Обстоятельства смерти

      Список подозреваемых:       Эван Джейкобс       Тревор Дин       Юстус Крофтон       — Мне нужно приобщить это к материалам дела! — размахивая книгой, словно мечом, прокричал Чарли, ворвавшись в лабораторию.       — Ну так приобщи, — пожал плечами эксперт лаборатории: высокий, бледный, нервный и очень худой. Даже Салливан на его фоне казался тяжелоатлетом. — Мы тут при чём? — он обвёл глазами помещение, ища поддержки у коллег. Те тут же согласно закивали.       — К материалам дела, которого нет, — пробормотал уже практически пунцовый Чарльз. — Эван Джейкобс не заключил договор.       — Значит, не приобщай, — подала голос женщина в белом халате, рассматривая в микроскоп волос, взятый с заколки.       — Это нужно Рою! — настаивал Салливан.       — Когда он сам попросит, мы, конечно, посмотрим, что можно сделать, — отозвался низкий мужичок в очках, имя которого Чарли никак не мог запомнить.       — Он скажет, что это бред, — пискнул Чарльз.       — А мы, то есть, не скажем?       — Вы же учёные, — протянул помощник детектива.       — Что там у тебя? — устало вмешалась самая старшая из экспертов, которая до прихода Чарли занималась изучением бокала со следом от губной помады.       — Это! — с видом победителя выпалил Салливан, опуская книгу на металлический столик. Она громыхнула так, словно была сделана из камня. — Сможешь по-быстрому провести анализ?       — По-быстрому я могу тебе… — начал было первый эксперт, но был остановлен взглядом руководителя.       — Отпечатки снять нужно? — поинтересовалась она. — И Райнхольд не в курсе?       — Мне кажется, тут использовались какие-то причудливые чернила, — скороговоркой сказал Чарльз. — И Райнхольд не в курсе, потому что запретил мне её читать. Формально я и не прочитал, потому что текст исчез.       — Как исчез? — хором спросили все четверо, внезапно заинтересовавшись предметом разговора.       — Это я у вас хочу спросить — как. Может, краска проявляется только при определённых условиях? Там свет, температура…       — Количество химикатов в крови читающего, — поддакнул мужчина в очках.       — Это вы вечно на чём-то сидите, — возмутился Чарли. — Я ничего не потреблял последние сорок минут точно!       — Просто поражена твоим достижением, — девушка вернулась к заколке.       Руководитель отдела подошла к Салливану и склонилась над книгой. Внимательный взгляд методично пробежал по обложке.       — Имя автора не указано, — заметила она.       — Как это? — Чарли подавился воздухом, после чего упёрся глазами в красный переплёт. Действительно. Но буквально десять минут назад, в кабинете шефа, он держал в руках книгу, на которой совершенно точно было указано имя автора.       Салливан машинально посмотрел на часы. Зачем? Словно они могли помочь разобраться.       Приснилось, что ли? Может, и правда, не было никакого имени, а он купил самый обычный блокнот?       Чарли видел всё: и себя, и криминалистов, что внезапно замолчали и уставились прямо на него. Он даже ощущал незримое присутствие Марии с чётко выверенным уровнем декольте, которое было в шаге от того, чтобы пересечь черту допустимого, но никогда не пересекало. В ушах ещё стояли её слова про перенос экзамена и про то, что Рой, оказывается, в курсе его трусости. Этот день был таким же реальным, как и все дни до него. И офис, и люди, и кофе, который он сделал себе сам, потому что Мария язвительно отметила, что она не его личная секретарша.       Внезапно всё это перед ним закружилось. Эксперты лаборатории, писк какого-то прибора, который пищал, казалось, всё время, и окружающие просто перестали замечать этот тонкий призыв издыхающего механизма.       Всё закружилось, а потом встало. Чарли тоже встал. Он и так стоял, но теперь встал так, словно неожиданно вырос на пару футов. Реальность плавилась у него перед глазами, а он смотрел на всё с высоты внезапного осознания.       Не было никаких замороченных чернил. Что-то происходит. Что-то бесформенное, зыбкое и туманное. И он пока чуть в стороне от этого тумана, но незримые тени уже столпились вокруг него и выжидающе распахнули объятия.       Чарльз развернулся и пошёл к выходу. Так ходят сильно уставшие или пьяные люди. Тяжело, пошатываясь, с гудящей головой и ватными ногами.       — Я сделаю анализ, — его спину догнали слова руководителя отдела.       Салливан ускорился и уже через мгновение был в коридоре.       — Чего это он? — озадаченно приподнял брови первый эксперт. — Обиделся, что ли?       — Это же Чарли, — возразила девушка с микроскопом и заколкой, — он не умеет обижаться.       — Вы всю работу уже сделали? — окинула подчинённых строгим взглядом главный эксперт.       Все тут же стихли и вернулись к поставленным задачам. Женщина подняла книгу и повертела её в руках.

***

      Рой припарковал машину возле смотровой площадки, спрятанной в стороне от дороги, ведущей в горы. Стайка туристов разбрелась по каменному выступу, с которого открывался отличный вид на Седону.       Райнхольд приоткрыл окно и закурил. Экскурсовод его заметил, но вида не подал, продолжая оживлённый рассказ. Рой мог слово в слово повторить его текст.       …Среди первых людей, населявших эту территорию, были синагуа. Синагуа являлись доколумбовой культурой, которая занимала большую территорию в центральной Аризоне с 600 по 1400 год…       Люди притворяются, что слушают, а на деле только жадно ищут глазами место, чтобы сфотографироваться. Когда-то Райнхольд сам приезжал к этому выступу, ходил с камерой сквозь толпы туристов и предлагал им отличные профессиональные снимки по отличным любительским ценам. Возможно, не реши судьба по-другому, он бы сейчас стоял по правую руку от Клода, а не прятался в тени дерева, как какой-то псих, обожающий наблюдать за счастьем других.       Страсть к фотографии с ним делила Арлис. Её отец сделал целую проявочную комнату у себя в гараже и с трудом сдерживал слёзы умиления, когда дочь приносила показать готовый материал. Нет, они все пятеро занимались выпуском школьной газеты, но по-настоящему интересовались процессом съёмки только Рой и Арлис. Первые фотоаппараты они выбирали по бумажному каталогу, долго обсуждали характеристики, которые по тем временам казались чем-то заоблачным, а сейчас вызывают только скептическую улыбку.       Райнхольд затушил сигарету, задумчиво покрутив окурок. Откуда появилась привычка курить до середины? Наверное, он курил так с самого начала. Чётко выверяя количество затяжек. Первая — лишь слегка царапает горло. Нельзя сразу вдыхать слишком много дыма, иначе можно позеленеть, начать задыхаться и сильно пожалеть об этом. Вторая — уже глубже, до гортани. Затем ещё одна такая же глубокая и три короткие и резкие — как если бы он пытался залпом допить остывший кофе. Однажды Рой встречался с мужчиной, который курил, словно хотел выжечь собственные лёгкие. Райнхольд помнил его без сигареты только во время секса и сна, и если честно, опасался, что когда-нибудь и первое, и второе перестанут быть для него веской причиной оставаться без никотина. В их последний вечер у Роя была последняя сигарета, а у того мужчины их не оказалось. Всегда был запас, способный снабдить его на ядерную зиму, и вдруг — нет ни пачки. Николс выкурил свою до середины. Партнёр попросил докурить. Рой отказал. На первый взгляд, такая мелочь. Кому-то может показаться романтичным делить одну сигарету на двоих. Только не Райнхольду. Он готов был делить с ним постель, но не сигарету. Почему? Никогда об этом не задумывался, как и не задумывался о том, для чего оставляет вторую половину.       Или… Для кого?       Дверь со стороны пассажирского сиденья распахнулась, и в машину тут же скользнула тень.       — Чего притащился? — голос тени был почти чёрным, но в нём так и сквозили синие оттенки.       Клод Хьюз.       Рой медленно повернул к нему голову, бросив окурок в пепельницу.       Ему совсем не шла роль экскурсовода. В этой оливкового цвета футболке и в жёлтых шортах, с бейджиком на шее он выглядел так же органично, как крокодил в курятнике.       Ещё в шестнадцать лет Клод получил мастера спорта по дзюдо. Тогда он весил как три Роя, а шириной плеч мог тягаться с руслом реки Верде. Впервые увидев Хьюза в кимоно, укладывающего на лопатки такого же массивного противника, Райнхольд на неделю потерял сон и аппетит. Сила, мощь, мужество — наверное, тогда ему нравилось то, чего он не наблюдал в самом себе. И шахматы. Вопреки всем стереотипам о спортсменах, Клод обожал шахматы. Проигрывая ему очередную партию, Николс верил, что это судьба. Что нет в мире человека идеальнее, нежели обладатель кулаков размером с его голову, который этими же огромными руками очень грамотно переставляет фигуры на чёрно-белой доске.       Куда это всё делось? Куда исчез пытливый ум из почти прозрачных серых глаз? Откуда взялись морщины в уголках пухлых губ, которые он так любил мять своими в молодости? Почему грудь, что он не мог обхватить двумя руками, сейчас такая рыхлая и уставшая? Зачем Клод сменил лёгкий парфюм на тяжёлый въедливый запах?       — Чего притащился? — повторил Хьюз, разорвав момент ностальгии.       Люди меняются. Постоянно. Даже в баре прошлым вечером он видел совсем не этого Клода. Клод в компании друзей чувствовал себя безопасно и свободно, мог смеяться ему в лицо и пьяно кричать в спину. Клод, который остался с ним наедине в машине, пытается выглядеть таким же грозным и бесстрашным, но голос выдаёт его с головой. Хьюз паникует. Пока просто паникует, но с каждой секундой тишины паника возрастает. Рой поставил себя на его место и быстро пришёл к выводу, что тоже паниковал бы.       — Если расскажешь кому-то…       Угрозы. Райнхольд слышал много угроз за свою не очень-то долгую жизнь. У угроз множество оттенков. Есть угрозы холодного цвета — фиолетовые. От них на самом деле становится не по себе, потому что остаётся вероятность, что человек решит претворить их в жизнь. Клод угрожал тёплым цветом — терракотовым, близком по тону с отчаянием. Так угрожают те, кому больше ничего не остаётся. Они понимают, что у них нет шансов и проигрыш случится с вероятностью в сто процентов, однако не могут заставить себя молчать, предпринимая последнюю попытку спастись.       — Я хочу поговорить, — выговорил Николс, наблюдая, как глаза Клода наливаются кровью. Вероятно, он чувствовал себя куда менее комфортно, нежели сыщик.       — Нам не о чем разговаривать.       Скажи он эту фразу лет двенадцать назад, Рой тут же бы сник, втянул голову в плечи и поплёлся прочь, словно побитая собака. Но фраза прозвучала сейчас — когда плестись зализывать раны больше некуда и не к кому.       — Незадолго до происшествия, — тоном детектива выговорил Райнхольд, — у тебя с Дьюи произошёл конфликт.       — Что? — Хьюз неверяще уставился на собеседника. — Так ты об этом?       — Ты же не думал, что я вернулся спустя столько лет закрыть гештальт наших отношений? — искренне удивился Николс. — Не говори ерунды. Ты же знаешь, я этого не люблю. Так был конфликт или нет? Кимси так и не сказал, откуда у него синяк.       — Я…       — Ложь.       — Да я же ничего не сказал!       — На ночь убийства у тебя было алиби, — сказал Райнхольд, справляясь с подступающей головной болью. — И я знаю, что ты его не убивал.       — Тогда…       — За что ты ударил Дьюи?       Ударить Дьюи — звучит как «задушить котёнка», или «отнять конфету у первоклашки». Он был светлым худощавым и очень пугливым. Как-то они прыгали с тарзанки, и Кимси был единственным, кто так и не прыгнул. Вера тогда смеялась в голос, а Дьюи упрямо твердил, что не прыгнул только потому, что вода холодная.       По одной из версий следствия, целью преступления был кто-то конкретный из компании, но остальные внезапно проснулись и стали нежелательными свидетелями. Рой решил пойти по пути полиции и проверить эту версию, для начала выяснив, кто был мишенью. Бродить по тупиковому пути, который привёл в никуда даже агентов ФБР — какой занимательный получается отпуск.       — Я думал, он знает, — Клод повернул голову и уставился в окно. Его группа была в другой стороне, а вид открывался исключительно на крыши Седоны. — Знает о нас.       Райнхольд не стал уточнять, что Кимси действительно знал. Знал с самого начала, догадавшись по одному короткому взгляду на перемене, но Рой доверял ему, как самому себе. Дьюи мог наговорить лишнего, но никогда не сказал бы ничего, что могло навредить его друзьям.       — И ты решил разозлить того, кто был в курсе твоей страшной тайны? — последние слова Николс договаривал, изображая пальцами воздушные кавычки.       — Я не как ты! — вспыхнул Клод, с размаху ударив себя кулаком по груди. — Я не был мечтательным мальчиком с камерой! Это ты никого не удивил, а у меня всё было по-другому. Понимаешь?       Рой понимал. Понимал тогда и продолжал понимать сейчас. Страх Клода, его нежелание, чтобы в городе кто-то узнал. Николс не закатывал ему истерик и не заставлял публично признать, что этот громила, скручивающий в знак бесконечности своих противников, предпочитает, чтобы его кто-то так же скручивал в постели. Он не мог понять лишь одного: почему Хьюз всё ещё здесь?       Страх тоже бывает разный. Иногда он сковывает и не даёт пошевелиться. Порой разъедает гнёт, под которым ходит человек, находящийся в вечном напряжении. Часто заставляет злиться. Страх Клода в юности был тем, который вызывает вспышки ярости. А сейчас его будто парализовало. Эмоциональный шок может привести к апатии, однако тут явно не в этом дело. Хьюз контролировал своё тело и голову, только не мог заставить их унестись прочь из города, где на каждом шагу его поджидает страх.       — Что сказал Дьюи?       — Что он мог сказать? Ныл, а в перерывах между нытьём убеждал меня, что не в курсе.       Кимси.       Сердце наполнилось свинцовой тяжестью. Дьюи был не из тех, кто мог стойко переносить удары, но ни за что не выдал бы тайну друга.       В который раз Рой пришёл к выводу, что в юности у него было всё. И даже больше. Кимси не прибежал к нему жаловаться и требовать немедленного разрыва отношений с варваром, не способным сдерживать кулаки. Не хотел рушить то, что и без него рушилось.       — Я бы не стал его убивать, — посеревшим голосом выговорил Клод. — Слышишь меня? Я не настолько трус.        Райнхольд и так знал, что у Хьюза кишка тонка кого-то убить. Осознанно. В состоянии аффекта — вполне. Вот только в состоянии аффекта не перерезают горло от уха до уха, не нанося лишних повреждений и не исчезают, не оставив следов.       Стало немного легче. Звон в голове стал тише.       — Ты жалеешь? — внезапно совсем тихо произнёс Хьюз.       Рой от удивления приоткрыл рот.       Как это понимать? Клод всегда старался говорить тише, словно это могло скрыть оттенок его голоса, и точно знал, что нет, не скрывает. Значит, он готов был к тому, что собеседник разложит по полочкам вышесказанное. В этом шёпоте смешался пёстрый микс синего, лилового, бледно-песочного и ярко-оранжевого. Страх, волнение, печаль и… возбуждение?       — О чём я должен жалеть? — равнодушным светло-лососевым тоном отозвался Райнхольд.       — О нас.       Рой окинул его долгим внимательным взглядом, под прицелом которого Хьюз словно уменьшился в размерах. Если бы «они» действительно существовали, то всё могло сложиться по-другому. Клод не стеснялся бы проводить с ним время и поехал бы в поход отпраздновать восемнадцатый день рождения. Дальнейшие события могли пойти несколькими путями. Первый — дзюдоист обезвредил бы преступника и все остались живы. Второй — Хьюза прикончили бы в самом начале, а остальных всё равно добили бы. Был ещё третий вариант. Никто бы не уснул той ночью, кроме Клода, потому что его храп стал бы причиной землетрясения, а значит, к ним было бы невозможно незаметно подкрасться. Преступник бы это заметил и не стал рисковать.       Ни у одной из этих версий больше нет шанса на существование. Всё случилось так, как случилось.       Реальность только одна.       Рой вздрогнул. Последняя мысль показалась болезненно-острой, ядовитой и… ложной. Что-то зазвенело. Не в ушах и даже не в голове. Этот звон вообще не относился к чему-то физическому. Словно сама душа издавала протестующий звон.       Реальность только одна.       Николс отдал себе мысленный приказ не сходить с ума и не отвлекаться на мысли, не имеющие отношения к расследованию.       Не стоило ему приезжать. Глядя на уставшего, измотанного, иссушенного внутри Клода, Райнхольд пришёл к неутешительному выводу. Одного преступника во всей этой истории он может назвать и без продолжительного расследования.       Седона. Она вытягивает силы из собственных жителей. Превращает воодушевлённых подростков в уставших стариков задолго до наступления старости.       — Меган Перри, — Рой вспомнил ещё одну жертву маленького городка. Девочку с густыми русыми волосами, которые она всегда заплетала в длинную косу. Официантку в баре, с экстремально короткой чёрной причёской, вылившую ему на голову стакан пива. — Ты не знаешь, где она живёт?       Хьюз скрипнул зубами, заметив, что собеседник ушёл от ответа на его вопрос, но покорно поведал, что Мэгги так и живёт в родительском доме.       — У тебя всё? — буркнул Клод.       Правое веко Райнхольда рефлекторно задёргалось из-за надежды, которая тусклой вспышкой мелькнула во фразе Хьюза. Сложный цвет. Словно человек сам не понял, на что надеется, и связки напрягаются в попытке сделать выбор за него.       — Ты кому-то говорил о стычке с Дьюи? Друзьям, родителям, членам спортивного клуба?       — Боже, Ру, да что с тобой стало? Правда думаешь, что кто-то мог разделаться с ним вместо меня? Самому не смешно?       Райнхольд сверкнул глазами, всем своим видом сообщая, что нет. Не смешно. Ему как угодно, но только не смешно.       Их компания несколько выделалась на фоне остальных. Чего скрывать, они были довольно странными подростками. Не любили громкую музыку, не выпрашивали яркие шмотки, не играли в компьютерные игры. Они могли часами ожесточённо спорить из-за романа восемнадцатого века и кататься на поезде, чтобы полюбоваться видами, которые знали наизусть. В учёбе отставала одна только Хелен, а остальные имели практически высший балл по всем предметам.       Они не были «крутыми» или популярными.       Но и изгоями не являлись.       К ним к первым обращались с просьбой оформить зал к какому-то мероприятию, провести благотворительный вечер или помочь с описанием нового пешего маршрута для туристов. Они были неотъемлемой частью города.       Поэтому важно узнать, кто из пяти мог стать причиной такой ненависти. Временно Рой исключил себя из списка возможных целей, потому что остался жив, а повторного покушения так и не случилось, однако версию с самим собой полностью отбрасывать не стал. У преступника могли быть причины остановиться на четверых. Потому что даже со стороны было ясно: какая-то часть Райнхольда всё же умерла там, вместе со всеми. Очень важная часть. Этого могло быть достаточно.       — Говорил или нет? — с нажимом повторил Рой.       — Конечно, нет, — простонал Клод. — Тогда мне пришлось бы рассказать причины перепалки.       — В таком случае, не смею вас задерживать, мистер Хьюз. Я свяжусь с тобой, если возникнут новые вопросы. Спасибо за сотрудничество.       Рой и сам поразился оттенкам, наполнившим его голос. От каждого слова перед глазами мелькали высверки идеально наточенного ножа. Он рубил ими салон арендованного автомобиля, обрубал и без того ставшую почти неощутимой нить между настоящим и прошлым и, казалось, мог нанести физические увечья собеседнику.       Когда пассажирская дверь хлопнула, Райнхольд снова потянулся к сигаретам.       Больше всего его пугало ощущение непрерывности времени. Словно и не было многих лет вдали от дома. Словно он и не уезжал из Седоны. Словно однажды уснул, а, проснувшись, попал в кривое отражение того мира, в котором засыпал.       Зазеркалье ему не нравилось.

***

      Эван с нечитаемым выражением лица пил чай. Он никак не отреагировал на полученную новость, а вот Сайрус не мог успокоиться. Мысли сорвались с цепей и пустились в хаотичную гонку со временем. Со временем, верой, наукой и всем, что ещё час назад казалось ему простым и понятным.       Теперь простым и понятным перестало быть всё.       — Это невозможно, — покачал головой физик, в сотый раз обновляя страницу сайта.       Джейкобс несколько раз моргнул, переводя на него отсутствующий взгляд.       — Это… — Кейн цокнул языком.       — Невозможно? — подсказал Эван.       — Да! Да, чёрт тебя дери! — выдал максимально ёмкое ругательство, на какое только был способен, Сайрус.       — Потом они скажут, что это массовое помешательство, — улыбнулся Джейкобс. — И прежде, чем ты начнёшь меня утешать, я скажу, что был готов к этому.       — Реальность меняется, — со священным ужасом в голосе прошептал Кейн, наматывая уже сотый круг по номеру.       — Реальность не вертится вокруг меня, — пожал плечами Эван.       — Мы должны поехать в больницу, — твёрдо изрёк физик.       — Я там уже был, — отмахнулся Джейкобс.       — Но сейчас всё иначе!       Писатель снова уткнулся носом в чашку. Для него не изменилось ровным счётом ничего. Это Кейн уже почти просверлил дыру в книге при помощи взгляда и довёл себя до истерики. Эвана книги не беспокоили. Он всё равно не мог их прочесть. Даже свои.       — О чём был твой последний роман? — внезапно спросил Сайрус.       — О любви, — Эван сделал крупный глоток.       — О какой именно любви? — напирал Кейн.       — Клэр как-то спросила, — Джейкобс прикрыл веки, — она ли моя вторая половинка из книг.       — При чём тут твоя бывшая?       — Я ответил, что своим вопросом она сама дала правильный ответ. Будь Клэр моей судьбой, она бы и так это поняла. Потом мы занялись сексом, а утром она приготовила мне завтрак и ушла на работу. Через два месяца мы развелись. В моём последнем романе всё сложилось по-другому. Главный герой сумел разорвать красную нить и остаться с той, кого выбрал он сам, а не какая-то судьба.       — Он был счастлив?       — Его посадили на двадцать лет, и он умер в тюрьме от лихорадки.       — Это… — Сайрус побледнел, поняв, как именно герой романа разорвал нить судьбы.       — Издательство настояло на другом финале, — прошелестел Эван, — но я признаю только этот.       — Скажи честно, — набравшись смелости, произнёс Кейн, — это ты их убил?       Джейкобс задрал голову к потолку и тихо рассмеялся. Прямо об этом его не спрашивали уже много лет. В самом начале карьеры какая-то журналистка, берущая анонимное интервью, неожиданно подняла эту тему — наверное, хотела застать его врасплох и вытащить признание. Возможно, ответь он тогда положительно, ажиотаж вокруг книг вспыхнул бы с новой силой. Роман, написанный маньяком. Разве не заманчиво? Люди любят такое. Боятся такого в реальной жизни, но жадно смотрят документалки про серийных убийц, сидя в безопасности собственных домов, и поедают попкорн, глядя на реки крови и радуясь, что кровь эта покинула не их тела.       Сайрус спрашивал не для того, чтобы пойти в полицию, однако очень вряд ли такая правда не изменит его отношения. Кейн человек науки. Рационалист и остаётся рационалистом, пусть его мировоззрение и раскололось после прикосновения к чему-то мистическому.       — Нет, — коротко ответил Эван. — Разочарован?       — Тогда зачем ты признал вину?       — Потому что, если бы я этого не сделал, Райнхольд был бы мёртв. По крайней мере, тогда мой воспалённый разум был в этом уверен.       — Ты и правда готов был получить инъекцию ради того, кого почти не знал?       — Рой рос у меня на глазах, — возразил Джейкобс. — Иногда я видел, как он играет с братом в баскетбол на заднем дворе.       — Этого как будто недостаточно для такой жертвы.       — Думаешь? — плечи Эвана опустились. — Ты прав, — он вытянул руку и схватил со стола нож для резки бумаг.       — Что ты делаешь?! — Сайрус резко рванул к нему.       Джейкобс занёс лезвие над открытой ладонью. Воображение живо обрисовало, как металл соприкасается с кожей, как на месте его прикосновений проступают красные дорожки, как капли крови медленно стекаются в маленькие лужицы. Пронзительно яркие, кричащие. Пугающие и завораживающие.       Тело прошибло холодным потом. Рука затряслась. Картинка задвоилась, и теперь он смотрел на десять пальцев вместо пяти. В воздухе повисла вибрация. Свет моргнул и будто стал тяжелее.       Эван со вздохом отложил нож в сторону.       Сайрус склонился над ним, внимательно рассматривая длинные дрожащие пальцы.       Зазвонил телефон. Кейн быстро кинул нож на прикроватную тумбочку и с неё же взял орущий гаджет.       Номер неизвестен. Он бросил вопросительный взгляд на друга, но тот уже был далеко от него — плавал в кровавых реках собственного подсознания.       — Профессор… — физик сам понял, что голос стал слишком писклявым, поэтому быстро прокашлялся и глотнул слюны, чтобы смочить горло. — Профессор Кейн.       — Где сейчас Эван Джейкобс?! — на грани истерики спросили его, не став представляться. — Слушай, мужик, только попробуй снова соврать, что вы незнакомы. У меня есть связи, я тебя из-под земли достану! Говори, где этот чёртов писатель?       — Кто?.. — опешил от неожиданного нападения Сайрус. — Кто вы? Что вам от меня нужно?       — Ты записал его на приём в агентство «Детектор лжи» на семнадцатое июля двадцать пятого, и теперь что-то происходит. Немедленно говори, где он сейчас?       — Я вешаю…       — Книга исчезла!       — Как?..       — Я хотел почитать, но текста не было. Он точно был, когда я покупал дурацкую книгу…       — Она не дурацкая, — промямлил Кейн, осторожно посмотрев на автора дурацкой книги.       — А потом криминалисты сказали, что и имя автора тоже пропало! Я бы и сам заметил, ты во мне не сомневайся, но меня отвлекла необходимость провести срочный анализ…       — Вы носили книгу в лабораторию? Какую именно?..       — Мой шеф сейчас в Седоне из-за твоего приятеля. Что вы двое замышляете? Я зашёл на сайт магазина, в котором покупал коллекционное издание. Они заявляют, что ни о какой Элен Смит не слышали и к ним в продажу никогда не поступали её работы. Должен признать, газлайтинг просто отменный, но если хоть один каштановый волос упадёт с головы Роя-Райнхольда…       — У него не каштановые волосы, — вынырнул из грёз Эван, — скорее, тёмный шоколад.       Сайрус прикрыл трубку ладонью, опасаясь, что бормотание может быть услышано собеседником. Впрочем, судя по скорости речи, этот собеседник самого себя слышал очень вряд ли.       — Остановитесь, прошу вас, — простонал Кейн. — Я никак не могу понять, в чём вы меня обвиняете и что хотите услышать.       — Где. Сейчас. Эван. Джейкобс? — отчеканил незнакомец.       — Я… — Кейн запнулся. Язык внезапно прилип к нёбу и отказался отлипать. — Я не знаю, — с трудом закончил он и сбросил вызов.       — Не каштановые, — упрямо помотал головой Джейкобс. — Зачем он так говорит?       — Он не разбирается в цветах? — предположил Сайрус, который с трудом держался на ногах.       Кто-то заметил то же самое, что и он, и даже позвонил, решив, что это его вина. Точно. Сознание — довольно сложная и запутанная система. Одни легко мирятся с расколом реальности и принимают нововведения за данность, а другие выдвигают теории заговоров и испуганно кричат о том, что их обманули. Совсем недавно общество взрывалось из-за обсуждения монокля на лице логотипа популярной линейки чипсов. Люди никак не могли понять, почему многие были уверены, что он там был, а на самом деле его никогда не было. Сайрус даже прочитал работу, в которой его коллега описывал разлом реальности, вызванный запуском адронного коллайдера, что и послужило причиной так называемого эффекта Манделы.       Эван продолжал тихо возмущаться цветом волос, который незнакомец приписал Рою-Райнхольду.       Кейн устало плюхнулся на кровать лицом вниз. Никогда, никогда он не напишет статью, посвященную истории Джейкобса. Ни одно научное сообщество не примет теорию о родственных душах, связанных настолько сильно, что им по плечу прогнуть под себя реальность.

***

      — Получилось? — Чарли сунул в рот большой палец и зубами оторвал заусенец.       Техник снял наушники и повернул к нему голову. На лице читалось раздражение, смешанное с осуждением. Нельзя ворваться в обеденное время и требовать несанкционированно отследить чей-то номер. Чарльз только упрямо поджал губы, мысленно говоря: «Можно».       Салливан чувствовал прилив сил, который последовал сразу после упадка из-за похода в лабораторию. Адреналин стучал в висках, в шее, в глазах. Он с трудом заставлял себя сидеть на одном месте и не трогать ничего, что лежало на столе прямо перед ним.       Шесть лет назад родители поставили ультиматум. Или он идёт работать в агентство, или ему перекрывают все счета, забирают подаренную в честь поступления в институт квартиру и отнимают тачку. Чарли ревел, топал ногами и утверждал, что частный сыск — это совсем не то, чем он хочет заниматься. На самом деле двадцатилетний Чарльз хотел ходить на вечеринки, посещать спортзалы и ужинать в дорогих ресторанах, а больше не хотел ничего. Обычно такие истории заканчиваются плохо, как для избалованных детей, так и для их родителей, но в случае с Чарли всё получилось наоборот. С первого дня в офисе он ощутил азарт охоты и понял, что оказался на своём месте. Правда, годы разгильдяйства всё же оставили свой след: он был совершенно не готов к работе детективом, не знал элементарных правил дорожного движения, не говоря уже об уголовном праве, и не обладал даже намёком на проницательность.       Но вот сейчас он тут. В тесной тёмной комнате, сидит за столом, заваленном электроприборами, и ждёт вердикта после разговора с подозреваемым, которого сам, лично, поймал на удочку. Это дело станет переломным моментом в его карьере. Если только сейчас техник не скажет, что всё было зря. Тогда Чарли вернётся в свой кабинет, полный разочарования и раздумий, чем бы заняться дальше.       — Кларкдейл, — утешил его техник, не став разбивать едва поселившуюся в сердце надежду на пусть и не официальное, совершенно бесплатное, но всё же первое настоящее дело. — Аризона. Твой объект в гостинице.       — Аризона! — просиял Чарли. — Шеф тоже в Аризоне!       — Аризона большая, — разбавил его энтузиазм собеседник.       Чарли уже блуждал по гугл-картам в своём телефоне.       — Он совсем рядом с Седоной. Вот же физик! Врёт и не краснеет.       — Как ты понял, что не краснеет? Ты же его не видел.       — Ага, так и не видел. Эти хитрые глаза, скрывающие правду. Наглое выражение лица человека, считающего себя умнее других…       — Мне работать надо, — заметил техник, не желая участвовать в постановке театра абсурда.       — Спасибо, Мик, — Чарльз едва удержался, чтобы не стиснуть его в крепких благодарственных объятиях. — Ты очень мне помог.       — И как будто поднасрал Рою, — покачал головой Мик.       — Шеф тебе ещё спасибо скажет.       — Сразу после того, как добьётся моего увольнения. Ты что, прямо сейчас бронируешь билеты?       — Вовсе нет, — Чарльз торопливо спрятал телефон в карман. Билеты он уже забронировал. — Ещё один вопрос. Ты случайно не знаешь, сколько времени нужно, чтобы стереть из базы данных информацию об одной книге?       — Смотря какого размера база, — пожал плечами техник. — Я за пару часов справлюсь даже с носителями ФБР.       — Так это ты. Ты самый лучший, — открыто польстил Салливан. — А можно заставить робота из техподдержки говорить неправду? Ну, например, что в магазин никогда не поступали произведения конкретного автора?       — Можно, но кому придёт в голову заниматься подобной хренью?       — А это мне и предстоит выяснить, — стараясь сделать голос загадочным, проговорил Чарли, поднимаясь. — С меня бутылка самого дорогого виски.       — Сразу после возвращения? — ехидно уточнил Мик.       — Да никуда я не еду, — Салливан уже схватился за ручку двери. — Да, сразу после возвращения.

***

      — Мои сны становятся всё темнее и темнее.       Ветер барабанил в приоткрытое окно. Облака заслоняли слабый солнечный свет. Снаружи потемнело, и в их головах также наступили сумерки.       — Ты слышал легенду о волке и вороне? Она ещё более древняя, нежели легенда о красных нитях судьбы, однако это не означает, что можно её игнорировать.       — Думаешь, время пришло?       — Сложно сказать. Мне написал коллега из Джакарты. Говорит, всё стало слишком запутанно.       Они помолчали, обмениваясь тяжёлыми взглядами.       — Волк нёс на спине ворона, пока у него не накопились силы самостоятельно взмыть в небо, — произнёс мужчина в очках с тонкой оправой. — В этой истории ворон — символ магии и созидания, ассоциирующийся с исполнением желаний. Волк же означает единство, силу и твёрдость. Он является проводником и защитником.       — Только ворон держал в клюве факел, знаменующий свет и справедливость, — возразил совсем юный человек с россыпью веснушек на лице.       — Так и есть. И он всё ещё его несёт.       — Поэтому мои сны всё темнее? — раздалось недовольное фырканье. — Или свет и справедливость ворон несёт только тем, кто дорог лично ему?       — Казалось бы, — мужчина поправил очки, — самое обычное дело. А столько сложностей.       — Мне-то хотя бы не лги. Ни одно из наших дел не является обычным. Мы оба знаем, что даже незначительный эпизод может привести к фатальным последствиям. Здесь же настолько крутые масштабы, что я удивлён, почему всё не начало ломаться раньше.       На этот раз пауза длилась дольше.       Голова подростка моталась из стороны в сторону, словно в погоне за какой-то мыслью.       Мужчина разглядывал кабинет, будто впервые его увидел.       В глубине души он с самого начала знал, что произошедшее в Седоне так или иначе коснётся всех. И знал, почему никто это не остановил.       Вот чем всё это обернулось. Каждый делал выбор, выгодный ему одному, прикидываясь, что поступает из соображений всеобщего блага. Теперь пришло время платить по счетам.       Но кто в здравом уме согласится на сценарий, мелькнувший у него в голове много лет назад?       Кто захочет стоять под дождём на крыше многоэтажки и смотреть, как рушится мир? Не так. Плевать ему было на мир. С высоты город казался почти безопасным. Даже горящие внизу машины выглядели уютными домашними светильниками. Там не было слышно криков и выстрелов. Звуки хаоса разносил ветер.       Тяжело было держать за руку человека, с которым его связала судьба, и знать, что эта судьба вот-вот их разлучит. Когда безопасный островок перестанет быть таковым, а паникующие люди ворвутся в здание, их красная нить будет разорвана.       Боль, которую он испытал в тот миг, нельзя сравнить ни с чем. Эта агония не земного происхождения. Она пришла из самой преисподней и готовилась утащить его в ад.       Поэтому, если бы его не опередили, он бы сам, лично, приехал в затерянный среди красных скал город в Аризоне и свернул бы шеи виновников.       Остальные рассуждали точно так же.       Даже те, кто неспособен видеть настолько далекие события. Отчаяние и боль — они же заразны. Люди, которые прежде выступали за гуманное решение проблем, кричали о немедленной казни пятерых подростков. Каждая секунда промедления виделась нависшей над головой угрозой. Самый решительный из всех всё сделал чисто и аккуратно, и они выдохнули с облегчением, вернувшись к своим размеренным, нетронутым насилием жизням.       — Судьба к нам милосердна, — проговорил мужчина, первым вернувшись из размышлений. — Иначе она не давала бы нам возможность выбирать.       — А может, мы всё же злоупотребили этим даром? — отозвался подросток. — Или вмешались не в ту историю. Право выбора само по себе выбор.       — Ты не видел то же, что я. И ни один из тех, кто видел, не позволил бы этому случиться. Видит Бог, мне искренне жаль тех детей, но начни мы сомневаться — упустили бы все возможные шансы.       — Но никто не смог посмотреть дальше. Или не захотел? Потому что в тот момент оборвалась его красная нить и стало неинтересно?       Мужчина с удивлением посмотрел на него. Как у него хватает сил говорить это так спокойно? Словно потеря соулмейта не является чем-то пугающим. Он будто осознанно принуждает себя к хладнокровию, как некоторые животные, контролирующие температуру тела.       — Я тебя люблю, — севшим голосом сказал мужчина. — И речь не только про нас. Если бы люди знали, отчего мы их уберегли — никто бы не стал возмущаться и обвинять нас в жестокости.       Ответа не последовало.