал. Лаура считает, он встречался с кем-то, о ком не хотел говорить. Любовница? Я думал об этом. Помнишь тот случай, когда к нам обратился мужик, у которого была любовница? От любовниц одни неприятности. Хотя Эван уже развёлся, а отношения с Лаурой пока не подтверждены…       Случай, описанный Чарли, подходил примерно восьмидесяти процентам случаев в их агентстве, а добавить подробностей помощник не удосужился. Повысило ли это градус дружелюбия в Райнхольде? Отнюдь.       — Что показали анализы? — боясь, что Чарли успел забыть об этой части разговора, торопливо перебил сыщик.       — Это медицинская тайна!       — Депрессия — тоже медицинская тайна.       — Я не смог выяснить, — вынужденно признал помощник посеревшим голосом. — Эван обследовался в частной клинике, и никто из сотрудников не захотел рисковать работой. Но агент сказала, что после того, как Джейкобсу передали конверт, тот заперся в кабинете и не выходил двое суток. А потом Эван исчез. Наверное, узнал что-то плохое… Болезнь! Всё, как сказали прогнозы! Но…       Возражать и напоминать, что прогнозировать кому бы то ни было болезнь — самое простое занятие в мире, не нашлось ни сил, ни желания. Люди болеют. Постоянно. Это всё равно что выйти на улицу в ливень и заявить, что будет дождь.       — У матери Эвана было редкое заболевание крови, — снова нашёл способ удивить слушателя Чарли. — Может, он поэтому так её боится?       Райнхольд бросил взгляд на снимки, которые ещё ночью разложил на журнальном столике. Крови там было предостаточно. Какая-то часть его собственной осталась запечатлена на тех фото. Мог человек с гемофобией устроить нечто подобное? Рой крови не боялся, но не мог сказать, что смотрит на неё без содрогания.       Шрамы на спине заныли, словно почувствовали, что он думает о дне, когда их получил. Рой дёрнул плечом, пытаясь отмахнуться от фантомных болей.       — Какое заболевание? — не стал вспоминать про медицинскую тайну детектив.       — Минутку, — помощник принялся копошиться.       Конечно, натальные карты у тебя прямо под носом, а важная информация наверняка сунута в дальний угол рабочего стола.       — Миелофиброз! — звонко отчитался Чарли. — Рак крови костного мозга. К слову, довольно редкая, подлая и малоизученная штука, точные причины возникновения которой так до сих пор и не выявлены.       Приходилось признать, что Салливан проделал огромную работу. Чуть больше недели понадобилось Чарльзу, чтобы раздобыть целый вагон информации. Голос помощника пестрил лихорадочным возбуждением, однако Райнхольд отчётливо видел нотки усталости. Похоже, Чарли со всем рвением исполнял его поручение. Рой догадывался, что это было вызвано чувством вины и природным любопытством, но это всё же не умаляло вложенных им сил.       Едва успевшая проснуться благодарность с треском лопнула, когда помощник принялся перечислять факты, не имеющие никакого отношения к делу. История миелофиброза, его диагностика и лечение — совершенно не то, что Рой хотел получить ранним утром вместо чашки обжигающего кофе, но это было ещё полбеды. Вскоре повествование в очередной раз сбилось с курса и очутилось в дебрях карт Таро, печений с предсказаниями и зашифрованных во снах истинах.       Перестав слушать, Райнхольд пустился в размышления.       Эван не умеет читать.       Тогда что он делал каждое лето в библиотеке? Зачем брал книги? Кэрол не упоминала эту его особенность, значит, она про неё не знала.       Как вообще умственно-отсталый человек может писать романы? Не имея возможности ни записать, ни вернуться к началу, чтобы перечитать уже написанное, Эван должен был держать весь сюжет в голове.       Насколько это сложно такому как он?       С прикроватной тумбочки подмигнул крошечными бриллиантами брелок в виде книги.       Хелен…       Милая Хелен несколько месяцев работала на заправке, чтобы купить ему этот подарок. Она поздравила его самой первой и светилась при этом так, будто это у неё был день рождения. Райнхольд перерыл тогда весь каньон в поисках брелока, а он всё это время был у Эвана.       Вот тебе и творческий мечтатель. Присвоил не просто ценную вещь, но ещё и возможную улику.       За ночь Рой успел ознакомиться с показаниями Джейкобса и ни в одном не нашёл упоминания брелока.       Райнхольд поставил звонок на громкую связь, сполз с постели и схватил блокнот с ручкой.       Он уже закончил записывать полученную информацию, а Чарли всё ещё о чём-то рассказывал. Кажется, речь шла о Марии, которая сегодня явилась в офис в экстремально короткой юбке. Немного поразмыслив, Рой сбросил вызов.       Снимки притягивали внимание, и в то же время хотелось сжечь их вместе со всем отелем.       С застывшего лица Арлис никогда не сползёт огромный прыщ.       — Он у тебя такой огромный, — смеялся Дьюи, — прямо как у диснеевской ведьмы.       Арлис краснела и пыталась его замазать, а Кимси всё никак не унимался и говорил, что косметика тут не поможет и нужно брать ножницы.       Вера больше не распахнёт свои огромные глаза и не предложит обсудить сказки братьев Гримм.       — Они же изначально были довольно жёсткими? — уточнял Дьюи.       — Раньше к детям не относились, как к чему-то ценному и важному. Их считали просто уменьшенной и ухудшенной версией взрослых, — пожимала плечами Вера. — До четвертого века вообще было очень распространено такое явление, как инфантицид.       — Что это? — хлопала ресницами Хелен.       — Детоубийство.       Он сам не начнёт говорить о зарождении жанра ужасов, не захочет обсудить готические романы или посмотреть документальное кино. История их многолетней дружбы растеклась кровавыми лужами, застыла в глубоких ранах и осталась похоронена под слоем земли.       От них ничего не осталось. Молодость, мечты, амбиции и стремления — теперь всё заперто на равнодушных снимках, не способных отразить и сотой доли той трагедии. Рой зачем-то подумал, что сам выбрал бы другой угол съёмки, и его моментально затошнило. Перешагивать через тела с фотоаппаратом в руке, бродить живым среди мёртвых, решать, как будут лучше смотреться в кадре полученные жертвами увечья — нужно быть безумцем, чтобы выносить это.       А он безумцем не был.       Вглядываясть в отчёты, Райнхольд пытался распотрошить собственную память. Ничего. Они заснули впятером, а проснулся только он один.       Словно какая-то чёрная субстанция вырвалась из воды и, даже не имея рук, сорвала с берега всех его друзей, а затем исчезла вместе с ними в ручье Оак-Крик.       А его самого выплюнула.       Выплюнула, чтобы заставить привыкнуть к тому, как семья общается друг с другом, а он словно стоит в стороне, как второстепенный персонаж собственной театральной постановки.       Выплюнула, создав между ним и целым городом трещину, которая стремительно увеличивалась до размеров пропасти.       Выплюнула, так и не дав ответы на вопросы.       Кто их убил?       Райнхольд сложил снимки в аккуратную стопку и отодвинул подальше.       Теперь он листал отчёты допросов.       Эван Джейкобс — местный житель, страдающий психологическим расстройством. Признал вину, но вскоре был выпущен на свободу.       Юстус Крофтон — алкоголик, ненавидящий туристов. Постоянно кричал, что приезжие отравляют собой энергетику города. Впрочем, Рой был уверен, что Юстус ненавидел всех, просто не мог открыто ненавидеть жителей Седоны, потому что требовалось как-то уживаться среди них.       Тревор Дин — владелец бара «Пиво и мясо». В ночь убийства его видели в одежде, перепачканной кровью. Вещи, вероятнее всего, были сожжены.       Четыре жертвы, трое подозреваемых. Ни одного пойманного преступника.       Рой перечитал показания. И ещё раз. Дошёл до своих собственных. Снова почувствовал пронзительную боль в спине и закончил читать. В ту ночь психика сыграла с ним злую шутку. Райнхольд запомнил всё ровно до момента, как вышел из палатки. Судя по отчётам криминалистов, он оставался в сознании и сам добрался до утёса, с которого упал в ручей, где его и обнаружили на следующий день. Николс описывал утро, даже сумел вспомнить, что говорил сотрудникам скорой помощи, но всё остальное осталось чёрной дырой в памяти. Так подсознание пыталось защитить его от травмирующих событий, и, вероятно, спрятало имя и лицо убийцы.       Рой ущипнул переносицу и только по этому жесту понял: его рука продолжала что-то делать, пока мозг занимался рассуждениями. Опустив взгляд, сыщик к своему удивлению обнаружил рисунок, выведенный синей ручкой. Гостичный номер, не очень чётко прорисованный, но вполне узнаваемый. Номер, в котором он сидел прямо сейчас. Вот только каким бы монотонным ни было изображение, цвета оригинала всё же угадывались.       И отличались.       Николс перевёл взгляд на шторы, затем снова всмотрелся в рисунок.       Шторы. Рисунок.       Возможно, не стоило оставлять таблетки дома.       На первый взгляд, ничего не изменилось. Ничего важного. Это вполне можно объяснить усталостью, углом зрения и игрой света с улицы. Чем угодно.       Рой криво усмехнулся. Со лба потекла капля пота. Холодная, словно кожи касался кусок льда.       Оценка цвета при помощи человеческого глаза — удивительно неточный и субъективный метод. И Николс был практически уверен, что ориентируется явно не на него.       Шторы изменились. Прошлым вечером они точно были оранжевыми, а сейчас стали мандариновыми.       Различия, столь неуловимые, что ими легко можно было бы пренебречь, если бы на рисунке, который он машинально начеркал, даже не заметив этого, шторы не были мандариновыми. Откуда вообще взялся этот цвет?       Бред. Ему нужно отдохнуть.       Вырвав испорченную страницу, Рой скомкал своё творение и отнёс его в мусорку.       Быстро сходив в душ и одевшись, Райнхольд вышел из номера, на всякий случай спрятав материалы дела под матрас.       В детстве Райнхольд любил читать и искренне верил в победу добра над злом. Сейчас от этой веры практически ничего не осталось.       И тем не менее он здесь. Не только преступники возвращаются на места преступлений, но и жертвы тоже.       Интересно, собирается ли вернуться Эван?       Как вообще его странная просьба связана с событиями десятилетней давности? Если он невиновен, то и смерть — истинная или ложная — не имеет никакого отношения к гибели его друзей. А если виновен, то зачем устроил этот цирк? Совесть замучила? Захотелось наконец быть пойманным?       Или всё дело в результатах анализов? Узнал, что умирает, и решил напоследок показать полиции, что убийца был у них в руках, но они сами выпустили его на свободу, позволив десять лет беспрепятственно путешествовать по стране?       На ресепшене стояла другая девушка с такой же профессиональной дежурной улыбкой, как у первой.       Райнхольд прошёл мимо неё, обогнув семью с двумя детьми, что только ждали заселения.       В глазах сотрудницы отеля Рой увидел всё, что хотел. После массовых смертей бояться нужно не только преступника, который остался на свободе. Но и родственников жертв. Неподдельные, праведные скорбь и ярость молнией расползаются по сердцам и умам других людей. Эта стерильная жестокость поселилась во взглядах каждого жителя Седоны и не покинет их, пока убийца не получит по заслугам.       Или пока по заслугам не получит тот, на кого обрушилась большая часть этой ненависти.