Обстоятельства смерти

      Список подозреваемых:       Эван Джейкобс       Тревор Дин       Юстус Крофтон       Реальность только одна.       …Эван в больничной рубашке зелёного цвета, достающей ему до колен, мертвенно бледными губами говорит Рою, что всё в порядке. И Райнхольд не слышит лжи в его словах, отчего становится только хуже. Слёзы против воли наворачиваются на глаза…       Реальность только одна.       …Джейкобс перехватывает мяч и ловким взмахом кистей забрасывает его в кольцо. Николс наигранно хмурится, но почти сразу летит к нему, чтобы обнять и поздравить с победой. Потом они долго целуются, позабыв об игре и о том, что родители ждут их на ужин. И курят. Одну сигарету на двоих. Рой берёт себе первую половину, а Эван, так же как мяч, перехватывает его дыхание и жадно втягивает в себя, наполняя лёгкие терпким дымом…       Реальность только одна.       …Эван лежит, положив голову на колени Райнхольда, и слушает его вкрадчивый голос. Рой читает роман. Читает, потому что сам Эван прочесть не может. Николс вообще перекрывает многое, чего не может Джейкобс. Пишет за него, говорит по телефону за него, запускает таймер микроволновки за него…       Реальность только одна.       …Они встречаются взглядами на берегу ручья и зависают. Им совсем мало лет. Рою три, а Эвану девять. Они смотрят и понимают, что больше ничего не существует. Только они двое и их осторожные, почти невесомые первые взгляды друг на друга. Оба хотят протянуть руки, но боятся. Боятся, что наваждение исчезнет, если они решат пошевелиться…       Реальность только одна.       Эван никогда в это не верил. Потому что в это не верила его мать. Франсуаза утверждала, что реальность — лишь совокупность последствий произведённых людьми действий. Каждый сам формирует свою реальность, но многие этого просто не замечают. И наиболее несчастны те, кто способен видеть результаты своего выбора.       Мама часто говорила о прошлом и о том, как оно влияет на настоящее. И никогда не говорила о будущем, словно его и не существовало вовсе.       Впрочем, для неё, наверное, на самом деле не существовало. Или она оставляла за ним право самому решать, каким будет это будущее.       В романах Эвана тоже рождались несуществующие реальности.       Он практически не помнил себя с восьми лет до той ночи, когда зло пробудилось на берегу ручья Оак-Крик. Депрессия забрала у него шестнадцать лет жизни. Это было похоже на прогулку по заброшенному торговому центру. Закрытые павильоны, раздетые манекены, разбитые витрины. И он один, словно в тумане, вечно замёрзший, уставший настолько, что уже перестал замечать эту усталость, не желающий ничего. Даже выбраться из этого заброшенного центра. Нет. Не так. Особенно не желающий выбраться.       Поэтому было так важно заполнить пустующие закрома памяти историями, которых никогда не было. Болезнь ушла, но выжженная пустыня, что пришла на её место, казалась ещё мучительней. Каждым своим произведением Джейкобс возвращал себе то, чего никогда не имел.       Растерянные, взволнованные, осторожные взгляды, которые со временем становятся смелее и откровеннее. Первый поцелуй со вкусом палящего зноя самого жаркого лета за всю историю города. Бессонные ночи в книжном клубе и разговоры о звёздах.       Золотая осень. Мама в тёплом пальто и отец в синей выцветшей куртке. Они стоят на перроне, прижавшись друг к другу, и машут вслед уходящему поезду. Пара подростков со счастливыми улыбками размахивают руками, стоя в открытом вагоне, и выкрикивают обещания вести себя нормально.       Пронзительно холодные зимние вечера, когда лучший способ согреться — закутаться в один плед на двоих и пить горячий шоколад из одной на двоих чашки.       Мокрые пряди, прилипшие к лицам после тёплых весенних дождей. Разноцветные дождевики. Разговоры за завтраком. Танцы прямо посреди улицы и слёзы счастья.       У персонажей Элен Смит всё складывалось так, как никогда не сложилось бы в жизни Эвана Джейкобса. Описывая чужие истории, писатель никак не мог отделаться от мысли, что чувствует себя второстепенным героем каждого романа. Тем, кто обычно либо умирает, либо остаётся нераскрытым и не привлекает внимание читателей. Не самая худшая роль.       И Эван никак не мог понять, почему редакторам так не нравились его финалы.       Человек встречает любовь всей жизни, расстояние между ними сокращается до размеров вытянутой руки, и вот он или она уже спит рядом, чешет голову, улыбается и готовит завтрак. Всё? Смысл жизни найден? Так просто, что хочется умереть со скуки. Долго и счастливо — нелепый оксюморон. Счастливо не может быть долгим. Даже если речь про родственные души. Их любовь — навсегда. Отношения — вовсе нет. В этом плане проще тем, кто никогда не слышал про красные нити судьбы. Они могут пытаться много раз, пока не найдут наиболее удобный вариант. Но если у тебя всего одна попытка построить отношения с идеальным для тебя человеком, и ты с треском её проваливаешь — что остаётся? Ничего. Вы только задумайтесь: лучший исход настоящей любви — это умереть в одно и то же время. И даже это получают далеко не все. В этот момент начинается самая интересная часть истории. У злодеев и героев одна исходная точка — боль. Первые решают, что собственная боль даёт им право причинять боль другим, а вторые делают всё возможное, чтобы больше никто не переживал то, что довелось пережить им самим. Выбор того, как распорядиться этой болью — первый кирпич новой реальности для каждого персонажа.       Творчество помогало заполнить пустой торговый центр. В нём появились люди. Магазины приветливо распахнули двери. В коридорах загорелся свет, а эскалаторы пришли в движение. И сам Эван пришёл в движение вместе с ними. Вверх. Вниз. Вверх. Вниз.       Джейкобс не помнил, как умер дедушка. Просто однажды летом ему не к кому стало поехать в Кларкдейл. Словно было двадцать первое марта тысяча девятьсот девяносто девятого, а потом сразу наступило семнадцатое июля две тысячи пятнадцатого. Кровь заставила его проснуться. Заставила открыть глаза и посмотреть в лицо реальности. Мамы больше нет. Отец есть, но его всё равно нет. Информация обрушилась с такой силой, что Эван не успевал её обрабатывать.       Что-то произошло на берегу ручья Оак-Крик в ту ночь. И речь вовсе не о жестоком массовом убийстве.       Дело в Рое-Райнхольде.       Сайрус скрылся в ванной комнате.       Джейкобс торопливо натянул серые джинсы, белую майку, поверх которой накинул кожаную куртку, втиснул ноги в кеды, схватил сумку и выскочил в коридор.       Кейн наверняка расстроится, когда поймёт, что он уже не вернётся. Физик много сил и времени посвятил феномену Эвана, и со стороны самого Эвана крайне неучтиво вот так вот бросать друга, после того, как сам же его позвал. Однако Джейкобс просто физически не смог бы сюда добраться без чьей-либо помощи. Нехорошо использовать людей и бросать, как только необходимость в них пропадает, но так уж он устроен.       Сложно сказать, почему нельзя было просто сесть в машину к Сайрусу и с комфортом добраться до Седоны. Возможно, ему нужно поставить одну точку. Однажды он пришёл пешком в Кларкдейл, а теперь настало время вернуться обратно.       Одни узкие улочки сменялись другими. Он то поднимался, то спускался по каменным лестницам, проходил под высокими арками и наклонялся, чтобы преодолеть низкие. Эван моментально запутался в домах, и если бы даже захотел вернуться в отель, то уже не смог бы.       Шнурки развязались. Джейкобс остановился и бросил на них осуждающий взгляд. Это нормальные дети быстро учатся сами завязывать шнурки. Он же до двадцати пяти лет носил обувь на липучках.       Завязывать шнурки его научили в психушке.       Справившись с неприятностью, Эван двинулся дальше. Ноги сами привели к библиотеке. Ему пришлось буквально уговаривать их остановиться и не заходить внутрь. Взгляд скользнул по тому месту, где во времена его детства росло дерево. Дерево, под которым он притворялся, что читает книги. На самом деле ему просто нужен был предлог. Твёрдые переплёты виделись щитом, за которым можно было спрятать лицо и всего себя от остального мира. Дерево срубили. А он больше не стесняется признаваться вслух, что так и не освоил навык чтения. Прятаться негде и не от чего.       Центральная дверь открылась, и в проёме обрисовался сгорбленный силуэт. Кэрол. Сейчас она сядет в плетёное кресло, откроет книгу или журнал и на какое-то время исчезнет из этого мира. Потом ей станет жарко, она вернётся в здание и выпьет стакан лимонада.       Эван не стал проверять точность прогнозов и торопливо засеменил прочь. До Седоны ехать четыре часа на поезде или два на машине. Пешком… Джейкобс не знал точно, сколько времени ему потребовалось в далёком детстве. Тогда он не мог ничего делать, но и сидеть на месте было невыносимым. Поэтому он пошёл. Напевая что-то себе под нос, заставляя песню пробиваться сквозь всхлипы, падал, раздирая колени, ещё громче рыдая из-за вида крови, он упрямо надеялся, что движение поможет выбросить из головы тоску по маме.       Франсуаза пыталась подготовить сына к мысли о расставании. Рассказывала про переселение душ и о том, что смерти не существует вовсе. Слушая такие сказки, Эван согласно кивал, хоть и многого не мог понять. А когда отец зашёл к нему в комнату с фразой: «Нам надо поговорить», сказки утратили свои успокаивающие свойства. Потому что в какой бы форме Франсуаза ни возродилась вновь, она больше никогда не будет его мамой.       Джейкобс печально улыбнулся. Немногие могут вспомнить посекундно день, произошедший много лет назад. А он помнил. Что ел на завтрак, во что играл, во сколько отец уехал в больницу и во сколько вернулся. Словно это случилось только вчера.       Эван шёл дальше. Мысли расправляли плечи, становились в полный рост и, наконец, перестали перебивать друг друга. Солнце нещадно палило, но не могло его согреть. Джейкобс плотнее застегнул куртку. Кровоток замедленный, поэтому его всегда знобит.       Врачи не сразу поняли, что с ним такое.       Самый первый вообще предположил лихорадку и заявил, что не о чем переживать.       — Вы только не переживайте, — сказал таким тоном, что сразу захотелось переживать. И сменить врача.       Эван сразу понял, с чем именно столкнулся.       Мама тоже всё время мёрзла.       Точную причину возникновения миелофиброза так до сих пор никто и не выяснил. Самой популярной версией среди специалистов в области гематологии является теория влияния генетической мутации. При неблагоприятном течении миелофиброз способен трансформироваться в более тяжелую болезнь — острый лейкоз. Заболевание коварно тем, что длительное время человек чувствует себя удовлетворительно. Оно развивается медленно, и только спустя несколько лет появляются первые симптомы. Меньше одного на сто тысяч человек — статистика распространения миелофиброза. Два из трёх — его же статистика для семьи Джейкобс. Впрочем, у него нет полных данных. Однажды Вэл напился и признался, что не родной ему.       — Смотри на меня! Смотри на меня, когда я с тобой разговариваю! — разбрызгивая слюну, повторял человек, которого Эван считал своим отцом, крепко сжимая оба его запястья. — Пусть ты мне и не сын, но обязан мне за крышу над головой, еду и одежду. Не смей отворачиваться, когда я что-то тебе говорю!       На следующее утро Вэл извинился. Вероятно, его сильно испугало, что Эван ночевал в ванной и не отзывался на крики. Тогда отец выломал дверь, поднял сына с пола и отнёс в спальню. После этого он не пил почти месяц. А Эвану было плевать — как на признание, так и на искреннее раскаяние со стороны мистера Джейкобса. Он уснул в ванной, потому что хотел умыться, но не смог и отключился.       Вэл не был идеальным отцом, но и конченым мерзавцем его сложно назвать. Эван принял как данное, что они не родственники, и признал, что другого отца у него всё равно никогда не было и не будет.       Только никак не давали покоя слова матери.       Доказательство нашей с отцом связи — это ты.       Джейкобс пришёл к выводу, что тот человек умер. Иначе Франсуаза не вышла бы за другого. В тот момент он впервые почувствовал священный страх перед красными нитями. Ощутил их пугающую мощь. Нельзя обмануть судьбу. Она так или иначе будет пытаться свести вместе предназначенных друг другу людей. В мире живых или в мире мёртвых. Похоже, именно тогда Эван загадал желание. Никогда не встречать свою половину. Не дать этой нити стать короткой настолько, что дышать вдали от родственной души станет невозможно.       Какое наивное желание для того, кто поверил, что судьбу нельзя обмануть!       Они с Роем родились в одно время, в одном городе, и не было никаких предпосылок к тому, чтобы превращать их связь в драму. Однако они сами прекрасно справились. Разъехались на долгие десять лет. Не желали ничего слышать друг о друге, и теперь они оба здесь. Потому что время вышло. Судьба устала наблюдать за их бегством. Эван не сомневался — болезнь вызвана теми же причинами, что однажды поглотили Франсуазу. Этого не избежать. Этот год станет последним. Эта смерть будет окончательной. Реальность сделала всё, что могла. Шла на уступки, подстраивалась под его запросы, но и у неё есть лимит терпения. Последний роман Элен Смит уже исчез. За ним последуют остальные, пока от имени этой писательницы ничего не останется. Джейкобс не лгал, когда говорил, что был готов к чему-то подобному. Нельзя получить лишние годы жизни и не дать ничего взамен — иначе реальность отнимет то, что подарила. Впрочем, его готовность на этот раз ничем не отличалась от готовности к смерти матери. Он напуган, растерян и понятия не имеет, как поступить правильно. Поэтому он идёт. Идёт в город, в который не хочет возвращаться, чтобы найти человека, которого не хочет видеть.

***

      Это было сложнее, чем он думал.       Увидеть дом в таком состоянии оказалось выше его сил. Отец обновил его своими руками много лет назад, прибил каждую доску, зацементировал каждый камень и трясся над строением, как птица над гнездом. Сейчас Рой, преодолев три ступеньки крыльца и постучав, царапал облупившийся лак дверного косяка.       Лицо в приотворённой двери — обрывочное видение, как не до конца забытый сон. Луиза располнела, начала носить очки в толстой оправе и перестала заплетать волосы в красивую причёску. Раньше она всегда их укладывала, даже в выходные, а теперь позволяла свободно падать на плечи и напоминать стог сена.       — Рой? Но что ты?..       Хозяйка дома не договорила. Её сын стоял прямо перед ней, возмужавший, в футболке-поло и бежевых брюках. Луиза всегда считала его красивым, но тогда это была милая, нежная красота, которой хотелось любоваться. Сейчас красота Райнхольда стала холодной, отрешённой и острой, скорее отталкивающей, нежели притягивающей взгляд. Словно стоишь над пропастью. Дух захватывает, но ты знаешь, что ещё один шаг — и падение неизбежно.       — Здравствуй, мама. Я пришёл поговорить.       Голос сына будто ударил. Он не был злым или агрессивным. Ледяное спокойствие резало лучше стали.       Ледяное спокойствие Роя было напускным. Он паниковал, представляя, как прямо сейчас перед ним захлопнется дверь родного дома. Что тогда с ним будет? Но Луиза больше не может считывать его эмоции по лицу. Она утратила эту способность много лет назад, когда позволила себе в нём сомневаться.       Миссис Николс посторонилась, пропуская гостя внутрь.       Райнхольд оказался в просторной прихожей и застыл, не зная, куда ему идти, и дожидаясь, когда его проводят. Чужой в месте, где вырос. Брюс, наверное, до сих пор носит с собой ключ от дома, приходит, когда вздумается, и по-хозяйски лезет в холодильник.       Рой проследовал в гостиную за матерью. Луиза лепетала что-то о том, что не ждала и совсем ничего не приготовила.       Как это? В этом доме никогда не было перебоев с пищей. Райнхольд не хотел есть — он хотел понять, что произошло с этим местом и с людьми, которые тут жили. Куда делись фотографии со стен? Почему их ни на что не поменяли? Хотя бы картины повесили, что ли. Почему на диване больше не раскиданы подушечки с бахромой, которые крайне нелепо смотрелись на деревянных стульях, но и там они тоже были? Что случилось с цветочными горшками? Вероятно, эти изменения не происходили внезапно, жизнь медленно покидала дом в незначительных мелочах, но для Райнхольда всё произошло стремительно. Он покидал уютное семейное гнездо, которое покидать не хотел, а вернулся в высушенную серую конуру, из которой захотелось убежать сразу после вторжения.       — Ты училась в одной школе с Франсуазой, матерью Эвана, — сыщик приступил сразу к сути, чтобы не растягивать время посещения. — Я пришёл поговорить о ней.       Чтобы выяснить обстоятельства чьей-то смерти, нужно узнать и о жизни — так рассудил детектив Николс. Возможно, было что-то в прошлом Джейкобса, о чём ему стоит знать. Или ему лучше не знать ни о чём. Рой попытался вспомнить, был ли голос Эвана в прошлом таким же бесцветным, как сейчас, и с досадой понял, что не разговаривал с ним ни разу за годы жизни на одной улице.       С лица Луизы сошли все краски. Вероятно, не такого вопроса она ждала от сына, с которым не виделась около восьми лет. Непросто сталкиваться лицом к лицу с собственной ошибкой. Миссис Николс не нашла в себе сил поддержать его десять лет назад. Не нашла в себе сил поверить ему. Луиза честно пыталась видеть в Райнхольде всё того же ребёнка, которого укладывала спать по ночам, которого успокаивала и учила жить с болезнью. Но в глубине души она всегда знала: с Роем что-то не так. Поэтому события на ручье Оак-Крик заставили её терзаться чувством вины. Если ты ничего не сделала, чтобы помешать ребёнку совершить зло — это только твоя ответственность.       На глаза навернулись слёзы. Миссис Николс знала, что сама разрушила зерно доверия между собой и сыном. Позволила себе в нём усомниться. И было бы гораздо проще, если бы Райнхольд был обычным человеком и сумел не заметить эти сомнения.       Рой не испытывал к ней никакого сочувствия. Он не злился и не презирал эту женщину, но больше не мог воспринимать её родным человеком. Райнхольд сканировал собственную мать, как сканировал бы любого другого свидетеля. Он отметил и нервное заламывание пальцев, и потухший взгляд, и то, как ей не по себе рядом с ним. Николс вспоминал истории, в которых матери до последнего стояли за своих детей, какие бы ужасы они ни творили, и проникался некоторым уважением к Луизе. Не так-то просто вычеркнуть из жизни человека, которому когда-то эту жизнь подарил. И пусть её подозрения были навязаны обществом и не имели ничего общего с реальностью, всё же такое хладнокровие достойно похвалы. Впрочем, нет никаких гарантий, что мать так же легко сдалась, если бы не его особенность. Люди любят притворяться поддерживающими и заботливыми. Возможно, её оттолкнуло именно то, что притвориться не получилось бы.       — У-училась, — с запинкой выговорила миссис Николс.       — Какой она была? — тоном следователя спросил Рой, усевшись на диван.       Мать хотела сесть рядом, но внезапно передумала и устроилась в продавленном кресле напротив.       — Я почти её не помню, — тихо проговорила Луиза.       Райнхольд едва сдержался, чтобы не хлопнуть себя по лбу. Уж женщина, которая родила его и которая сидела рядом, когда врачи объясняли суть диагноза, могла бы помнить, что лгать бесполезно.       — Мам, — с нажимом изрёк Рой, — если не хочешь говорить, то мне лучше уйти.       — Я просто не понимаю, — глаза Луизы заискрились от паники, — зачем это тебе?       Я хочу понять, что творится в этом проклятом городе и получше узнать его жителей.       — Для дела. Расскажешь или как? — он поднялся, действительно намереваясь уйти, если услышит отрицательный ответ или очередную ложь.       — Франсуаза… — Луиза начала теребить янтарный браслет на правой руке. — Она… отличалась.       — Чем именно? — Райнхольд вернулся на место.       — Она, — внезапно в словах миссис Николс зазвенели стальные оттенки злобы. — Она была чокнутой! — вспыхнула женщина.       — Весьма неполный диагноз, — не впечатлился вспышкой её сын. — Как проявлялась её чокнутость?       — Она прокляла меня, — потемневшим голосом отозвалась Луиза. — И нас всех. Тебя в первую очередь.       Райнхольд удивлённо приподнял брови. Беседа заходила в русло, которое он отказывался воспринимать всерьёз. Проклятья, порчи, гороскопы — это вам к Чарльзу Салливану, а не к нему.       — Я-то что успел ей сделать?       — Это была месть, — миссис Николс крепко сжала кулаки.       Раздосадованный Рой откинулся на спинку дивана. Надо поискать другого свидетеля. Этот слишком предвзят, и его показания граничат с бредом. Про семью Джейкобс ходили разные слухи. По большей части, конечно, они касались Эвана, но и родителей иногда задевали. Отца. Про мать предпочитали не говорить, видно из уважения к усопшим.       — Мне пора, — засобирался сыщик. — Рад был повидаться. Береги себя.       — Мы были подругами, — на несколько оттенков спокойнее произнесла Луиза. — Франсуаза с детства была мечтательницей. Любила романы и верила, что существуют люди, созданные друг для друга.       Райнхольд покачал головой. Так вот откуда у Эвана страсть к красным нитям судьбы, которыми он напичкал свои рассказы. Продолжать не хотелось, но почему-то встать и выйти за дверь теперь не хотелось тоже.       — Свою родственную душу она встретила лет в четырнадцать, — продолжила рассказчица, — но даже мне не сказала его имени. Ходила, загадочно сверкая глазами, и повторяла, что не испытывала ничего прекраснее. Я беспокоилась. Мне казалась, что она попала под влияние кого-то взрослого и извращённого.       — Ты кому-то рассказала? Полиции, родителям?       — Нет, — сокрушенно выдохнула миссис Николс. — Я любила Франсуазу и боялась, что она возненавидит меня за это.       — То есть ты позволила ей общаться с педофилом?       — Это был не педофил.       — Но ты об этом не знала.       — Правда вскрылась, когда выяснилось, что она беременна. Ей едва исполнилось шестнадцать. Франсуаза заявила, что убежит со своей второй половинкой и сохранит ребёнка. Тогда у меня кончились силы молчать.       Не поздновато ли ты спохватилась?       — Что было дальше?       — Парой Франсуазы оказался такой же ребёнок, каким была она сама. Его семья переехала из Финикса, но в школе он так и не появился. Мать обучала его дома. Был скандал. Отцы из обоих семейств закидывали друг друга обвинениями. Детей заперли. Папа Франсуазы настаивал на аборте, а она кричала, что убьёт себя, если что-то случится с её мальчиком. Уж не знаю, откуда она знала, что это будет именно мальчик, в больницу-то она не ходила.       — Чутьё? Ты такого не испытывала?       — Когда я была беременна Брюсом, то была уверена, что у меня девочка, а ты… — Луиза сдавленно всхлипнула.       — Что я?       — Франсуаза всё же не оставила мыслей о побеге, — вернулась к повествованию миссис Николс. — Она собрала вещи, украла у отца ключи от машины и вместе со своим предначертанным отправилась в бега. Они даже из Седоны не выехали. Какой-то лихач вылетел на встречную полосу. Она попробовала уйти от столкновения, но машину занесло, и беглецы врезались в опору моста. Пассажир погиб на месте, а Франсуазу доставили в больницу. Она была в сознании. Врачи сказали, что ребёнок мёртв и настаивали на чистке, но тут внезапно вмешалась мать девушки.       — Не очень разумно, — пробормотал Рой. — Она чуть не потеряла дочь в аварии и рисковала лишиться её из-за разлагающегося внутри плода.       — Ты не понимаешь. Франсуаза была не в себе. Она кричала, нападала на врачей, твердила, что они лгут, что она слышит биение сердца своего ребёнка. Её мать понимала, что Франсуаза не переживёт потерю ещё и сына. Возможно, она верила, что успеет принять меры, если ситуация выйдет из-под контроля.       — Контролем ситуация не пахла с самого начала, — заметил Рой. — Дети пострадали. Один умер, а вторая осталась с мёртвым ребёнком в животе. Не стоило чуть раньше подумать о контроле и не давить на них слишком сильно?       — Никто не знал, что так будет, — покачала головой Луиза.       — Никто не хотел думать о том, что чувствуют подростки в момент, когда им больше всего нужна поддержка близких, а им вместо поддержки кидают обвинения. Я не оправдываю раннюю беременность Франсуазы, но это был свершившийся факт, — подчеркнул сыщик.       Миссис Николс почувствовала укол в собственный адрес, и её лицо тут же исказила гримаса боли. Она хотела верить сыну. Или хотя бы сделать всё возможное, чтобы он не понял, что у неё не получилось.       — За это она тебя прокляла? — спросил Рой.       — Да, — вымученно призналась Луиза. — В день выписки она пришла ко мне, держась за живот. Франсуаза сказала, что я сломала ей жизнь. Что это из-за меня им пришлось покидать город в спешке, не подготовившись как следует. И она пожелала… Пожелала, чтобы и я однажды испытала всю боль матери, потерявшей своего ребёнка.       — Но ты же не?.. — Райнхольд запнулся.       — Я потеряла. В день твоего рождения отец запустил салют, ещё не зная, что из двух близнецов, которых мы ждали, выжил только один. А вот на следующий день, когда к нашему порогу пришла Франсуаза и спросила, в честь чего был салют, он был уже в курсе. Грэг сказал, а она выслушала и ушла, не выразив никакой реакции.       — Но её ребёнок выжил… — Рой всеми силами заставлял себя говорить твёрдо. Потом, он потом об этом подумает. Да нет, какого хрена?! — У меня был близнец?!       — Оживить замерший плод невозможно, — едва слышно прошелестела Луиза. — Но у неё получилось. Эван родился слабым, едва мог дышать самостоятельно, но он стал доказательством того, что порой вера сильнее науки. Вера Франсуазы оказалась сильнее и моей веры.       — Мам, — оглушённый Райнхольд никак не мог успокоить сорвавшееся с цепи сердце. — У меня был близнец? — практически по слогам выговорил он.       — Рой и Райнхольд, — серым, бетонным голосом изрекла миссис Николс, — мы приготовили два имени. Мы не хотели называть мёртвого младенца именем, которое выбрали для живых детей, поэтому ты получил двойное имя, а его похоронили под именем Джон.       — Почему?.. Почему ты никогда не рассказывала?       — Незадолго до смерти Франсуаза пришла ко мне. Она плакала и говорила странные вещи. И просила прощения. За то, что пришла; за то, что наговорила мне тогда; за то, что не приходила раньше. А потом её взгляд опустился на тебя, уснувшего в кроватке, и её лицо будто окаменело.       — Она что-то сказала?       — «Они пришли в эту жизнь через смерть, — загробным голосом проговорила миссис Николс, — их ждёт нелёгкая судьба». Через месяц Франсуазы не стало.       — Они?.. Она имела в виду меня и Эвана?       — А кого же ещё? Поэтому я не стала тебе рассказывать, и отцу запретила. Мне не хотелось, чтобы ты чувствовал связь с этим… человеком.       Расслабься. Ничего же не случилось. Всё хорошо. Хорошо. Хорошо зелёное. Зелёное, как понедельник. Понедельник похож на девять утра. Девять утра то же самое, что семь вечера. Успокойся.       — Всё хорошо? — наполненный бледно-синим волнением голос прорвался сквозь стук крови в висках. — Рой?..       Да хорошо всё! Дыши, дыши. Дыши, чёрт тебя дери!       Мышцы свело болезненной судорогой. Стены, пол, потолок, лицо матери — всё закружилось. Лоб покрылся испариной. Безотчётный страх не давал кислороду пробиться в лёгкие. Почему-то новость о близнеце обезоружила его. Лишила устойчивой почвы под ногами. Рой понятия не имел, что его так просто сбить с толку. Вряд ли приступ вызван новостью об очередной смерти Эвана Джейкобса. Медики до сих пор иногда ошибаются, а в те годы это вообще не было чем-то удивительным.       К ужасу медленно примешивалась злость. Какое нелепое решение дать ему двойное имя! Они что, всё это время думали, будто он сможет жить за двоих? Господи, какой кошмар! Это же как дать поносить пиджак, снятый с трупа. И теперь даже не выяснить, какая половина имени предназначалась ему, а какая — умершему брату.       Дьявол! Он всего два дня в этом городе, а уже чувствует, как под ногами простирается бездна.       Луиза во все глаза смотрела на превратившееся в белоснежную маску лицо сына. Если вся кровь могла покинуть человеческое тело за одну секунду, то именно это произошло с Роем.       — Не стоило тебе возвращаться, — прошептала миссис Николс.       Пронзительный синий цвет страха подействовал лучше любого успокоительного. Райнхольд со свистом втянул воздух ртом и направил на мать ставший осмысленным взгляд.       — Я помню этот цвет. У страха множество оттенков. Такой же я видел только десять лет назад и он тоже исходил от тебя. Ты же не меня тогда боялась? Или меня, но не потому, что я мог оказаться убийцей. Что ты скрываешь, мама?       — Рой…       — Хватит! После смерти моих друзей по городу словно эпидемия прошла. Все какие-то уставшие, напуганные, потерянные. Почему Меган Перри не уехала? Она с пяти лет грезила большим городом и сценой. Почему Брюс выглядит на пятьдесят, хотя ему едва исполнилось тридцать? Почему этот дом смотрится так, будто в нём давно никто не живёт?!       Луиза не ответила, но иногда молчание куда красноречивее слов.       Хлопнула входная дверь. Чьи-то тяжёлые шаги послышались в коридоре.       — Привет, мам… — Брюс ворвался в комнату и замер, заметив гостя. — Пришёл всё-таки, — раздражённого цвета голосом сказал он. — Мам, ты чего плачешь? Ты что ей наговорил?       — Ты знал, что у меня был близнец? — прямо спросил Рой.       — Знал, — Брюс пересёк комнату, склонился над матерью и быстро поцеловал её в щёку. — Мы не сказали ради твоего же блага. Ты всегда был слишком чувствительным.       — Да что ты?       — Прошу, только не закатывай сцену, — простонал лейтенант Николс, после чего вышел и вернулся уже с двумя банками пива. — Будешь? — он гостеприимно предложил одну Рою.       — Я не пью алкоголь.       Брюс уселся рядом с ним на диван и открыл своё пиво, поставив второе на пол.       — Не стоило тебе приезжать.       — Почему все вокруг говорят одно и то же?       — Он просто скучает по друзьям, — всхлипнула Луиза, не глядя ни на одного из сыновей.       — Тут он ничего не найдёт, кроме неприятностей, — парировал Брюс.       — Хватит говорить так, будто меня тут нет! — рявкнул Рой, практически вернув себе самообладание.       — А тебя и нет, — скривился лейтенант Николс. — Тебя никогда тут не было. Ты с самого детства всегда был где-то там…       — Брюс! — прикрикнула на него хозяйка дома.       — Прости, — он положил руку на плечо младшего брата. — Тебе нужно выбираться отсюда. У тебя же почти получилось. Тебе нужен город, в котором не будет столько воспоминаний.       — Воспоминания живут не в городах.       — Я знаю.       — Они везде.       Живот скрутило в тугой узел. Боль в голове из тупой превратилась в острую, и теперь Рою казалось, будто у него в черепе лопаются воздушные шары, набитые гвоздями. Он был готов к тому, что Седона заставит его окунуться в прошлое и встретиться со множеством неприятных воспоминаний. Однако что-то, пока неуловимое, уже проскальзывало в эти воспоминания. И их становилось как будто намного больше. Словно он прожил несколько жизней вместо одной.       Со стены на него кокетливо смотрел портрет незнакомой девушки. Райнхольд чуть не завыл. Кисти пробило вибрацией. Кисти помнили, как он рисовал эту картину. И только мозг отчаянно выстраивал стену из здравомыслия, не давая безумию глубже пустить корни.

***

      Девочка нетерпеливо поёрзала на стуле, глядя на то, как трясущиеся руки деда расставляют фигуры для новой партии.       В комнате царил уютный полумрак. На полках шкафа, занимающего почти всю правую стену, громоздились сувениры со всего света. Фигурки, камни, фигурки, вырезанные из камня, книги, украшения, блестящие штуковины, названия которых она не знала. Девочка сдула со лба синюю чёлку. Ей нравилось бывать тут. Пространство дышало древностью, мудростью и умиротворением. Равно как и соперник, которому она поставила уже четвёртый мат, дышал тем же самым.       Дед любил говорить, что в молодости невозможно трезво оценивать свою жизнь, потому что ты всё время занят стремлением вперёд. И лишь старость даёт возможность остановиться и сделать выводы. А когда молодость и старость встречались в одной комнате и садились играть в шахматы — было в этом нечто очаровательное и трогательное.       — Твои белые, — старик развернул доску так, чтобы у внучки оказались белые фигуры. — Ходи.       Девочка долго смотрела на доску. На лбу пролегла глубокая складка, говорившая о мучительном умственном труде. Жизнь — она же как эти шахматы. При правильной игре с обеих сторон ничья неизбежна. Чтобы партия закончилась победой или поражением, кто-то должен ошибиться.       — Судьба порой ставит нас перед лицом таких ситуаций, — хриплым голосом проговорил дед, склонившись над доской, — что единственный верный выход — это поражение.       Девочка отвлеклась от раздумий над первым ходом и подняла на деда невозможно яркие зелёные глаза. Ей не нужно было смотреть в зеркало, чтобы знать, как вспыхнули её радужки: их отблеск виден на кончике носа.       — Так мы проигрываем? — задумчиво протянула она, потянувшись к пешке.       — Кто-то же должен, — пожал плечами старик.       — За что? — девочка одёрнула руку, не тронув фигуру. — Я думала судьба к нам благосклонна.       Дед облизнул ссохшиеся губы и гулко засмеялся. Его умиляло, что какой бы особенной ни была его внучка, она умудрялась сохранять почти детскую наивность. Сам он в её возрасте уже успел потерять весь запас беспечности и смотрел на мир угрюмым, полным цинизма взглядом.       — Мы сами разгневали судьбу, — быстро смыв весёлость с лица, проговорил старик. — И они — прямое тому доказательство.       — Разве они не такие, как мы? — девичья рука потянулась к коню, но снова была остановлена хозяйкой.       — Мы все разные, — сокрушённо ответил дед. — У каждого своя история, свои возможности и свой путь.       — Расскажи ещё раз, — девочка пристроила локти на столе и уложила голову на сжавшиеся кулаки. — Давно мы это не обсуждали.       Старик стрельнул глазами на доску, но получил в ответ упрямое мотание головой.       — Всё началось задолго до нас с тобой, — быстро сдавшись, сказал он. — Мир не всегда был дружелюбен к людям. Они рано умирали, много болели и зачастую не видели в жизни никакой радости. Однако они научились мечтать. Мечтать о любви, что сильнее болезней и смерти, что будет ждать их всегда, где бы они ни были.       — Любовь превыше всего, — у девочки не получилось скрыть сарказм в своём голосе.       — Любовь превыше всего, — абсолютно серьёзно подтвердил старик. — Так появилась легенда о красных нитях судьбы. Она дарила людям утешение своей неотвратимостью. Время, расстояние, место и обстоятельства перестали иметь значение, ведь рано или поздно они получали награду — возможность быть со своим соулмейтом. Должен заметить, что эта связь не всегда имеет романтический характер. Иногда это дружба или…       — Как мы с тобой, — перебила девочка.       — Как мы с тобой, — согласно кивнул дед. — Но люди на то и люди. Получив знание о том, что где-то в мире живёт их вторая половина, они пробудили в себе жадность. Они захотели изменить и время, и расстояние, и место, и обстоятельства.       — Их можно понять, — фыркнула обладательница синей чёлки. — Здесь и сейчас у них есть лишь узкий промежуток времени, который они называют жизнью. Разве ужасно желать провести его со своей родственной душой?       — Конечно. Но не все получили такую возможность. И тут красные нити показали себя с другой стороны. Когда в твоей судьбе прописан лишь один идеальный человек, а возможности быть с ним не появляется — это хуже смерти. Ты готов на всё, чтобы вырвать у мира клочок счастья, но мир отказывает тебе в этом. Такая любовь не рождает нечто чистое и светлое. Она калечит души, изматывает, заставляет делать ужасные вещи.       — Некоторые нашли способ обмануть систему, — снова вмешалась девочка. — Те, кто видел варианты реальности и нашёл способ…       — Мне рассказывать или ты сама закончишь?       — Рассказывай.       — Некоторые нашли способ обмануть систему. Ткачи — так мы себя назвали, но этот термин уже начал устаревать. Реальность множится каждую секунду. Обычный человек не может знать, чем закончится его решение поспать несколько лишних минут. У ткачей всё иначе. Оказавшись в определённой точке, он видит множество вариантов, которые пока равносильны по значимости, и каждый может стать центральным. Ткач прикладывает усилия, выбирая тот сценарий, который ему больше нравится. Энергия, что он добавляет, помогает этой ветке выбиться вперёд. Со временем оставшиеся варианты просто исчезают, потому что некому и нечему их поддерживать. Так формируется единая для всех реальность.       Девочка молчала, вернувшись взглядом к шахматной доске. Деду нужна была пауза — ему тяжело даётся дыхание. Последнее время всё тяжелее.       — Но бывают ситуации, которые нельзя изменить. Чья-то смерть, например. Или болезнь. В этом случае мало просто проснуться раньше на полчаса, — голос старика наполнился печалью, — и тогда ткачи решаются на отчаянный шаг. Они не делают выбор в пользу одного из вариантов реальности. Они создают свой.       — Загадывают желание, — девочка кисло улыбнулась. — Если подходящего варианта нет.       — Именно. И желание это должно обладать огромной силой. Такой, чтобы энергии хватило на целую ветку реальности. Вот тут снова появляются красные нити судьбы. Спасти своего соулмейта зачастую оказывается тем самым фатальным желанием.       — Любовь превыше всего, — снова повторила шахматистка, на этот раз без иронии.       — Но вмешательство подобного рода требует плату, — старик дёрнул подбородком, — жертва, которую ткачи приносят миру. Когда-то про это слагали отдельные легенды…       — Кровь…       — Их собственная кровь, — кивнул дед. — Поэтому правила запрещают использовать этот метод. Ты можешь видеть варианты реальности, можешь выбирать среди них, что понравится, но никогда не создавай свой. Если видишь, что событие неизбежно — проиграй.       — Он не похож на нас, — прошелестела девочка. — Совсем не похож.       — Я уже говорил: мы разные. Обычные люди забыли про красные нити судьбы и утратили способность их ощущать. Слабейшие ткачи могут лишь чувствовать их краем сознания и замечать разломы реальности. Кто-то владеет даром видеть варианты событий, и лишь единицы — создавать свои.       — И он всё ещё не похож на нас, — настаивала ткач, накручивая на палец синюю чёлку.       — Я таких ещё не встречал, — честно признал старик. — Побочные ветви реальности уходят. Таков закон. Их ничто не поддерживает. Видит Бог, я никогда не сталкивался с чем-то подобным.       — Ты не выглядишь напуганным.       — Люди творили страшные вещи ради любви. Ткачи творили куда хуже. В погоне за собственными красными нитями они рвали чужие. И страшнее всего то, что в какой-то момент мы забыли, с чего всё начиналось. Решили, что имеем право распоряжаться всем.       — Дед?..       — За эти слова меня могут сжечь на костре, — старик улыбнулся, — если посмеют, конечно. Но правда в том, милая, что мы поверили, будто выше людей. Делая выбор в пользу той или иной реальности, мы перестали думать о тех, кого это коснётся. И мир снова запросил плату. Просто на этот раз ему потребовалось нечто большее, нежели наша кровь.       Они замолчали, сцепившись взглядами. Её зелёные и его бледно-голубые.       Молодость. Когда-то он и сам был таким. Верил, что впереди вся жизнь, полная приключений и благородных поступков. Старик много лет работал на организацию, ни во что не вмешиваясь и смиренно ожидая встречи с судьбой. А потом красная нить связала его с собственной внучкой и всё пошло прахом. И дело даже не в том, что он не верил, что они родственные души — как раз в это поверить было легче всего. Дело в ней. В девочке с синей чёлкой, которая потеряет своего соулмейта, не достигнув совершеннолетия. Он не думал, что судьба ошиблась. Он думал о том, что о некоторых её решениях лучше никому не знать.       — Шах и мат, — сказала молодость.       — Я проиграл, — смиренно прикрыла веки старость.       Ни один из них так и не притронулся к фигурам. Сценарии тысячи партий промелькнули только у них в головах.       И в каждом он проигрывал.       Потому что, чтобы ни случилось дальше — это всё ради неё.       В конце концов, они все эгоисты. Собственно, это и есть основная причина того, что ткачи предпочитают не сталкиваться друг с другом. Хороший сценарий одного может быть трагедией другого. Побеждает тот, кто сильнее. Даже не так. Вопрос одной только веры. Побеждает тот, чья вера сумеет подавить веру другого.       Однако, засыпая по ночам, старик не переставал думать, что иногда в лидеры выбивается тот, кто вообще ни во что не верит. Обстоятельства вынуждают его действовать, и он действует, повинуясь лишь им одним…       Обстоятельствам смерти.