Обстоятельства смерти

      Список подозреваемых:       Эван Джейкобс       Тревор Дин       Юстус Крофтон       — Ты веришь в Бога?       — Это последнее, что я хотел бы услышать от физика, — признался Эван. — И да, верю. А ты?       Сайрус сухо поджал губы. Ещё пару лет назад он бы смог твёрдо отчеканить собственную позицию, однако общение с Джейкобсом перевернуло всё с ног на голову. После такого сложно не поверить в существование каких-то высших мистических сил.       Эван нырнул и снова вынырнул, положив голову на бортик ванны. Профессор Кейн поменял местами сложенные друг на друга ноги. Ещё пару лет назад он бы не смог спокойно сидеть на табурете в окутанной туманом ванной комнате и мирно беседовать с человеком, занятым водными процедурами. Много чего изменилось с тех пор, как в его жизни появился Эван Джейкобс.       — Там ничего нет, — выдохнул Сайрус, стараясь не смотреть на капли влаги, стекающие по мокрому лбу собеседника. — Я полагал наличие какого-то радиационного поля, но, — он сокрушенно развёл руками, — всё в полном порядке. Я готов съесть свой диплом о высшем образовании и поверить в сверхъестественное.       — То есть я так и не узнаю, что со мной случилось? — задумчиво протянул Джейкобс. — Тогда, вот тебе версия. Сотни лет назад, в Тёмные века, кельтские язычники бродили по Земле…       — Не язычники, — быстро исправил его Сайрус, — в Тёмные века они уже приняли христианство. И если смотреть на современную карту, то ареал их обитания был далеко от Северной Америки.       — Это важно?       — Просто уточнение.       — Так вот, эти самые язычники, — упрямо выделил голосом последнее слово Эван, — практиковали жертвоприношения, поклоняясь злым и тёмным силам.       — Я сказал, что готов поверить в сверхъестественное, а не в магию.       — Твоя наука ничего не может объяснить, — рассудил Джейкобс. — А магия — вполне. Что, если те подростки выпустили что-то в ту ночь? Пробудили древнюю тьму и стали её первой жертвой? Так уж вышло, что я оказался поблизости и теперь проклятье не даёт мне покоя.       — Зло, — отчеканил Сайрус, — это же всего лишь убийца.       — В него мог вселиться демон.       — Ты сейчас очередной роман пишешь или пытаешься обсудить со мной нечто важное?       Обсуждать нечто важное Эван не хотел. Тогда приходилось смотреть правде в глаза и признавать: он умрёт. Магия или нет, но что-то уже поселилось в его крови и высасывает силы.       — Если Рой найдёт убийцу, проклятье может быть снято, — выдал он совсем не то, что хотел услышать физик. — Всегда есть способ снять проклятье. Иначе какой тогда в них смысл?       — Я пытался рассматривать твою историю с точки зрения временных парадоксов, параллельных вселенных и даже эффекта Манделы. Должно быть какое-то логичное объяснение.       — Проклятье, — упрямо повторил Джейкобс. — Я продал душу за брелок в виде книги.       — Почему ты не хочешь поговорить с Николсом?       Вместо ответа Эван снова нырнул, на этот раз задержавшись под водой почти на целую минуту. Однако даже он понимал — нельзя прятаться на дне ванны вечность, как нельзя вечность игнорировать эту тему.       — Я с ним говорил, — выбравшись на поверхность, сообщил Джейкобс. — Он, когда понял, кто я такой, посмотрел так… Брезгливо? Во всём городе только он один не смотрел на меня с отвращением в прошлом, а сейчас даже этого не осталось.       — Ты свалился на него как снег на голову, — напомнил Сайрус. — Вы не были особо близки, а после расследования он вообще вряд ли ожидал когда-нибудь тебя встретить.       — Красная нить рано или поздно всё равно свела бы нас вместе, — убеждённо выпалил Эван. — Разве я виноват, что мой соулмейт оказался к этому не готов?       Взгляд профессора Кейна потух. Стал взглядом отца, которому говорили, что его ребёнок безнадёжен. У Сайруса не было детей, но Эван стал ему сыном, хоть и был младше всего на два года.       Ему всё тяжелее давались мысли о будущем. Порой физик действительно жалел, что однажды связался с известным писателем, бросил ради него работу в университете и с головой окунулся в историю столь безумную, что в неё почти невозможно не верить.       Никакие знания не могли принести утешения и избавить сердце от безотчётного страха перед неизведанным. Страх был похож на поток ледяной воды, которая лилась на него, прижимая к земле. Он бы и рад укрыться от этого потока, но человек, что держал шланг, был внутри него и поливал голову с обратной стороны. От такого не укроешься. Он, Сайрус Кейн, был тем, кто держал этот шланг.       Джейкобс уставился на стену. На обычную стену, на которой ничего не было. Он часто так зависал. Иногда Кейн мечтал узнать, что творится в его голове в такие минуты, но чаще всё же боялся однажды узнать. Вероятно, с таким знанием не получится просто проснуться утром, стряхнуть с себя тяжести вселенских загадок, улыбнуться и увидеть солнечный свет.       — В мозгу есть квантовые связи, — попробовал ступить на безопасную научную почву профессор, не сильно надеясь на внимание слушателя. — В маленьких трубках. Они есть у меня, у тебя, у всех. Именно они формируют сознание. Сознание формирует квантовый эффект. Ты понимаешь?       — Понимаю, — вздрогнул и телом, и голосом Джейкобс. — У меня в голове какие-то трубки.       — Разум — это энергия, — продолжал рассуждать Сайрус. — Частица — это энергия. Энергия фотона, например. Что если твой мозг так по-особенному устроен, что способен придавать этой энергии направление и менять реальность?       — Тогда мой мозг выбрал довольно странное направление, — протянул Эван, которому больше по душе была версия с проклятьем. — Мёртвые мертвы, а живые скоро умрут. В один прекрасный день кровавые реки выйдут из берегов, переполненные слезами тоски и скорби, и потопят всё человечество.       — Но некоторые люди видят, какой была реальность до того, как ты её изменил. Дети. Помнишь тех детей? Детский разум не скован необходимостью что-то объяснять. Он свободен.       — Встреча с Роем пробудила во мне жажду, от которой годы не смогли излечить меня, — в очередной раз не поддержал тему Джейкобс. — На нашей стороне сюжетная линия, как он этого не понимает?       — В этой реальности нет, — быстро закивал Кейн. — Но если квантовое состояние…       — Прошу, перестань, — простонал Эван, поднимаясь.       Сайрус опустил взгляд. Писатель практически доставал затылком до потолка и был похож на сошедшего с экранов, ожившего и раздетого Слендермена. И сложно было определить, в ком из них больше жизни. Кожа Джейкобса была почти прозрачной, под ней отчётливо виднелись паутинки вен. Острые рёбра можно было сосчитать глазами, а ноги выглядели такими худыми, что невольно возникал вопрос: как их не отрывает от земли малейшим дуновением ветра?       И всё же было в нём нечто привлекательное. Нездоровая белизна, высокий рост, эти просвечивающие вены. Харизма наркоманов. Ничем не объяснимое очарование человека, привыкшего играть со смертью.       Эван со смертью не просто играл. Он заходился с ней в безудержном танце, прижимая к себе, как самую желанную любовницу, в результате чего она прониклась им настолько, что захотела встретиться больше одного раза.       — Всё дело в крови, — отрезал Джейкобс, обтираясь полотенцем, — ты мне веришь?       — Верю, — вздохнул Сайрус. Он уже не знал, во что верить. С древних времён люди придавали крови магические свойства, однако учёные давно изучили эту жидкую соединительную ткань внутренней среды организма. В её составе нет ничего волшебного.       — Моя мама обманула меня в детстве, — резко выговорил писатель.       Кейн поймал полотенце, которое Эван собирался швырнуть на пол, и повесил его на сушилку. Сам Эван вышел из ванны и направился в комнату. Точнее, тело направилось. Сознание его было где угодно, только не в роскошном гостиничном номере.       — Красные нити судьбы, — надевая трусы задом наперед, бормотал Джейкобс, — привязаны к мизинцам. В нашем теле множество артерий, сосудов и капилляров, но есть локтевая артерия, которая напрямую соединяет сердце и мизинец. Считается, что красная нить — продолжение нашего сердца, и через неё мы напрямую связаны с сердцем нашего возлюбленного человека.       — Я помню, — Сайрус не знал, зачем продолжает вклиниваться в монолог. Эвану плевать, слышит его кто-то или нет.       — Я почувствовал эту нить! — воскликнул Джейкобс, плюхнувшись на пол. — В момент, когда мои руки окрасились его кровью! Зачем? Зачем мама не сказала сразу?! Тот мужчина из сказки… — он пожевал губу, собираясь расплакаться. — Мужчина из сказки, — голос понизился до загробного шёпота, — на самом деле он был не согласен с пророчеством в Книге Мёртвых. Он нашёл малышку, предначертанную ему судьбой, всю грязную и в лохмотьях, в компании такой же ободранной старухи. Мужик разозлился и приказал убить обеих.       Профессор Кейн молча опустился в кресло. Он знал эту историю наизусть.       — Легенды милосердны ко всяким ублюдкам, — скривился Эван. Его лицо превратилось в озлобленную маску. — Спустя четырнадцать лет мужик женился на красавице из богатой семьи, чью красоту омрачал только шрам на лбу. Она призналась жениху, что в детстве ей какое-то время приходилось жить со слепой няней, однако злые люди напали на них, убили няню и искалечили её саму. Представляешь?!       — Представляю, — выдохнул Сайрус.       — Она его простила! Узнала правду и простила! Этот брак — самое чудовищное, что могло с ней случиться, но она со слезами радости на глазах приняла того, кто назвался её судьбой!       — Эван… — тихо позвал профессор. — Вернись ко мне, пожалуйста.       — Мама не говорила, — Джейкобс схватил себя за волосы и принялся раскачиваться из стороны в сторону, — не говорила об этом. Почему не призналась сразу, что эти нити — кровавые кандалы, не дающие дышать свободно?       — В твоей истории всё не так, — безысходно напомнил Кейн.       — Всё так. Не любовь связывает людей друг с другом. Кровь и смерть — вот что такое эти красные нити. Думаешь, я люблю Роя? Как бы не так!       Это точно не любовь. Сайрус вынужден был признать, что чувства Эвана больше похожи на гиперфиксацию. Зацикленность на человеке, который если и знает о твоём существовании, то точно не размышляет о тебе в романтическом ключе.       Только это не выглядело чем-то жутким. Как ни парадоксально, все суждения Джейкобса о Райнхольде в совокупности сплетались в нечто чуткое, местами наивное, трепетное, хрупкое и в то же время несокрушимое. Кейн мало чего знал о любви, но подозревал, что этим словом просто невозможно объяснить весь спектр чувств одного конкретного писателя. Возможно, пока сам писатель неспособен их объяснить. Или не хочет, поддаваясь беспричинному упрямству.       — Его кровь проклята, — мрачно выговорил Джейкобс. — Как и моя. Почему мама не предупредила меня об этом?       — Если частица может быть в состоянии суперпозиции, то и человек тоже, — профессор Кейн решил гнуть свою линию, раз уж собеседник отказывается его слушать.       — Я клянусь, что сломал палец в тот день, — Эван резко выпрямился и вытянул перед собой руки, — мизинец. Проклятый мизинец хрустнул, когда на него попала кровь Роя. В тот момент наша красная нить была коротка как никогда.       — Разум… разум может находиться в состоянии суперпозиции, — зациклился на своём Сайрус. — Быть одновременно и живым, и мёртвым. Но я никак не могу объяснить всего без блоковых вселенных.       Со стороны они, вероятно, выглядели очень странно. Но так могло показаться только тем, кто никогда не был по эту сторону разговора. Монологи шли параллельно, касались совершенно разных тем, но где-то среди слов мелькали гармоничные связанные линии.       Профессор Кейн никогда бы не подумал, что однажды попытается объединить мистику и науку. Что всерьёз примется рассматривать теорию о параллельных вселенных на фоне легенды о родственных душах.       Однако с первого же взгляда на Эвана Сайрус понял, что больше не получится мыслить как прежде. Что это было? Озарение? Интуиция? Знак свыше? Его сердце наполнилось странным восторгом, словно он встретился с тем, кого ждал всю свою жизнь.       В тот день он рассматривал студентов, разгуливающих по кампусу. Какой-то парень подхватил девушку под ягодицы и приподнял над полом. Она заливисто рассмеялась, но тут же нахмурилась и попросила вести себя прилично. На её лице так и читалось нежелание того, чтобы кавалер вёл себя прилично, но слова пытались быть благоразумными. Две первокурсницы прошли прямо по коридору и вскоре почти бегом промчались обратно, видимо, не обнаружив нужную аудиторию. Сайрус только тихо вздыхал, не сумев ни в ком рассмотреть зачатки того энтузиазма, какой светился в его собственных глазах в студенческие годы.       И тут кто-то тихо позвал его по имени. Профессор обернулся и чуть не выронил кипу бумаг, которые собирался занести в свой кабинет перед следующей лекцией.       На незнакомце был шерстяной свитер, каким смело можно было спасти от заморозков самолётный ангар, узкие чёрные джинсы, порванные на коленях, и сапоги. Обычные резиновые сапоги.       «Где он взял эти сапоги?» — первое, что подумал об Эване Сайрус.       О чём в тот момент подумал сам Эван, догадаться не представлялось возможным. Он просто стоял с длинной улыбкой на губах, теребил рукава свитера и смотрел со странной смесью жалости и восторга во взгляде.       В коридоре было душно. Так душно, что профессор Кейн оставил пиджак на спинке стула в кабинете и расстегнул верхнюю пуговицу собственной рубашки, чего делать не любил. А ещё он знал, что под мышками у него расползлись круги пота, чего он не любил ещё больше.       Ладонь, которую Джейкобс протянул для приветствия, была ледяной. Такой ледяной, что вспотевший Сайрус захотел оказаться поближе к обогревателю.       Рассказ Эвана звучал безумно. Сам Эван выглядел безумно. Профессор Кейн себя безумным не считал, но поверил ему с первого слова. Не во всё. В ту часть, которую вполне реально было объяснить при помощи нерешённых загадок физики.       А потом Джейкобс явил доказательства. Это было самое кошмарное и в то же время самое захватывающее событие в жизни Сайруса. Ему и прежде доводилось принимать участие в экспериментах, но то, что сотворил Эван, затмевало их все. Меньше всего на свете профессору тогда хотелось расставаться с результатом, но Джейкобс настоял. Кейну оставалось только согласно кивнуть и подчиниться. Если получится договориться с Роем-Райнхольдом, быть может, он и вернёт ему ту вещь. После того, как сам обнаружит, разумеется, если до сих пор этого не сделал.       — Интересно, а Рой бы меня простил? — пробормотал Джейкобс. — Если бы я возненавидел его настолько, что захотел убить, а потом вернулся спустя много лет и сказал, что сожалею, он бы согласился остаться со мной?       — Если судьба сильнее здравого смысла, то да, — вынужденно оборвал собственные рассуждения и подхватил чужие мысли Сайрус. — Но точный ответ на этот вопрос знает только сам Рой. Так ты хочешь снова встретиться с ним?       — Знал бы ты, сколько всего я хочу с ним сделать… — покачал головой Эван. — А сейчас, когда время поджимает, мои фантазии…       — Стоп, стоп, стоп, — замахал руками профессор, густо покраснев. Джейкобс отрицал любые представления о стыде и был мастером красочных описаний.       — В легендах всё так просто, — неожиданно легко сменил тему Эван, — встретились, поженились — живут долго и счастливо. Просто вот так. Потому что нити за них решили. Нити не обещают, что твой соулмейт не окажется мерзавцем, извращенцем или пьяницей. Но ты будешь любить его, каким бы он ни был.       — А разве родство душ не подразумевает общность интересов и взглядов? — осторожно уточнил Сайрус. Он не любил говорить о том, в чём не разбирался, и боялся выглядеть глупым.       — Возможно, — потупил взор Джейкобс. — Но мне всегда казался более логичным тот финал, в котором нить уменьшается до размеров одной капли крови; сердца, соединённые этой нитью, рвутся из грудей и перестают биться. Вот оно — высшее проявление промыслов судьбы.       — Но тогда в этом нет никакого смысла, — сокрушённо выдохнул Кейн. — Как же долго и счастливо?       — Ты просто никогда не чувствовал этой связи, — убеждённо произнёс Эван. — Когда судьба не оставляет тебе выбора; когда ты видишь искажённое мукой лицо того, кто тебе предназначен; когда всё вокруг залито красным, и твоё единственное желание — разделить последний удар сердца с другим человеком и умереть абсолютно счастливым. Для «долго» там банально нет места.       Сайрус поймал себя на мысли, что сожалеет о том, что не испытал того же, что довелось испытать Джейкобсу, и ему сделалось дурно. Деструктивное желание, направленное на получение сильнейшего эмоционального шока, так на него непохоже. Всё равно, что однажды утром встать перед зеркалом и захотеть отрезать руку по локоть. Любопытство исследователя тут может сыграть с ним злую шутку… Физик встряхнул головой, одёрнув самого себя. С чего вдруг он начал рассуждать так, будто вполне реально выйти за дверь и столкнуться с судьбой? Красные нити, оплетающие мизинцы, до сих пор большим жирным знаком вопроса.       Всё же, если есть в мире сознание, способное существовать одновременно в двух состояниях, то это сознание Эвана. Разум, который не умеет читать чужие истории, потому что ему куда интереснее в своих. Разум — спонтанный, хаотичный и стремительный. Разум, неготовый объяснять себе науку и умело нарушающий её законы. Джейкобс не просто пишет романы. Он создаёт реальности по мотивам этих романов. Заляпанные кровью, пропитанные одиночеством и страданиями реальности.       Сознание Эвана невозможно понять. В него остаётся только поверить. Пока одни заняты поиском недостающего кристалла, чтобы собрать слово: «Вечность», Джейкобс сложил из ледяных осколков многотомник реальностей.       Профессор Кейн подумал о Рое-Райнхольде. На одно короткое мгновение ему стало его искренне жаль.

***

      Агентство «Детектор лжи» занимало весь третий этаж одного из небоскребов на Манхэттене и первую строчку в рейтинге всех детективных бюро штата. Офис включал в себя ресепшен, лабораторию, столовую, зону отдыха, кабинеты детективов и их помощников, склад, библиотеку, архив, пост охраны и одно помещение без целевого назначения, которое сотрудники про себя называли «комнатой пыток». Высокие потолки, мраморные столешницы, бесконечное количество осветительных приборов, мягкие кресла — сдержанная роскошь присутствовала в каждом квадратном дюйме. Впервые попав сюда, ещё будучи студентом юридического факультета, Чарльз Салливан испытал несвойственное ему смятение и благоговейный трепет. С тех пор прошло шесть лет, и вот он фланирует в этом стерильном, выдержанном в чёрно-белых тонах пространстве так, будто родился и вырос в этих стенах прямо возле одного из множества панорамных окон. И только отношения с Роем-Райхольдом Николсом так и остались прохладно-отстранёнными, как бы Чарли ни пытался повысить их градус. Шеф был сыщиком широкого профиля, единственным, кто занимался как поиском пропавших людей, так и сопровождением ценных грузов. Нет, остальные тоже были специалистами широкого профиля, но не такого широкого, как у Николса. Рой жил на работе, дышал материалами дел, не взял ни одного отпуска за последние пять лет и никогда не уходил пораньше, прикрываясь загадочным термином «семейные обстоятельства». Поэтому Чарли испытал настоящий шок, когда Райнхольд сообщил, что едет по личным делам в город своего детства и не может сказать точно, когда вернётся. Кто угодно другой уже вылетел бы из агентства за такие выходки, а Рою сохранили оклад, и директор сам, лично, отдал распоряжение помогать ему всем, чем потребуется. Салливан не возражал, считая привилегированный статус своего начальника вполне заслуженным, но его сжирало любопытство. Он знал историю, произошедшую на ручье Оак-Крик десять лет назад. Знал, почему Рой практически сбежал из дома. А теперь хотел выяснить, что заставило его вернуться.       Чарли подпрыгивающей походкой приблизился к стойке регистрации, опёрся об неё локтями и сверху вниз посмотрел на макушку Марии, что-то быстро печатающей на компьютере.       — Доброе утро, — расплылся в улыбке Чарльз.       — Рой не звонил, — не отрываясь от работы, отчеканила секретарь. Видно, вся её приветливость и учтивость доставалась клиентам. Коллегам приходилось довольствоваться тем, что осталось.       — Десять минут назад с ним разговаривал, — признался Салливан.       — М.       — Слушай, а посмотри, с какого номера записывался на приём Эван Джейкобс.       — Николс уже спрашивал, — Мария поправила блузку, опасаясь, что с такого ракурса собеседник видит её декольте лучше, чем ей бы того хотелось. — И успел оформить официальный запрос. Номер зарегистрирован на известного физика.       — Физика?       — Сайрус Кейн, — память у неё была просто отменная. — Мы связались с ним, но он сказал, что понятия не имеет, кто такой Эван Джейкобс, и предположил, что с его телефона звонил кто-то из студентов.       — А номер есть? — заискивающим тоном спросил Чарли. — Ты же сохранила?       — Я ничего не удаляю, — Мария наконец подняла на него голову. Глаза сверкнули так, словно её в чем-то обвинили. — Зачем тебе этот физик?       — Надо подумать.       — Подумай. Физики иногда думают.       — Нелегко им, наверное.       — У тебя всё?       — Ты знакома с романами Элен Смит?       — Нет.       На красивом лице Марии прямым текстом читалось нежелание продолжать беседу. Однако Чарли не был бы самим собой, если бы так просто отступил. К тому же отпуск Роя знаменовал начало его собственного почти полного безделья, а сидеть без дела Салливан не любил.       — Что может связывать автора любовных романов и физика?       Девушка сложила ладони вместе и указала ими направо.       — Сыщики ищут связи, — выговорила она, после чего направила ладони в левую сторону и добавила: — Я делаю кофе и принимаю заявки от клиентов.       Чарли пантомимой не впечатлился, продолжая сверлить собеседницу испытующим взглядом.       — Эван звонил сам? С номера физика? — он зашёл на второй круг вопросов.       — Рой прослушал запись, — внезапно терпеливо ответила Мария. — Голоса разные. Звонил точно не Джейкобс.       — Но пришёл Джейкобс?       — Пришёл Джейкобс.       — Хочешь сказать, что он попросил телефон физика, а потом дал трубку ещё кому-то, чтобы уже этот кто-то позвонил нам? Не слишком длинная схема?       — Я хочу поработать, — грудь секретарши поднялась и медленно опустилась. — Николс пришёл к тому же выводу — звонил именно Сайрус Кейн, который зачем-то отрицает знакомство с Эваном.       — Райнхольд не мог не понять, что ему врут, — напирал Чарли, наполняя голос энтузиазмом. — Тогда почему не попросил отследить физика?       — С чего ты взял, что не попросил? — брови Марии изящно изогнулись в вопросе. — Если он не обратился к тебе, это не значит, что не обратился ни к кому.       — Да как он мог?! — от возмущения Салливан покраснел и лицом, и шеей. Даже кондиционеры не справлялись с жаром, забившем каждую клеточку его тщедушного тела.       — Наверное, боялся, что ты сорвешься в Вашингтон и натворишь дел, — невозмутимо пожала плечами девушка.       — А физик сейчас в Вашингтоне? — задыхаясь от несправедливости, уточнил Чарльз.       — Понятия не имею.       — Ложь.       — Пытаешься пародировать Роя?       — Пытаюсь понять, как он мог просить меня найти Эвана и при этом ничего не сказать про физика. Это лишено логики!       — Или физик не имеет никакого отношения к Джейкобсу.       — Отправишь мне на почту всё, что на него нарыл Райнхольд?       — Конечно, нет. Есть начальство, — Мария снова махнула сложенными ладонями влево. — И есть ты, — кончики пальцев устремились вправо. — Начальство, — влево, — Ты, — вправо. — Начальство…       — Да понял я! Шеф хочет, чтобы я помогал ему отсюда и не приступал к оперативной деятельности. Типичный Рак.       — Что?       — Ну такой, — Чарли отодвинулся от стойки, выпятил грудь и стукнул по ней кулаком. — «Я сам со всем справлюсь, а ты принеси мне кофе».       — Николс так не картавит, — заметила Мария.       — Зато поступает именно так. Как будто я…       — Он знает, что тебе не переносили экзамен.       Чарли подпрыгнул на месте и залился краской сильнее прежнего. Конечно, он догадывался, что ходячий детектор лжи его раскусит, но до этого момента верил, что если прямо не говорить с ним об этом, то получится увильнуть. Не получилось.       — Один раз правда перенесли, — признался Чарли, растеряв львиную долю боевого настроя.       — А заявка подавалась… — Мария быстро что-то напечатала, после чего врезалась глазами в собеседника. — Шесть раз. И почему он не хочет доверять тебе оперативную деятельность? Ума не приложу. Ты же всего лишь избегаешь экзаменов на получение лицензии частного сыщика.       — Просто не хотел подсиживать шефа, — фыркнул Чарли. — Вот стану лучшим в агентстве, и что тогда ему останется?       — Не станешь, — безжалостно отрезала Мария.       — Номер этого Сайруса хотя бы дашь? Я к нему не поеду. Просто поговорю, — он даже вытянул мизинец, чтобы закрепить обещание.       — А ты оставишь меня в покое?       — На сегодня точно, — так и не дождавшись ответного действия, Чарльз вернул руку на стойку.       Мария едва успела продиктовать требуемые цифры, как раздался сигнал со стороны лифта. Девушка тут же поднялась, изменившись в лице. Губы растянулись в приветливой улыбке, плечи расправились. Она быстро одёрнула задравшуюся юбку и сверкнула глазами в сторону Чарли, предлагая тому убираться и не маячить перед клиентами.       Чарльз намёк понял и бросился прямо по коридору.       Кабинет Роя мало чего мог сказать о владельце. Напротив окна расположился стол и глубокое кожаное кресло. На столе — ноутбук и книга, которую Чарли сам же и положил. Вдоль стен тянулись шкафы из красного дерева, внутри которых прятались папки, документы и канцелярские принадлежности. Всё в идеальном порядке. Листок к листку. Ручка к ручке. Ни цветов, ни статуэток. Салливан однажды принес сюда картину, чтобы хоть как-то разнообразить будни начальника, но был изгнан вместе с подарком, который пришлось разместить у себя.       В его собственном кабинете, который раза в два уступал в размерах владениям Николса, яблоку негде было упасть. Чарли даже повесил на дверь мишень для игры в дартс и едва держался от установки шоколадного фонтана.       Внезапно от вида стерильного пустого помещения сделалось не по себе. Чарльз и прежде замечал за начальником маниакальное стремление к порядку, но теперь, в его отсутствие, всё заиграло другими красками. Ничто не говорило о том, что в этом месте работал Рой-Райнхольд Николс. Скорее всего, у него и дома точно так же. Будто сам владелец пытался стереть все следы своего существования. Будто ему не нравится жизнь, которую он проживает. Будто каждым взмахом тряпки он не смахивает пыль, а возводит невидимую стену между собой и миром. У Роя крутая работа, прекрасный заработок, он молод, здоров и привлекателен. Почему такому мужчине может быть не комфортно в собственной коже? Наверное, этого не понять, если не пробраться под эту самую кожу.       Салливан быстрым шагом пересёк комнату и схватил со стола книгу, которую ему рекомендовали не читать.       Чарли открыл первую страницу. Нахмурился. Перелистнул и открыл следующую. Торопливо пролистал весь роман, жадно цепляясь взглядом за текст.       За текст, которого не было.       Салливан точно помнил, что страницы были исписаны красивым шрифтом, когда он покупал коллекционное издание.       — Как это понимать? — в десятый раз пролистывая книгу, бормотал Чарли.       Невидимая тяжесть опустилась на голову и придавила к полу. Волосы на затылке зашевелились. Где-то в районе солнечного сцепления укололо чем-то горячим.       Чарльз рухнул в кресло для посетителей. Кресло, в котором совсем недавно сидел Эван Джеймс Джейкобс. Автор романа, который исчез со страниц коллекционного издания.

***

      Город словно вымер в одно мгновение. Воздух спёртый, душный. Такой же воздух наполнял его лёгкие десять лет назад. Он не сразу понял, откуда во влажном из-за дождей пространстве взялся тот кислый, тошнотворный запах смерти.       А когда понял, пожалел, что не умер той проклятой ночью.       Десять лет, как алкоголик Юстус Крофтон просто Юстус Крофтон. Демоны преследовали его и до лета две тысячи пятнадцатого, но с ними у него как-то получалось уживаться. Демон, что явился после, оказался ему не по зубам.       Юстус взял со стола бокал с минералкой, сделал маленький глоток, посмотрел на него. А потом метнул в стену. Сил было недостаточно, и бокал даже не треснул — только мокрые разводы остались на пожелтевших обоях.       Интересно, снятся ли ему сны? Сны о безжизненной плоти, подвешенной за нити и продолжающей двигаться? Видит ли обличье искусственной жизни или ещё живой смерти в чём-то вроде неопределимого кошмарного промежутка?       Или эти кошмары уготованы ему одному?       Психолог предположил, что постоянно возвращающийся кошмар может быть вызван скрытым детским воспоминанием, и оживший труп является прообразом его отца. Чушь собачья! Он никогда не думал о родном отце, который — по словам матери — лишь однажды изнасиловал её и испарился.       Как Дева Мария и Святой Дух. И это превращало его самого в Спасителя.       А почему нет? Он должен вернуться и вершить суд.       Старик просидел неподвижно ещё несколько минут, опершись локтями о колени и скрестив ладони под подбородком, прежде чем наступила полная тишина.       Взглянуть в глаза своему страху. Сказать выродку, что не забыл о нём. Он мог забыть о чём угодно, но только не о нём. Коснуться рукой лица демона. И на этот раз сделать всё правильно.       Юстус Крофтон прикрыл веки и представил себе пламя.

***

             Он медленно шёл по пустому дому, не понимая, что хрустит громче: колени или половицы. Юстус осматривался по сторонам, словно впервые попал в это место. В голове стоял гул. На холодильнике висела записка.       «Не забудь принять таблетки»       Крофтон не помнил, когда оставил для себя эту запись и сколько раз с тех пор забыл принять чёртовы таблетки.       Едва успевшая воцариться тишина с треском разбилась, стоило лишь ему выйти из комнаты.       Мухи. Они везде. Они жужжат прямо в черепе и пожирают мозг. Весь мир наполнен копошащимися чёрными точками, как один огромный улей. Тело чесалось. За ночь его искусали насекомые. А ещё он потеет, как свинья, и на липкую кожу слетается всё больше тварей.       Крофтон замахал руками.       — Приспешники демона, убирайтесь в ад!       Юстус врезался плечом в дверной косяк, но даже не заметил этого. Слишком много всего роилось в его голове. Боль накатывала волнами, то усиливаясь, то отступая, однако Крофтон знал: скоро ей надоест отступать и останется только усиление. Искажённый до безобразия звук терзал уши, лишал сил и равновесия.       Высохший кулак врезался в стену. Хриплый голос приказал кому-то заткнуться. Голос, прозвучавший только у него в голове.       Последний раз в этом доме было так шумно десять лет назад.       Старик успел пожалеть, что решил съездить на рынок этим утром. Лучше бы ему не знать. Случайно подслушанный разговор двух сплетниц заставил его забыть о палящем солнце и окунуться во власть смертельного холода. Из самых потаённых глубин его разума всплыло на поверхность лицо чудовища, что уже открыло рот рассказать, какую мучительную пытку оно уготовило ему на этот раз.       Образ Райнхольда взял контроль над его жизнью и не отпускал ни на секунду после семнадцатого июля. Утро сменялось ночью, за ночью приходило утро — неделя за неделей, год за годом. Он был в еде, в лекарствах, в стенах. Он мерещился ему наяву и без спроса проникал в сны.       И Юстус только сейчас понял, что всё это время ждал, когда же он явится во плоти.       — Кто ты? Кто ты? Кто ты? Единственный, кто точно знает, чьё лицо я вижу в кошмарах.       Лампочка на лестнице давно перегорела. Крофтон спустился, держась за перила и размышляя, сумеет ли подняться обратно.       В подвальном помещении он зажёг лампу и почти сразу рухнул в продавленное кресло. Замыленный взгляд побежал по стеллажам. Там не было хлама, коим любят наполнять свои жилища люди его возраста.       Там был Рой.       Самый шумный, неприятный, заносчивый и самоуверенный ублюдок в мире.       Юстус рассмеялся.       Дрожащая рука, покрытая сморщенной кожей и пигментными пятнами, потянулась к тумбочке.       Старик завис, на мгновение забыв, что хотел взять. Он пялился на собственную костлявую конечность так, словно впервые её увидел.       Раньше его мышцы были упругими, голос — твёрдым, а дыхание не прерывалось хрипами. Он был молод и полон сил.       Он был таким, как Рой-Райнхольд.       А теперь он — старик, заживо погребённый за чертой города.       И Крофтон и рад бы сказать, что началось всё с отпрыска шерифа Николса, но он ещё не настолько впал в маразм, чтобы забыть.       Всё началось ещё до рождения местной знаменитости. Задолго до него.       Юстус Крофтон никогда не строил на сына больших планов. Он видел слишком много примеров того, к какому тотальному разочарованию приводят завышенные ожидания. От матери Келвин унаследовал лошадиные черты лица и глаза навыкате, а остальное, несомненно, досталось от него, но это не сделало их ближе. Наоборот. Смотреть на подрастающую копию его самого стало для Юстуса настоящей пыткой.       От мальчишки было слишком много шума. Он орал по поводу и без, топал ногами, капризничал, а женщина, что подарила ему жизнь, в это время мирно смотрела на всё с небес. Иногда Юстус ненавидел жену за то, что посмела умереть во время родов и не забрать с собой сына.       Всё изменилось одним июньским днём. Келвин перестал появляться дома, оправдываясь тем, что гуляет с новыми друзьями. Друзьями из большого города. Юстус заочно пропитался к ним недоверием и запретил сыну общаться с туристами.       Послушал ли его этот сопляк? Нет.       И чем это в итоге обернулось?       Толпа подростков с расширенными зрачками вломилась к нему домой. Келвин — туповатый, но добрый Келвин — направил ружьё на родного отца, требуя отдать все сбережения.       В тот момент Юстус смотрел на каплю пота, стекающую между густыми бровями сына, на то, как сухой язык лихорадочно облизывает губы и как трясутся его ноги и руки. Но хуже всего было то, что во взгляде Келвина не осталось ничего человеческого. Даже желания жить. Его ломало и трясло так, что Крофтон не сомневался: когда сын нажмёт на спусковой крючок, ему будет совершенно плевать, в какую сторону направлен ствол.       Новые друзья Келвина расхаживали по дому в грязных ботинках, опрокидывали вазы и статуэтки, шикали в сторону парализованного хозяина и смеялись, обнажив сгнившие зубы.       Грохот, голоса, треск. Шум, наполненный мерзким запахом гнили. Юстус мечтал разорвать им глотки голыми руками, лишь бы затихли, но не мог пошевелиться, скованный страхом.       Сын ушёл, прихватив скудные пожитки. Крофтон остался в разорённом доме совсем один и только и мог, что наслаждаться тишиной.       Келвина нашли спустя два месяца. Юстус не мог отрицать: ему действительно было больно. Особенно от мысли, что он мог его спасти. Сложно понять, когда и где твой ребёнок оступается, если ты много лет не обращал на него внимания. Нужно было всего лишь обратить.       Поэтому десять лет назад, когда уже новый дом, в который Юстус переехал после выхода на пенсию, сотрясся от криков, у него не хватило сил сдержаться.       И поэтому сейчас он должен дотянуться до чёртовой тумбочки и вытащить последнее, что у него осталось в этой абсурдной ничтожной жизни.       В тусклом свете почти прозрачная жидкость переливалась всеми цветами радуги.       Яд гремучей змеи парализует центральную нервную систему, вызывает головную боль, одышку, потерю сознания и остановку дыхания. Если вовремя не оказать помощь, то летальный исход неизбежен.       Юстус не без труда сосредоточил взгляд на ампуле. Он знал, что заберёт с собой в могилу этот момент. Как кожа сперва чуть поддастся из-за нажима, а потом снова выровняется. Как он будет медленно давить на поршень шприца, глубоко дыша через нос. На этот раз всё будет подчинено его воле. Никакие эмоции не возьмут верх. Ни страх, ни ненависть. Он сдался, давно сдался. Бесконечное количество лет он лишь плыл по течению в беспросветном мраке, но пришла пора положить этому конец.       — Ну привет, Рой-Райнхольд, — язвительно фыркнул Крофтон, глядя на куклу с тёмными волосами, сидевшую на одной из полок. — Добро пожаловать в Седону.       Осталось только дождаться, когда детектор лжи явится к нему поговорить.       Десять лет назад Крофтон встал перед выбором. Точнее, ему нравится думать, будто выбор на самом деле был. Закрыть дверь, прогнать, помочь. Много, много вариантов предлагала ему судьба, помимо столкновения с демоном.       Он не любит, когда к нему вламываются. Не любит, когда кричат. И ненавидит, когда трясутся всем телом, бешено вращая глазами.       Значит, столкновение было неизбежно.       Осталось только дождаться…       Дождаться…       И очистить город от ночных кошмаров.       — Лучше бы ты умер, — то ли к Келвину, то ли к Райнхольду обратился Юстус.       Или к обоим сразу.       Как будто хоть один из них до сих пор жив.