Обстоятельства смерти

      Список подозреваемых:       Эван Джейкобс       Тревор Дин       Юстус Крофтон       Меган Перри       Асфальт под сильным уклоном бежал вверх, растягиваясь вдоль кладбища. Рой выискивал нужные могильные плиты среди таких же однотипных могильных плит. Ему казалось, что он уже по третьему кругу исследовал это место и видел парочку призраков. Или это были силуэты местных, заметивших его, но боявшихся приблизиться.       Оглядев нехитрый пейзаж ещё раз, Райнхольд врезался взглядом в ворота, обрамлявшие выход. Там, за ними, объездная дорога, возле которой он бросил машину.       На один короткий миг в сердце мелькнула бессмысленная надежда. А может, и не было тех смертей? Мало ли что ему могло показаться десять лет назад? Кажется, тишина из лазурной стала красной. Кажется, он услышал чей-то надрывный вопль. Кажется, он вскочил, не обнаружив в палатке Дьюи, выбежал на улицу и почти разу получил удар в спину. Кажется, кажется, кажется…       Кажется, он говорит сам с собой.       Пора на выход.       Не успел Рой преодолеть и половины обратного пути, как глаза сами уткнулись в то, что он искал. Мерцающие свечи на солнечных батарейках бдели над могилами. Возле каждой лежали цветы. Свежие — вероятно, их принесли только этим утром. Райнхольд внезапно смутился: не очень учтиво приходить с пустыми руками спустя столько лет.       Первые цифры на надгробиях отличались, но те, что стояли после коротких чёрточек, вмещающих в себя целые жизни, у всех были одинаковыми. Рой торопливо огляделся, словно собирался сделать что-то противозаконное, и осторожно коснулся камня, предназначенного Дьюи. По руке пошла вибрация. Николс резко отступил на шаг назад, схватившись за горло.       Колени соприкоснулись с землёй. Горячий воздух сменился прохладой. То проклятое лето было дождливым. Рой задрал голову и на самом деле увидел смыкающиеся над кладбищем тучи. Раскаты грома ударили по зрительным нервам. Николс вернулся взглядом к надгробиям и чуть не закричал.       Эван Джеймс Джейкобс — было выбито в камне прямо перед ним.       Райнхольд заставил себя скользнуть взглядом в сторону.       Рой-Райнхольд Алистер Николс — сообщала надпись на соседней могиле.       Шок вырвал из него все чувства, как чёрная дыра свет. Рой не верил своим глазам, но пытался понять, зачем они его обманывают. Лопатки вспороло болью. С губ сорвался кашель. На плиту упали несколько капель крови. Райнхольд зажал рот ладонью, продолжая заходиться в удушливом приступе. Издевательские надписи безжалостно смотрели прямо на него, будто хотели оставить отпечаток так глубоко в подсознании, что их уже никогда не получится оттуда вытравить. Спина покрылась холодным потом, желудок скрутило, в основании черепа угнездился пчелиный рой. Всё поплыло перед ним, над ним, под ним. Страх сковал тело и не давал пошевелиться. Хотелось проститься с этим самым телом, взмыть в небо и позволить позвоночнику с внутренностями следовать дальше своей дорогой.       Думай. Думай. Думай.       Дерево, надгробие, тропинка, ворота, фонарный столб.       Трава, камень, часы, ботинок.       Голоса, клаксон, крик птицы.       Песок, парфюм.       Кровь.       Небо посветлело так же внезапно, как и посерело мгновение назад. Райнхольд втянул воздух носом. Спокойствие, осознанность, реальность — на бесконечно длинном вдохе, страхи и паника — на одном коротком выдохе. Он быстро проморгался, после чего уставился прямо перед собой.       Дьюи Фредерик Кимси — надпись вернула себе прежний вид.       Что это, чёрт возьми, такое было?       Сердце отчаянно колотило по рёбрам, но уже не пыталось перемолоть кости в труху. Дыхание выравнивалось. Мир вернул прежние краски и раскалённые от жары звуки. Рой опустил голову, поняв, что сидит на траве, вцепившись мёртвой хваткой в собственное запястье. Он осторожно разжал пальцы и потряс ими в воздухе. Покалывание прекратилось. Привкус крови ещё ощущался во рту, однако уже не был таким насыщенным. Николс вытащил платок и аккуратно сплюнул в него, проверяя. Слюна сначала показалась розовой, но через несколько секунд пятно утратило какие-либо краски, став просто мокрым.       Не без труда поднявшись, Райнхольд стряхнул со штанов грязь и осмотрелся. С соседней тропинки на него пялилась незнакомая женщина, которая торопливо увела глаза в сторону, столкнувшись с ним взглядами. Рой снова посмотрел на цветы, разложенные возле надгробий.       Нет ничего хуже смерти ребёнка. Когда обрывается жизнь, не успевшая толком начаться. Родители никогда не смирятся с произошедшим, будут приносить букеты к этим могилам и проклинать весь мир.       Внезапно Рой вспомнил, как сам носил цветы практически каждый день, но они исчезали. Вероятно, кто-то регулярно выбрасывал те, что были от него. Упрямство и злость не давали ему перестать, пока однажды Райнхольд не столкнулся с матерью Веры, раскладывающей букет белых лилий.       — Это твоя вина, — обескровленными губами проговорила миссис Пейдж. В её голосе не было злости, лишь вселенская скорбь и усталость. — Не приходи сюда больше. Не смей. Слышишь? Это всё ты. Ты сеешь смерть вокруг себя.       Хуже всего было то, что Рой признавал законность обвинений. Он был самым старшим из компании, он был тем, кто должен был их защитить. А его обнаружили в полумиле от лагеря, словно он пытался сбежать. Возможно, на самом деле пытался — Райнхольд ни в чём не мог быть уверен. Сложно просыпаться по утрам, смотреть в зеркало и видеть там труса, бросившего на произвол судьбы дорогих людей, но ему приходилось делать это долгие годы. Вспоминать затравленный взгляд сгорбившейся на кладбище женщины и чувствовать за собой вину.       Миссис Пейдж всегда была к нему добра. Когда они с Верой были детьми, она смотрела на их возню, качала головой, прижимая к груди сцепленные в замок пальцы, и называла их «женихом и невестой». Со временем стало понятно, что со свадьбой ничего не выйдет, однако отношение Оливии не изменилось: она всё так же встречала его с распростёртыми объятиями, с искренним интересом слушала о затеянных ими проектах и кормила пересоленным карри. Но ярче всего в память врезался именно тот, последний взгляд, в котором не осталось ничего, даже ненависти — только отчаянное желание никогда больше с ним не встречаться.       Почти полностью вернувший себе контроль Райнхольд помассировал виски.       Вере было всего семнадцать. Она любила свободные джинсы, худи и мандариновый лимонад. Обожала вселенную Лавкрафта и могла часами говорить о чудовищах с длинными щупальцами, живущих в горных хребтах. Когда они ночевали вместе, она высовывалась из окна, смотрела на звёзды и давала имена этим звёздам, часть из которых милостиво дарила ему.       Хватит. Прекращай это.       Вера виртуозно каталась на коньках, но презирала лыжи. Любила плавать, но когда речь заходила о беге, закатывала глаза и говорила, что побежит только, если за ней будет гнаться стая разъярённых собак. В четырнадцать лет её на вечеринке впервые поцеловал мальчик из класса. Кажется, они тогда целую неделю не обсуждали ничего, кроме того поцелуя, пока у Дьюи не кончилось терпение и он не заявил, что сам её поцелует, чтобы заставить замолчать. А через пару месяцев случился его первый поцелуй, и беседы опять вернулись к теме слюнообмена.       Остановись. В этом нет никакого смысла. Мёртвых не вернуть, как бы тебе ни хотелось.       В семь лет её ужалила оса. Рёв стоял такой, что Райнхольд сполна насладился красочным фейерверком перед глазами и плакал, словно это его ужалили. Хелен тогда так по-взрослому на них посмотрела, макнула руку в холодную воду из колодца и приложила ладонь к носу Веры. А Арлис бросилась искать осу, потому что думала, будто если её ужалят тоже, то пострадавшей станет немного легче. Дьюи заплакал, видимо, за компанию.       Да чтоб тебя!       Рой закусил щеку с обратной стороны, захлопывая дверь в воспоминания. В такие моменты ему хотелось поменяться местами с любым из них, а лучше — со всеми сразу. Малодушное желание, чтобы это они его потеряли и оплакивали долгие годы, а он лежал под слоем красноватой земли, ожидая очередного букета от скорбящих.       Отказ от лекарств больше не казался такой уж хорошей идеей. Нет, теперь это выглядело форменным безрассудством. Галлюцинация, да ещё такая странная — веский повод обратиться за помощью. И если собственное имя на одной из могил Райнхольд ещё как-то и мог объяснить последствиями пережитой травмы, то имя Эвана совсем не вписывалось в его теорию.       Джейкобсу нет места среди его друзей. Они даже не общались.       Эван, который приехал к нему в агентство, вызвал не больше симпатии, нежели Эван, бездумно слоняющийся по городу. Надменный тон, медленная бесцветная речь, взгляд человека, который всё знает и обладает рентгеновским зрением — кому такое понравится? Почему-то в голову пришла мысль, что если соединить Эвана Джейкобса и Чарли Салливана, а потом хорошенько перемешать и разделить, то можно получить двоих невероятно продуктивных психопатов.       Николс кисло улыбнулся и виновато посмотрел на могильные плиты. Не лучшее место для шуток.

***

      — В номер сто тринадцать кто-нибудь заходил?       Сайрус умоляющим взглядом смотрел на администратора отеля. Мир рушился прямо у него на глазах, а она только непонимающе хлопала длинными ресницами и пожимала плечами, в сотый раз повторяя:       — Никто не заходил, мистер Кейн.       Физик готов был завыть от отчаяния, но ничем — ни лицом, ни голосом не выдавал своего состояния. Сойти за сумасшедшего в незнакомом городе не входило в его планы.       — Послушайте, — шумно выдохнул он, заставляя себя не виснуть на стойке, — час назад я ушёл в душ, а когда вернулся — мои записи исчезли. Важные записи, понимаете?       — Очень понимаю, — кивнула администратор, — но вы же не один в номере проживали? Возможно, ваш… друг их забрал?       — Зачем они ему?       — Это ваш друг, вам лучше знать.       — Почему вы делаете такое ударение на слове «друг»?       — Не делаю.       Сайрус сжал пальцами переносицу, умоляя себя не срываться. Исчезновение Эвана — только половина из списка его неприятностей. В глубине души Кейн чего-то такого от него и ждал. Однако записи, записи…       — Горничная точно не заходила? — предпринял очередную отчаянную попытку постоялец. — Она могла их переложить и…       — Уборка номеров производится в семь утра, — отрезала девушка, — и никто из наших сотрудников ничего не перекладывает.       — Как же это?.. — Кейн завертелся на месте, ища поддержки у невидимой публики.       Сохранять спокойствие становилось всё сложнее. Ещё немного — и он закатит истерику. Ещё немного — и он разнесёт тут всё. Да кого он обманывает? Ничего он не сделает, даже по стойке не ударит, чтобы привести администратора в чувство и заставить шевелиться. Разве что продолжит стоять, раздувая покрасневшие ноздри и смахивая пот с такого же красного лица.       — У меня был портфель, — выговорил Сайрус. — В портфеле были бумаги. Они мне нужны.       — Охотно верю, — развела руками девушка, — но ничем не могу помочь. Лучше спросите своего друга.       Кейн не смог сказать, что Эвану записи до лампочки — он всё равно не в силах их прочесть, как и понять смысл написанного, пусть и касалось оно по большей части именно его.       Развернувшись, физик медленно побрёл обратно в номер.       Он по третьему кругу перерыл шкаф, приподнял ковёр и заглянул под кровать. Сходил в ванную, осмотрелся там, даже несколько минут пристально пялился в унитаз, но ни клочка бумаги отыскать не получилось.       — Я же могу всё переписать, — себе под нос пробормотал физик, ища в чемодане ручки и чистый блокнот. — Пока ещё помню, помню…       Он уселся прямо на пол, открыл первую страницу, почесал колпачком кончик носа и…       — Только не это, — простонал Сайрус, не сумевший воспроизвести ни строчки. — Пожалуйста, — теперь он умолял бумагу помочь ему вспомнить, — соберись.       Этого не должно было случиться. Конечно, Кейн понимал, что не сможет опубликовать историю Эвана и написать по ней полноценный научный труд, но оказался совсем не готов к тому, что и из его головы она внезапно упорхнёт. Для себя. Сайрус собирался найти ответ хотя бы для себя. Самое забавное, что мозг всё помнил — каждый разговор с Джейкобсом, каждый вывод, который он делал, но расчёты и формулы упрямо ускользали, словно не желая возвращаться на бумагу.       — Кто-то может считать, что разделение реальности происходит ежесекундно, — физик практически вытолкнул из себя эти слова и торопливо записал, пропуская целые слоги. — Выбор — вот, что раскалывает реальность. Например, я выбираю, что пить: чай или кофе, и в итоге выбираю чай. И в этот момент якобы происходит разделение: один я остаюсь тут и пью чай, а второй оказывается в несостоявшейся реальности и наслаждается кофе.       Дрожащие пальцы побелели от напряжения. Сайрус помнил, что когда впервые делал записи, то оставался абсолютно спокоен. Сейчас, когда черновики пропали, а объект исследования… тоже, в общем-то, пропал, у него над головой словно трубил обратный отсчёт. Ещё строчка — и он опять забудет, что хотел написать. Многолетний труд исчезнет, и всё окажется бессмысленным.       — Но я думаю, я думаю… — Кейн погрыз колпачок, — что это не совсем так. Несостоявшийся вариант реальности необязательно становится новой веткой реальности, потому что в таком случае количество реальностей исчислялось бы триллионами. Создавать отдельную реальность для того, чтобы кто-то мог выпить кофе, слишком энергозатратно. Процесс инициируется необычными людьми, когда возникает острая необходимость.       Смерть. Вот что послужило толчком для раскола реальности. Необычные люди — пока он знает только одного такого. Эван Джейкобс — человек, что идёт по лесу и подсвечивает себе путь фонариком, но видит при этом соседние кусты и деревья — те самые возможные ответвления реальностей. При этом он способен протоптать тропинку вдоль основной дороги, но должен приложить для этого изрядное количество сил и энергии.       — Энергия, — ухватился за простое и понятное слово физик. — С энергетической точки зрения процесс выглядит следующим образом: первое время после разделения внимание реальности практически равномерно распределяется между близкими вариантами. Так происходит в тот период, когда две ветки составляют фактически одно целое, и не сильно отдаляются друг от друга. А затем процесс проходит уже по-другому. Когда «расстояние» между ветками увеличивается, то для реальности увеличивается и «разрыв» между двумя воплощениями на них. Гипотетически, в этот момент случается следующее: какой-то один вариант выбирается основным, и в него инвестируется больше энергии, а другой становится побочным и удаляется за ненадобностью.       Кто делает выбор в пользу той или иной реальности? Сайрус назвал их рекурсорами. Почему «их»? Сложно сказать. Наверное, у него так и не получилось поверить, что Эван одинок в своей сущности. Или не захотел. Потому что их судьба виделась весьма печальной. Нельзя получить что-то из ничего и не отдать взамен нечто равносильное. Вселенная, как дотошный кредитор, хочет получить плату за свои услуги. Тут уже не было места для науки, как бы сильно Кейн ни пытался её туда сунуть. Возможно, Джейкобс прав, и они действительно столкнулись с самым настоящим проклятьем.       Убийца с ручья Оак-Крик, кем бы он ни был, сам того не понимая, запустил цепочку событий, которую не получится ни описать, ни осмыслить.       — Красная нить судьбы, — проговорил и записал физик, — она существует только в легендах и в голове Эвана? — пришлось наступить на горло здравому смыслу, чтобы поставить знак вопроса в конце этой фразы. — Могло ли нечто, во что верит очень особенный человек, пробить себе дорогу в реальность, только потому, что именно он этого захотел? Или они существовали до него? Точнее… Легенды существовали — это неоспоримый факт. А сами нити?..       Сайрус отбросил блокнот в сторону и скорчился на полу в позе зародыша. Больше не получалось выдавить из себя ни слова. Меньше страницы, тогда как исчезнувший труд занимал почти сотню. Неужели всё закончится так?       Кейн летел в пустоту. Какая-то детская обида подступила к горлу. Словно ему дали подержать в руках самую прекрасную, желанную и дорогую вещь, а потом безжалостно отняли и отправили есть варёные овощи. Чёрт с ними, с записями — самым горьким было утратить воспоминания. И плевать, что с физикой история Эвана связана весьма отдалённо. Плевать, что она никогда его не прославит. Ему хотелось оставить себе эту загадку и бережно хранить её до самой смерти.

***

      Чарли воровато оглядел салон, словно собирался заняться чем-то постыдным во время полёта. За ним сидела женщина с ребёнком. Ребёнок орал, срываясь на хрип. И женщине, и ребёнку, вероятно, глубоко плевать, чем он собирался развлекать себя во время пути. Справа мужик обсасывал ингалятор. У него даже очки запотели. Скорее всего жажда дышать всё же пересилит любопытство, и он не станет подсматривать.       Салливан плотнее вжался в кресло и открыл первую страницу книги.       Час назад в крошечном книжном магазине его чуть не разорвало от радости, когда получилось купить работу Элен Смит. Не ту, что он собирался подарить шефу — последнего романа по-прежнему не существовало, — а одну из первых книг, написанных сразу после выписки из лечебницы.       Почему-то казалось, что время стягивается в узел. Словно ему выдали ограниченное количество минут на знакомство с текстом, а после он повторит судьбу собрата и исчезнет с пахнувших типографией страниц. Чарли ещё раз скосил взгляд в сторону. Астматик почти спал. Ребёнок за спиной всё ещё вопил, а мать, похоже, устала решать эту проблему и возжелала последовать примеру астматика.       Итак.       Меня зовут Джордж Андерсон, и я меняю реальность.       Чарли задумчиво поскрёб несуществующую щетину на подбородке. Стюардесса предложила напитки или закуски. Есть не хотелось.       У каждого есть вторая половина. Люди рождаются с уже прописанным сценарием, сквозь который тонкой красной линией проходит незримая связь. Я тут для того, чтобы следить за чётким следованием данным сценариям.       И я облажался.       Салливан уважительно кивнул. Не каждый способен так просто признать свои ошибки. Этот Джордж Андерсон понравился ему с первых строк, хоть и был по всем признакам немного «мутным».       Жизнь каждого из нас — череда воспоминаний, константа, неизменность, точный, выверенный до сотых долей секунды цикл. Но порой случается что-то настолько выбивающееся из общей линии, что устойчивая конструкция надламывается, ржавеет и наконец распадается на мириады мелких осколков. Моя задача заключается в том, чтобы исправлять эти неточности. Я механик. Да, точно. Я тот, кто чинит сломанные механизмы.       И вот передо мной лежат два сценария, которые я не в силах исправить.       Я перепробовал всё. Если посмотреть на одно событие под разными углами, то это уже будет не одно событие, а несколько. Количество взглядов равно количеству событий. Я прокрутил события под всеми возможными углами, изменил бесконечное количество деталей, а результат остался тем же.       Они умирают.       И чёрт бы с ними! Я не тот, кто следит за продолжительностью жизни. Проблема в том, как и когда они умирают. С разницей в двадцать лет, так и не успев почувствовать связь, и без возможности пронести её в следующее воплощение.       Салливан поймал пробегающего мимо стюарда и попросил стакан воды. Хотел ещё и ингалятор у соседа попросить, но решил, что это не очень вежливо. Ребёнок снова заорал, и Чарли едва сдержался, чтобы к нему не присоединиться. Не такого вступления он ожидал от любовного романа. Конечно, оставалась надежда, что Джордж всё же сумеет подобрать верный ключ к судьбам двух пока ещё безымянных персонажей, но тон его голоса звучал так безысходно, что в это не получалось поверить.       Чарльз сам не заметил, как с головой окунулся в текст, несмотря на не очень оптимистичное первое впечатление. Больше не существовало ни астматика, ни мамы с ребёнком, ни самолёта — ничего. Он не считал себя чрезмерно впечатлительным человеком (ага!), но уже на десятой главе начал тихонько всхлипывать.       История не крутилась вокруг Джорджа Андерсона, но почему-то именно он привлёк больше всего внимания. Всезнающий второстепенный персонаж, следующий за главными героями по раскадровке, но остающийся незримым наблюдателем, которому суждено исчезнуть в самом конце.       Сюжет романа заключался в истории родственных душ, что не стало неожиданностью для прочитавшего рецензии Чарльза. Неожиданностью стала скорее интерпретация этой легенды. Во вселенной Элен Смит красные нити судьбы являлись больше проклятьем, нежели священным даром.       Главный герой умер за несколько лет до рождения своей второй половинки. Несчастный Джордж пытался это предотвратить, но мужик буквально сам напрашивался на неприятности. Не сбила машина на парковке рядом с торговым центром? Он тут же провалился в открытый люк и при падении неудачно сломал шею. А вообще можно сломать шею удачно? Чарли встряхнул головой. Как только Андерсон ни пытался подстроить встречу этих двоих! Однажды ему удалось сохранить героя до рождения героини, но тут умирает уже она. Умирает из-за него, потому что он был врачом и совершил фатальную ошибку. Чарльз воочию увидел, как старательный механик в этот момент закатил глаза и с досадой хлопнул себя по лбу.       В финале выяснилось, что единственным возможным сценарием был самый первый. Тот, где сначала умирает герой, а через двадцать лет умирает героиня. Только вымучив для них счастливый финал, Джордж понял, почему судьба так отчаянно разводила этих двоих. Красная нить, связавшая мужчину и женщину, оказалась кровавой.       У героини в весьма нежном возрасте проснулись пугающие наклонности. Играя с котятами, она слишком сильно сжимала пальцы вокруг их тонких шеек. Могла «случайно» ошпарить кипятком подслеповатого отца или уколоть иглой подругу, с которой играла в куклы. С возрастом это становилось всё более пугающим. Однажды в парке она познакомилась с женщиной, которая прогуливалась с коляской и, как самый заядлый пессимист, держала в руке зонт, словно безмятежные небеса могли в любой момент обрушить свой гнев ей на голову. Как в воду глядела, только рухнул на неё не ливень, а девушка, что выглядела, как ангел, с которой у неё завязалась непринуждённая беседа. Они стали подругами. Два раза в неделю регулярно встречались в том парке, потом шли пить кофе в ближайшее кафе, а однажды молодая мать предложила девушке прийти к ней в гости, потому что муж всё время занят, а ей скучно одной с ребёнком. Собственно, посиделки закончились перерезанным горлом и задушенным младенцем. Как раз в этот момент вечно занятой муж внезапно изменил самому себе и вернулся домой. Увидев героиню, измазанную в крови его жены, он не испытал ужаса или шока. Наоборот, им завладело странное чувство умиротворения. Соулмейты встретились взглядами и…       Наблюдающий за этим Джордж чуть с ума не сошёл. Он помчался к начальству, размахивая сценариями и требуя объяснений. Там ему сказали, что это, в общем-то, не его дело. Андерсон должен добиться встречи родственных душ, а остальное его не касается. Наблюдатель был не согласен. Конечно, он и раньше догадывался, что соулмейты есть у всех, как у хороших, так и у плохих. Однако его сильно разозлило, что именно эту пару отводили друг от друга обстоятельства, а он своими руками всё исправил. Тогда Джордж вернул всё, как было, за что был вычеркнут из Книги Мёртвых и стёрт изо всех возможных реальностей.       Конец.       Все умерли.       Чарли чувствовал себя обманутым. Он даже раскрыл книгу и потряс ею в воздухе, словно от этого действия содержание могло измениться.       Между тем, самолёт благополучно приземлился в аэропорту Финикса. Салливан практически отскрёб себя от кресла, улыбнулся на прощание астматику, добежал до пункта выдачи багажа и бросился на выход. С крикливым ребёнком и его мамой прощаться не стал.       Такси до Седоны стоило целое состояние, но Чарли не смог заставить себя взять автомобиль в аренду и проехать сто с лишним миль за рулём. Вместо этого он с комфортом расположился на заднем сиденье в обдуваемом кондиционером салоне и принял решение насладиться видами Аризоны. Наслаждался он примерно три минуты, после которых благополучно уснул.       Ему снились красные скалы, кровавые реки, выходящие из берегов, и города, населённые призраками. Салливан просыпался, смотрел в окно, пожимал плечами и снова погружался в мир, навеянный творчеством Элен Смит. Роман оставил горькое послевкусие, но Чарли почему-то никак не хотел с ним расставаться, рисуя в голове образы персонажей и представляя себя тем самым Джорджем, меняющим реальность, которая упрямо искажалась с каждым сюжетным поворотом.       — Впервые в этих местах? — спросил водитель, когда пассажир подал первые признаки жизни — достал телефон и принялся читать сообщения.       Чарльз, надеявшийся после ознакомления с гневными посланиями от руководства и родителей снова заснуть уже до самой Седоны, внезапно резко взбодрился.       — Впервые, — он лучезарно улыбнулся, встретившись с мужчиной взглядами в зеркале заднего вида.       — Обязательно возьмите маршрут на Семь бассейнов, — с видом знатока кивнул водитель. — В Седоне вообще всё красивое, но эти углубления в скалах просто завораживают.       Скалы и углубления в них волновали Чарльза так же, как волновал вопрос вымирания калимантанских орангутанов. Никак, в общем. Однако дежурная беседа всё же могла быть полезной.       — Говорят, там есть места мистической силы, — он понизил голос, словно заключал какую-то важную и очень секретную сделку.       — Они всюду. Сам город — источник невероятной энергии. Нигде такого не встретишь.       — Мне посоветовали местечко неподалеку, — окончательно вошёл в образ сыщика Чарли, — Кларкдейл, кажется.       — А что там смотреть? — искренне изумился водитель. — Руины Хаталаквы если только, но там посещение ограничено для туристов. Городок маленький и почти заброшенный.       — Я как раз люблю всё маленькое и заброшенное, — закивал Салливан.       Водитель как-то странно на него посмотрел, но голос остался доброжелательным.       — Ну съездите, раз любите.       — Надо было, наверное, сразу туда машину заказывать? — притворно огорчился Чарли. — Только время в Седоне потеряю.       — Можем и туда сразу, — пожал плечами человек за рулём. — За доплату, — деловито подчеркнул он.       Чарли дал себе время подумать. По телефону он говорил с физиком дерзко и смело, однако вживую встречаться наедине всё же опасался. Кто их знает, этих физиков? Поэтому план был сперва увидеться с Роем, выслушать всё, что начальник думает по поводу его вмешательства в расследование, получить по шее, а уже потом, прячась за спиной профессионала, идти допрашивать подозреваемого. Но сейчас он чувствовал прилив той самой мистической силы, и был готов собственноручно поменять местами скалы. И тогда Николс при встрече точно не ограничится занудной тирадой на тему личных границ и, вероятно, дело дойдёт до рукоприкладства. Салливан нервно хихикнул. Он ни разу не видел детектива в гневе, но часто это представлял и очень не хотел попасть ему под горячую руку.       — Ну так что? — водитель выжидающе пялился на него.       Взвесив все за и против, Чарльз скомандовал прокладывать маршрут до Кларкдейла. Рой ещё потом спасибо скажет, что сделал за него всю работу. Открутит голову, а потом скажет. Зачем ему спасибо с открученной головой, Салливан так и не понял.       — Вы случайно не помните убийство на ручье Оак-Крик? — снова расслабленно откинулся на спинку сиденья пассажир. — Немного страшно туда ехать. Говорят, убийцу так и не поймали.       — Да кто ж не помнит? — голос водителя наполнился горечью. — Моя жена сестру в той трагедии потеряла.       — Жена? — Чарльз аж подпрыгнул. — Правда?       — Если хочешь статью написать, — по-своему считал его намерения потенциальный свидетель, — то журналисты уже до костей всё обсосали.       — Я не журналист, — обиженно фыркнул Салливан. — Просто перед поездкой наткнулся на статью и стало любопытно.       — Я сам Арлис почти не помню, — расслабился водитель. — Только по рассказам Мэгги. Это жена моя.       — Я понял, — плохо скрывая волнение и нетерпение, выпалил новоиспечённый сыщик.       — Они не дружили, — продолжил рассказчик. — На заправку заедем? Мне надо отлить.       — Конечно, конечно, — закусив губу, пробормотал Чарльз. — Так что там с сёстрами?       — Не дружили они, говорю. Арлис постарше была и тусила со своей компанией. Но после её смерти в семье всё как-то разладилось. Отец старшую дочь больше жизни любил и не справился с потерей.       — Умер? — предположил слушатель.       — Пить начал. И пристрастился к азартным играм. Мэгги пошла работать официанткой в местный бар, чтобы хоть как-то сводить концы с концами.       Автомобиль плавно свернул к заправке. Чарли решил, что и ему не помешает выйти, справить нужду и размять ноги. В голове появилась первая настоящая теория. Никогда прежде Салливан не стоял в уборной, делая свои дела и думая об убийстве. Ощущение оказалось странным, но довольно приятным.        Могла ли младшая сестра завидовать старшей настолько, чтобы решиться на убийство? У Чарли не было ни братьев, ни сестёр, и он с трудом представлял ревность нелюбимого ребёнка, но версия не казалась безнадёжной. А ещё теперь подозрительным казался таксист. Что, если он помог своей возлюбленной избавиться от конкурентки? От мысли, что он, возможно, прямо сейчас путешествует с жестоким убийцей, по телу пронеслась волна жгучего, необъяснимого возбуждения. Воображение живо обрисовало кадры, как он вытягивает из преступника признание, приезжает с ним в полицию, а потом видит удивлённые глаза Роя, полные уважения и признания. Где-то на фоне щёлкают фотоаппараты и гудят репортёры. Аплодисменты, овации, слёзы гордости в глазах родителей…       Энтузиазм несколько стих, когда Чарльз приступил к мытью рук. Маньяк, скрывающийся больше десяти лет, очень вряд ли расскажет первому встречному подробности своих злодеяний. А если и расскажет, то скорее всего сбросит свидетеля с ближайшей скалы.       Такая версия событий ему не понравилась, поэтому, вернувшись в машину со стаканчиком кофе и шоколадным батончиком, Салливан поспешил сменить тему, оставив только мысленную пометку: получше узнать историю семьи Арлис Перри — одной из четырёх жертв убийцы с ручья Оак-Крик.       Так в списке подозреваемых появилось ещё одно имя.

***

      Сайрус не знал, сколько пролежал на полу, слушая мерное постукивание в висках. Он уже не чувствовал ничего — ни жары, ни холода, ни страха за ушедшего Эвана. Джейкобс только кажется беспомощным, но на деле его выносливости могли позавидовать многие. Он не пропадёт.       Кейн немного приободрился. То, что уже случилось, так быстро не стереть. Это само собой забудется через пару лет. Вероятно, нужно время, чтобы последний человек перестал верить, что когда-то читал роман Элен Смит. Правда, ещё сутки назад Сайрус был убеждён, что его это не коснётся, потому что он сумел побывать в самой гуще событий, но реальность оказалась немилосердна. Он забудет одним из первых.       Физик размышлял, что делать дальше. Возвращаться к работе в институте и прежней жизни, не соприкасающейся ни с какими мистическими идеями, не хотелось. Но и оставаться тут ждать неизвестно чего не хотелось тоже. Сейчас всё зависело даже не от других людей — от каких-то зыбких и непонятных «высших сил», имеющих своё представление о том, как должна выглядеть реальность.       Вздохнув, Сайрус поднялся и ещё раз придирчиво осмотрел комнату. Всё та же кровать, не застеленная с самого утра, всё те же шторы сочного зелёного цвета, всё тот же ковёр с длинным ворсом. Всё так же нет ни портфеля, ни записей внутри этого портфеля. Впервые в жизни ему в голову пришла мысль напиться. Кейн опасался алкоголя, не без оснований считая, что он плохо влияет на мозг. Да кому теперь нужен этот мозг, не способный зафиксировать один крошечный раскол во вселенной?       Пошатываясь, словно одна мысль о горячительных напитках ударила в голову, Кейн направился к мини-бару. Этикетки ни о чём ему не говорили. Схватив первую попавшуюся бутылку, Кейн открутил крышку и принюхался. Отвратительный резкий запах. Его передёрнуло от мысли пустить это к себе в желудок.       Это не выход.       Сайрус закрыл бутылку и вернул на полку к собратьям.       Требовательный стук в дверь заставил волосы на затылке прийти в движение. Он ничего не заказывал в номер, а у Эвана был ключ. Впрочем, он вполне мог его потерять.       Выдохнув, Кейн пошёл открывать, репетируя осуждающую речь, на которую Джейкобсу будет совершенно плевать.       Он уже сложил губы в первом возмущённом вопле, как обнаружил, что в коридоре нетерпеливо переминается с ноги на ногу вовсе не Эван.       Это был человек, одетый в гавайскую рубашку, безразмерные шорты и резиновые тапочки. Его непослушные тёмные волосы торчали из-под кричащей красной кепки, а взгляд глубоко посаженных зелёных глаз источал нечто среднее между враждебностью и яростью. Он весь напоминал сгусток агрессии. Очень мелкий, жилистый и не впечатляющий сгусток. Густые брови собрались возле переносицы и таращились на него не менее изучающе, чем глаза. Кейн машинально посмотрел на искусанные до крови губы и против воли облизнулся.       А потом лицо незнакомца внезапно изменилось. Ноздри перестали раздуваться, плечи расправились, взгляд посветлел. Губы, на которых Сайрус непроизвольно задержал внимание, растянулись в приветливой улыбке.       Кейн сжался и душой, и телом. Незваный гость пялился на его руки, потом поднимал глаза к лицу и возвращался к рукам.       Мизинцы. Он очень внимательно изучал его мизинцы.       — Только не это… — второй раз за день вымученно простонал Сайрус, испуганно сжимая кулаки. — Тебе хотя бы есть двадцать один год?       Что он несёт? Это же может быть простым совпадением. Ему показалось, точно показалось. Красные нити судьбы существуют только… Только…       — Привет, — Чарли ужом проскользнул в номер, не обращая внимания на застывшего физика. — Чёрт, как же я устал. Давай завтра поговорим? Моя задница стала квадратной, и мне безумно хочется… О! Мини-бар!       Сайрус выглянул в коридор, словно хотел спросить кого-то, видели ли они то же, что только что видел он сам. Мизинец на правой руке предательски зачесался. От него он такого не ожидал. Сердце зашлось и не собиралось тормозить. За его спиной, в его номере, в его полуразрушенном мире копошился человек из тех, кого Кейн недолюбливал больше всего: беспардонные, шумные, хаотичные. Перед внутренним взором появилось лицо Эвана, насмешливо говорящего: «Теперь понимаешь?»       Кейн обречённо закрыл дверь и прислонился к ней горячим лбом.       Понимает.       Не понимает только, что теперь с этим делать.       Впервые за тридцать с лишним лет Сайрус Кейн ощутил всю мощь и неотвратимость судьбы.

***

      — Так ты ничего им не скажешь?       Язык прочертил дорожку от живота до груди. Мужчина поднял на партнёра взгляд и едва заметно улыбнулся, после чего прижался губами к соску.       — Не-е-т, — протянул человек с родинкой под глазом.       — Это против правил, — томный голос сместился к шее. — Мы должны докладывать обо всех появляющихся Исходных точках и описывать сценарии, которые из них вытекают.       — Если бы я следовал правилам… — пришлось прерваться на поцелуй. — Если бы я следовал правилам, то всю жизнь провёл бы, описывая возможные варианты реальности.       — И ты ничего не будешь делать?       — Зачем?       — Ты же можешь это остановить.       — М-м-м… Быстрее…       Поцелуи перестали быть нежными и невесомыми. Теперь они больше напоминали укусы. Мужчина с родинкой под глазом догадывался, почему руки партнёра стали сжимать его ягодицы почти до боли, почему дыхание наполнилось рычащими нотками и почему толчки такие грубые. Но ничего не мог с собой поделать.       Некоторые вещи сложно объяснить даже самым близким. Откуда взялся этот бунтарский дух? Чем увиденный сценарий так ему приглянулся? С чем связано это спонтанное желание пустить всё на самотёк?       Ответ, вероятно, не придётся по вкусу ни одному из них.       — Ты любишь меня? — загробным голосом спросил его соулмейт.       — Конечно, — до крови закусив нижнюю губу, ответил мужчина с родинкой под глазом.       — И так будет всегда?       — Всегда.       Какое-то время они просто лежали рядом, рассматривая потолок.       В дверь поскреблись.       Мужчина с родинкой под глазом поднялся и пошёл впустить кота. Рыжий красавец, высоко подняв хвост, скользнул в спальню, окинув хозяина высокомерным взглядом.       Десять лет прошло с тех пор, как этот комок шерсти появился у них дома. Сперва его партнёр наотрез отказался жить под одной крышей с хвостатым и заявил, что если ему не найдётся другого дома в течение месяца, то нарушитель спокойствия отправится прямиком в кастрюлю. Миновали годы, и кот из стратегического запаса продовольствия превратился в полноценного члена семьи.       Мужчина с родинкой под глазом поймал животное и прижал его к груди.       — Не тащи его сюда, — простонал оставшийся на постели мужчина. — Опять все подушки в шерсти будут!       Кот и хозяин приземлились на постель.       — Ему страшно, — длинный нос уткнулся в затылок источника шерсти.       — Иногда мне кажется, будто ты всё делаешь, лишь бы позлить меня.       — Я хочу встретиться с ним.       Он словно оцепенел, уставившись на невозмутимый профиль собеседника. Не нужно было уточнять, о ком именно идёт речь.       — Это может быть опасно. Даже старик не знает, что он такое, а тебе и подавно не стоит лезть.       — Старик специально всех запугивает. Как думаешь почему?       — Потому что ваши с ним цели похожи? — фраза была сказана с неприкрытой горечью. — С ним-то всё понятно, а что с тобой?       Мужчина с родинкой под глазом задумался, продолжая гладить кота. Возможно, ключевую роль играет банальное любопытство. Хочется посмотреть, что случится и как это отразится на них всех. Когда с рождения живёшь по одному строгому регламенту, иногда так и тянет выйти во двор подышать свежим воздухом.       Или причина гораздо глубже.       В это время партнёр сверлил его изучающим взглядом и думал, что совсем не знает человека, с которым связан судьбой. Его соулмейт всегда был вежливым, воспитанным и сдержанным. Никогда не повышал голос и не сердился. Если его о чём-то спрашивали — он говорил открыто и правдиво. Это подкупало. Дружелюбная улыбка, мягкий голос и плавные движения ввели его в заблуждение. Но со временем пришло осознание: это слишком идеально, чтобы быть правдой. Ткачи — не совсем люди, но всё же далеко от них не ушли. Ни один человек не может прожить жизнь, ни разу не сорвавшись, каким бы хладнокровием ни наделила его природа.       Из этого против воли вытекал вопрос: что скрывается под этой маской? Если однажды кожа, будто покрытая фарфоровой глазурью, треснет, какое лицо откроется?       Родство и единство душ вовсе не означает, что вам не нужно прикладывать никаких усилий.       К несчастью, он понял это слишком поздно.       Кот спрыгнул с постели, и мужчина с родинкой под глазом тут же прильнул к нему, обнимая. Он гладил его живот и грудь точно так же, как минуту назад гладил спину животного. И улыбался тёплой улыбкой.