Обстоятельства смерти

      Список подозреваемых:       Эван Джейкобс       Тревор Дин       Юстус Крофтон       Меган Перри       Рой-Райнхольд Николс (?)       Эван думал о матери.       Сложно не думать о ней, блуждая по дому, в котором она жила, читала ему сказки на ночь, купала, кормила и одевала. Они отлично проводили время, пока диагноз матери всё не разрушил. Джейкобс думал о том, что она чувствовала последние месяцы. Было ли ей страшно, сожалела ли она о чём-то, или же в её глазах медленно расцветала новая надежда? Каково ей было смотреть на сына и знать, что никогда не увидит его взрослым, не сможет присутствовать в знаковых событиях его жизни и больше не разделит с ним воспоминания?       Стало даже неловко перед её образом. Эван не сомневался, что неосознанно повторил судьбу матери и признавал собственное малодушие. Он бы не смог жить под одной крышей с человеком, который дорог ему больше всего на свете, и знать, что скоро придётся с ним расстаться.       О собственных чувствах Джейкобс старался не думать. Всё, что от него требуется прямо сейчас — продержаться ещё немного. В конце концов происходящее вокруг — последствия и его выбора тоже.       В столовой Эван не задержался. Кажется, именно тут случился приступ у человека, что арендовал дом на лето. Интересно, если бы он не умер, как бы всё обернулось? Куда в таком случае пришёл бы он сам этим вечером? Джейкобс дёрнул себя за волосы и торопливо вышел в коридор.       Дня через два после смерти Франсуазы он краем уха услышал фразу психолога, которого позвал Вэл.       — Свози его в место, где он ещё не был, и задумайся о заведении питомца.       Тогда Эван разозлился. Он редко злился, поэтому испугался короткой яркой и бессильной вспышки. Перед сном он сказал отцу, что хомяк не заменит ему покойную мать. Вэл погладил его по волосам и подоткнул одеяло. Вэл не умел гладить так, что хотелось сразу уснуть. Он словно опасался прикасаться к мальчику или его било током всякий раз, когда пальцы взаимодействовали с чужими волосами. После таких поглаживаний хотелось помыть голову, а не спать. Или извиниться, что не получается стать таким сыном, которого можно было бы погладить нормально.       Люди так устроены, что когда умирает кто-то, кого они любят, то они так заняты оплакиванием того, что умерло, что игнорируют то, что осталось жить. У них с Вэлом лучше всего получалось игнорировать друг друга.       Джейкобс очутился в гостиной. Память отмотала картинку ещё немного назад. К событию, из-за которого им и понадобилась помощь психолога. Эван подошёл к окну и снова стал маленьким мальчиком, за спиной которого что-то пьяно бормочет отец.       — Иди в свою комнату! Хватит тут торчать! Она больше не придёт. Понимаешь?!       Понимал. Франсуаза ещё несколько недель назад сказала, что на этот раз из больницы уже не вернётся. Однако понимание не умаляет боли. Но, если честно, больше всего его шокировала не сама боль, а то, с какой скоростью она исчезала. Боль — ярчайшее напоминание, что ты ещё жив, и вместе с тем, как она покидала его уставший разум, он умирал следом за матерью.       Эван стиснул нож, который принёс из кухни, и резко повернулся к отцу.       — Положи его, — брови Вэла поползли к переносице. — Кто разрешал тебе трогать нож? Ты, сопляк, что собрался с ним делать?       Руки тряслись. Он и сам не знал, что собирался с ним делать. Эван боялся всего острого, потому что острое ассоциировалось с кровью. Иногда он пугался смотреть на собственные руки из-за паутинок вен, внутри которых пульсирует эта самая кровь. Воображение живо рисовало разрыв артерии и красные реки, покидающие тело. Но глядя на посеревшее от горя лицо отца, на его воспалившиеся мутные глаза, на недельную щетину и на заляпанную жиром футболку, Эван хотел что-то предпринять. Он не мог проснуться сам, не мог справиться с отупляющей пустотой внутри, но мог попытаться разбудить взрослого. Иначе они оба утонут в этом большом безжизненном доме.       — Папа, — пискнул мальчик, когда мужчина уже сделал угрожающий, но вместе с тем нетвёрдый шаг навстречу. — Папа, позови кого-нибудь. Я порезался, и меня вырвало.       Наклонившись, он резко взмахнул рукой, заставляя себя не жмуриться. Лезвие вспороло ткань домашних штанов и проехалось по белоснежной коже бедра.       Смотри, смотри, смотри.       Красная полоска прорисовалась почти мгновенно. Едкий ком поднялся из живота, оцарапал горло и прорвался наружу. Эван выронил нож и согнулся пополам. Боли почти не было. Её всю затмил тошнотворный страх.       — Просто царапина, — где-то на фоне бормотал Вэл, подхватывая его на руки и укладывая на диван. — Просто царапина. Всё будет хорошо.       Эван усмехнулся, вернувшись в реальность.       Тем вечером отец обработал порез, который на самом деле оказался простой царапиной, а на следующее утро пригласил местного мозгоправа. Питомца они так и не завели.             Хорошо было примерно три дня, когда они оба держались. Взрослый занимался организацией похорон, а ребёнок слонялся безликой тенью по дому, спотыкаясь обо всё подряд и набивая себе кучу синяков и шишек.       Историю Вэла Джейкобса Элен Смит описала в одном из своих романов. Главный герой полюбил девушку, предназначенную другому. Ему повезло — тот, другой, умер, и он сумел жениться на героине. Однако вскоре и она умерла, а ему остался только мальчик — напоминание о том, что его возлюбленная всю свою жизнь любила не его. Мужчина не мог смотреть на сына, ему причинял боль один только вид его голубых глаз, которые точно достались от родного отца, но всё же он пытался растить его как своего. Получалось с переменным успехом. Ребёнок рос странным, болезненным и почти ничего не замечал вокруг себя, и как бы герой ни пытался его вытащить, ничего не получалось. В конце мужчина уходит в горы и падает с обрыва. Читатели должны были только облегчённо выдохнуть: мол, отмучался наконец. Но мнение читателей не совпало с мнением автора. Элен Смит получила шквал критики, однако Эван Джейкобс лишь пожимал плечами: чего они хотели? Любое соприкосновение с родственными душами ведёт к трагедии, будь ты сам одним из пары или имей неосторожность влюбиться в кого-то из них. Он всего лишь на бумаге выразил благодарность Вэлу, который, несмотря ни на что, жил с ним под одной крышей и был его единственной семьёй — как мог. Издательство настаивало на продолжении романа. Эвану читали письма поклонников, которые умоляли прописать счастливый финал для главного героя, где он выживает после падения, уезжает в другой город и встречает свою половинку, навсегда похоронив любовь к героине. Элен Смит ответила довольно жёстко: кто желает видеть такой финал, может смело садиться и писать его сам. Эван не был уверен, что слова передают фанатам, но это его не сильно беспокоило — главное, чтобы редакторы их услышали и поняли: не будет продолжения. Вэл не получил счастливый финал, поэтому его книжный аналог тоже не получит.       И вот опять всё внимание досталось тем, кто умер. Герой, героиня. А что насчёт мальчика? Он выжил и не заслужил сострадания. Ходил тенью в опустевшем доме, загибался от холода и голода по ночам, не понимал, зачем просыпается по утрам. Выбираясь на улицу, он не мог делать ничего, кроме как идти, потому что механическое перебирание ногами — единственное, что дарило ему успокоение и ощущение, что он всё ещё здесь. Местные не понимали мальчика. Смеялись ему в спину, иногда могли бросить камень или толкнуть. Вылить ведро тухлой воды на голову или кричать, что спустят собак, если он немедленно не уберётся прочь.       Мальчик в ответ улыбался.       — Если я умру, что вы будете делать со всей вашей ненавистью?       Люди его не слышали. Или слышали, но не понимали, что он имеет в виду.       В романе Элен Смит мальчик всё же умер.       Однажды он, как обычно, бродил по городу, что-то мурлыкая себе под нос, и столкнулся с компанией подвыпивших мужиков, выходящих из бара. Они не хотели его убивать. Сначала они просто шли за ним, с интересом наблюдая за городским сумасшедшим, а потом их разозлило, что он молчал и не реагировал на издевательства. Тогда в ход пошли камни. Первый попал между лопаток. Мальчик вздрогнул, обнял себя за талию и ускорился. Преследователи тоже ускорились, всё сильнее распаляясь. Подножка — падение — удары. А мальчик улыбался. Слушая хруст собственных костей, захлёбываясь кровью и наслаждаясь треском уличного фонаря, который и не светил толком никогда, словно был поставлен исключительно ради треска, он тянул губы в улыбке, потому что боль возвращала его в мир живых. Мальчик до последнего смотрел с жалостью на людей, избивающих его, не способных мыслить здраво, управляемых яростью и желаниями, которые ни один из них не рискнул бы выпустить на свободу при свете.       Наутро его нашли мёртвым. Весь в синяках и ссадинах, с вмятиной на щеке и печальной улыбкой на губах. Никто не скорбел о мальчике и никто всерьёз не искал тех, кто с ним это сотворил. Его просто унесли с улицы, чтобы не пугал местных детишек, и закопали в стороне от города.       Роман закончился кадрами того, как люди начали понимать, что им пытался сказать мальчик. Не имея возможности вылить гнев на того, кто не сопротивлялся и подставлял спину под удары, местные начали грызть друг друга. Город медленно тонул во мраке. И город сам был в этом виноват.       Эван поднялся на второй этаж и толкнул дверь в свою старую комнату.       Ремонт тут проходил без его участия. Он просто попросил об этом своего агента несколько лет назад, а через три месяца ему принесли снимки с проделанной работой. Джейкобс не помнил, как было до, и ему было плевать, что стало после. Когда-то он всеми силами цеплялся за это место и боялся покидать его, будто это могло разорвать их связь с Франсуазой, но с возрастом он всё же осознал: мёртвые не умирают, пока живые им это не позволят. Мама осталась не в двухэтажном доме с круглым садом и красной черепичной крышей, поэтому нет никакой разницы, какого цвета паркет постелят в спальне, из какого материала сделают отделку стен и какие светильники украсят помещение.       Плюхнувшись на кровать, Эван развёл руки в стороны, невидящим взором уставившись в потолок.       Мальчик из романа умер, так и не успев пожить. Мальчик из Седоны выжил, прошёл курс лечения и вернулся в родные края. Сложно сказать, кому из них повезло больше.       Джейкобс не был уверен, что издательство допустило к печати главы романа, посвящённые сыну главной героини, но не это было для него самым важным. Важнее было высказать эту историю и увидеть, как глаза наборщиков текста наполняются слезами. Наверное, не имей он возможности выплеснуть себя хотя бы так, то умер бы, разорванный на части ураганом мыслей, не дающих спать по ночам.       Все умирают. Герои, героини, их дети, внуки, собаки. Умирают и реальные люди. Подростки — друзья Роя, мама, папа, он сам. Это неизбежно. Целью жизни Эвана было не продлить своё существование, а создать что-то, что вместо него сможет жить вечно.       И вот оно исчезает.       А ведь он всего лишь хотел спрятать за метафорами истинные мотивы и чувства. Прикрыться набором букв, как слоем земли и бетонной плитой. В эру непроходящего личного декаданса Эван всё бы отдал, чтобы, как следует толкнувшись ногами, рухнуть головой вниз на страницы своих историй. Но проход туда закрывается.       Легко храбриться перед другими и говорить, что тебе всё равно, что станет с твоими романами. Сложнее убедить в этом самого себя. Странно. Обычно он легко убеждает самого себя.       В собственное слабоумие Джейкобс никогда особо не верил. Умение завязывать шнурки, разогревать еду, читать и писать — все эти социально одобряемые навыки, которые он должен был освоить, чтобы получить привилегию стать учеником первого класса, не казались ему чем-то важным. Его собственный мир всегда был острее, ярче, громче, насыщеннее, чем у любого из тех, кто к шести годам уже мог самостоятельно управлять микроволновкой.       — Что ты на неё уставился? — в далёком прошлом ворчал Вэл. — Ждёшь, что она споёт тебе колыбельную? Вот эту кнопку нажми, — и ткнул пальцем туда, куда требовалось нажать, — и жди.       Лучше бы она действительно начала петь. Эван округлившимися глазами смотрел на обратный отсчёт таймера и думал, что сейчас всё взорвётся. Воображение живо нарисовало бушующее пламя, искры, летящие из металлической коробки, и собственные обожженные ладони. Внезапно его фантазия воплотилась в реальность: что-то треснуло, заискрило, Вэл выругался, а он испуганно сжался и заревел. Прибежала Франсуаза и подняла его на руки.       — Жжётся, — пожаловался Эван, обнимая мать за шею.       — Где, милый? — взволнованно спросила Франсуаза.       — Он же ничего не трогал, — фыркнул Вэл, справляясь с неполадками. — Там стоял, — он мотнул головой себе за спину. — Не выдумывай, сопляк.       Эван сполз с рук матери, встал, задрал голову и продемонстрировал открытые ладошки. Кожа покраснела. Местами уже начали проявляться волдыри.       Франсуаза быстро посмотрела на спину мужа, потом на сына, поднесла указательный палец к губам и помотала головой. Эван как-то быстро сообразил, что пора брать себя в руки и переставать плакать.       — Что там у него? — продолжал ворчать мистер Джейкобс. — На самом деле успел обжечься?       Эван снова посмотрел на обожжённые ладони и решительно стиснул кулаки.       — Я придумал. Простите, сэр, — сквозь боль он сумел подмигнуть матери, после чего они торопливо бросились с кухни — лечить раны, которых не было.       В тот вечер Франсуаза читала ему сказку о мальчике, который загадал желание, а потом мучался, справляясь с его последствиями.       Вот и как отстающий в развитии ребёнок сумел лет в пять понять посыл той сказки? Быть осторожнее с желаниями желательно, конечно, всем, но для некоторых это является жизненной необходимостью.       И долгие годы после того случая Эван отлично справлялся, потому что после смерти матери никаких желаний у него не было. До ночи семнадцатого июля две тысячи двадцать пятого года, когда он столкнулся лицом к лицу со своей родственной душой и, что было ожидаемо, но всё равно неприятно, со смертью.       Рой-Райнхольд.       И почему всякий раз, когда он пускается в размышления о жизни, мысли неизменно устремляются к нему?..       Джейкобс упрямо доказывал Сайрусу, что помнил Николса до событий на ручье Оак-Крик, и это отчасти было правдой. Говорят, что любовь — это луч света во тьме и бла-бла-бла. Если Эван фланировал во тьме, то Рой был островком ещё большей тьмы. Неудивительно, что в конечном итоге именно Райнхольд стал причиной его смерти.       Ах, вот почему…              Эван вытянул руки и придирчиво осмотрел мизинцы. Тонкая красная нить — живая, пульсирующая, — она уже не ощущалась мостом между двумя отдельными организмами. Она сама превратилась в третий организм — думающий и принимающий решения, — которому, похоже, уже надоело наблюдать за всем со стороны.       Поэтому кровь темнеет.       Джейкобс подумал, что мог бы лечь в больницу. Мог, как Франсуаза, пройти курс лечения и побороться за ошмётки никчёмной жизни. Но мама держалась ради него, а ему не за кого держаться. Эван признавал, что, не моргнув глазом, умрёт за Райнхольда столько раз, на сколько будет способен, но ни за что не сможет и не станет ради него жить. Существовать ради собственного проклятья?       В одной из книг Элен Смит пыталась описать, что чувствует человек, влюблённый, но не имеющий возможности ни быть вместе, ни даже познакомиться со своим соулмейтом. Эта была история пары, разделённой целым столетием. Судьба сыграла с ними злую шутку — они родились в одном городе, в одном доме, но с разницей в век. Герой и героиня ходили по одним и тем же коридорам, смотрели в одни и те же окна, даже занавески у них были одного цвета. И оба медленно умирали от раздирающего душу одиночества. Одиночества, которое они никак не могли понять. Вокруг них всегда были люди: родители, друзья, знакомые, коллеги. Каждый завёл семью. У обоих появились дети. Но по ночам, оставаясь в темноте наедине со своими мыслями, и он, и она сгорали от тоски.       Темнота. Она была одним из персонажей той истории. В темноте есть что-то притягательное- особенно, когда речь идёт о любви. О любви невозможной, когда два человека роняют слёзы в эту темноту, скучая по тому, кого никогда не знали. Днём они целовали близких, играли с детьми, пили чай с соседями и обсуждали новости с коллегами, а ночью… ночью всё менялось.       Темнота прятала от них свет луны и звёзд, она всегда была кромешной, даже если рядом с постелью оставался гореть ночник. Темнота не естественная, а внутренняя, пожирающая душу и лишающая рассудка.       Герои того романа погрузились во мрак, устав притворяться, что всё в порядке. Любить друг друга сквозь время, не знать имён, не видеть глаз, оказалось непосильной ношей.       — И в темноте нашли они своё спасение, — Эван помахал пальцем в воздухе, словно дирижировал оркестром. — И мрак обратился домом для двух проклятых сердец, что навсегда остановились за полчаса до рассвета.       Джейкобс помнил наизусть каждый свой текст. Санитарка, что записывала первую историю, очень удивлялась и искренне восхищалась, считая это едва ли не суперспособностью. Эван улыбался и отвечал, что, создавая новую реальность, нужно быть очень внимательным и помнить всё до мельчайших подробностей. Кажется, ему после этого прописали новые успокоительные.       Послышался свист автомобильных шин. Эван тяжело поднялся, подошёл к окну и отодвинул занавеску. Фары вырвали из темноты кусок сада, забор соседнего дома и вскоре погасли.       Он знал, что так будет. Рано или поздно Рой должен приехать в этот дом.       Тогда почему так отчаянно забилось сердце, а желудок скрутило, словно его вот-вот вырвет?       Мотор мерседеса заглох. Видимо, водитель испытывал примерно то же самое и не торопился выходить. Окно поехало вниз, после чего из салона потянулась струйка дыма.       Эван не боялся, что Райнхольд его увидит. Какая-то часть его даже желала этого. Наверное, примерно так себя чувствует человек, читающий увлекательное произведение и жаждущий перевернуть страницу, потому что уверен, что герои встретятся на следующей. Впрочем, ему-то откуда знать это чувство?       Райнхольд докурил до середины, бросил окурок в пепельницу и выбрался из машины. Ночь не принесла должной прохлады — воздух остался таким же раскалённым, каким был днём. Или источником тепла был ключ, что он сжимал в руке, с брелоком в виде книги, который так или иначе тоже был свидетелем событий десятилетней давности.       Дом смотрел на него потемневшими глазами-окнами. Тьма внутри ощущалась чем-то кислым, наполненным болью и тоской по кому-то. Дом выгодно выделялся на фоне других домов на этой же улице свежей краской, буйством зелени и тропинкой из декоративного камня. И вместе с тем, именно этот дом казался самым мёртвым из всех домов этого города.       Рой задрал голову. Занавеска на втором этаже трепыхнулась.

***

      В номере стало «живенько». Сайрус не успел и глазом моргнуть, как на прикроватной тумбочке появилась ваза, в которой не смог бы уместиться ни один цветок, служившая для «красоты», на стол взгромоздился плюшевый медведь, а ручку двери украсил круг с перьями, гордо именуемый «ловцом снов». Кейн искренне пытался следить за передвижениями нового знакомого, ни на секунду не расставшегося с бутылкой ликёра, но быстро выдохся и только устало покачивал головой. При этом Чарли — так звали худощавый ураган — заявил, что снял апартаменты по соседству, но «живенько» решил устроить во временном жилище едва знакомого физика. Насколько это было странно? Сайрус побоялся давать оценку, во избежание поломки измерительного прибора.       Огромный чемодан напоминал ящик Пандоры. В какой-то момент Кейн поймал себя на том, что с любопытством выглядывает, что ещё из него вытащит человек, полчаса назад заявивший, что устал и хочет обо всём поговорить завтра. При этом те тридцать минут он не замолкал ни на секунду, по-хозяйски исследуя номер и закидывая Сайруса вопросами, на которое он бы не успел ответить, даже если бы попытался.       — Ты ешь рыбу? — Чарльз замер посреди комнаты и уставился на физика. — А мясо?       Кейн помотал головой, кивнул, а потом устало помассировал виски. По голосу он уже понял, что именно Чарли звонил ему накануне и угрожал устроить неприятности, если сию секунду не узнает местоположение Эвана. Сколько раз он спросил про Эвана после встречи? Ноль.       Зато помощник сыщика спрашивал про Райнхольда. Или рассказывал? Сайрус едва поспевал за ходом его мыслей и мечтал хотя бы немного их упорядочить. Секунду назад Чарльз говорил, что проехал две тысячи миль ради поиска убийцы, а мгновение спустя уже подносил к своему носу мизинец правой руки и как-то зловеще ему улыбался. У Кейна тряслись поджилки. Вероятно, он никогда прежде не испытывал такого шока, что не мог ни говорить, ни даже мысленно возмутиться. А ещё стоило бы испугаться. Мало ли кто мог вломиться к нему в номер и с какими намерениями. Впрочем, грабители обычно что-то выносят, а не разбрасывают, делая вид, что наводят домашний уют.       — У тебя есть машина?       Сайрус вздрогнул. Ледяная рука зарылась в волосы у него на затылке. И дело было не в вопросе. Взгляд Чарли заставил его внутренности сделать сальто. Кейн искренне считал фразу «раздевать глазами» явным преувеличением и честно не мог даже подумать, что один из таких взглядов однажды будет обращен на него. Захотелось прикрыться. И сбежать. И было ещё какое-то необъяснимое желание, от которого становилось совсем дурно.       — Есть, — едва слышно выговорил Сайрус, чье лицо никак не могло выбрать: собирается он провалиться сквозь землю или же лишиться чувств, поэтому ежесекундно проходило путь от мертвенной бледности до кирпичной красноты. — Есть машина, — он, поправляя невидимый галстук, потянулся рукой к шее. Потом подумал и сжал пальцы вокруг неё, пытаясь то ли выровнять дыхание, то ли его остановить.       — Отлично! — Чарли, скользнув по телу физика плотоядным взглядом, уселся в кресло. — Завтра отвезу тебя к Рою и ты ему всё расскажешь.       Если бы Кейн стоял, то точно упал бы. Ноги стали ватными. Но, если честно, он соврёт, если скажет, что помнит, когда успел устроиться на уголке кровати.       Это нереально.       И чертовски страшно. Так страшно ему было, вероятно, только один раз в жизни, когда на научной выставке он запустил экспериментальную установку, а она не захотела запускаться с первого раза. Те несколько секунд, пока на него глазели члены комиссии, зрители и предатель-аппарат, нервно мигающий единственной лампочкой, показались ему вечностью. Потом был шквал облегчения, когда установка всё же подала признаки жизни, но прелесть свободного падения Сайрус запомнил на всю жизнь.       Это безумие, навеянное общением с Эваном. Кейн с ужасом слушал собеседника, не в силах оторвать взгляд от его губ и представляя, как впивается в них поцелуем. Никогда в жизни он не впивался ни в кого поцелуями. Все его поцелуи были дежурными, очень быстрыми и практическими стерильными. Они были похожи на вынужденное действие, которое он вполне мог исключить из алгоритма, но не исключал скорее из-за нежелания походить на робота, чем по причине бушующей страсти. Сейчас воображение рисовало картины, какие не могли принадлежать ему, Сайрусу Кейну. Внутри него просыпались инстинкты, наличие которых не поддавалось логике. Сейчас, когда ему нужен трезвый холодный разум, этот разум внезапно решил превратиться в расплавленный джем.       Люди, как Чарли, никогда ему не светили. С аккуратным маникюром, пахнущие цветами даже после утомительной дороги, с идеальной кожей и белоснежными ровными зубами. Собеседник казался существом из иной реальности. Он источал свет и уверенность в себе, тогда как сам физик источал досаду, что надел рубашку с коротким рукавом в мелкий белый горошек, в которой походил на университетского лектора, коим, собственно и являлся.       Чарли паниковал. Паниковал сильнее, чем когда-либо в жизни. Он действительно чувствовал себя уставшим и хотел спать, но не мог заткнуться. Не мог даже вспомнить, зачем пришёл, и выбрасывал в ставший внезапно сильно разряженным воздух рандомные фразы. Единственное, на что хватило здравомыслия — предложить физику поехать к Рою. Наверняка шеф лучше справится с разговорами о деле и не будет через слово запинаться, терять нить беседы и залипать на человеке, который… Точно не в его вкусе. Внешность Сайруса была настолько обычной и непримечательной, что Чарльз невольно заподозрил у себя зачатки синестезии и начал ассоциировать Кейна с серым. Серый ему не нравился. Прежде. Сейчас это был глубокий, бархатный, комфортный серый, в который хотелось окунуться с головой.       — Я не думаю, что мне есть, что ему рассказать, — прошелестел Сайрус.       — А? — не без труда вернулся в реальность Чарли. — Кому?       — Рою.       Кейн помнил, как обещал Эвану вообще ничего никогда Рою не рассказывать. Однако теперь он не был уверен, что сможет держать всё в секрете.       — Это уже шеф решит, — пытаясь придать охрипшему голосу твёрдости, изрёк Чарли.       — А ты… Уверен, что можешь ему доверять?       Вопрос разрушил магию первого впечатления. Салливан напрягся всем телом, моментально включив режим защиты. Он мог побаиваться и недолюбливать Николса. Мог сплетничать о нём за чашкой кофе с другими детективами. Много чего он мог, но другим это позволять не собирался.       — Что ты хочешь этим сказать? — отчеканил Чарли. Красная нить судьбы — красной нитью, но шеф — это шеф.       — Ты поехал за ним, — почувствовал смену настроения Кейн, — но что ты о нём знаешь?       — А ты много знаешь об Эване Джейкобсе? — парировал Салливан. — Зачем он заманил Роя в Седону? Что сделал со своей книгой? Почему признал вину десять лет назад?       Сайрус помолчал, раздумывая над ответом. У него не было причин доверять незнакомцу и делиться с ним своими подозрениями. Однако ощущение раскалывающийся реальности прямо говорило: если сейчас ничего не сделать, последствия коснутся всех.       — Эван… — Кейн увёл взгляд в сторону. — Не рассказал мне всё, но я сделал кое-какие выводы.       — Какие? — Чарли хлебнул ещё ликёра, не почувствовав вкуса.       — Он мог взять на себя вину только одного человека, — заламывая пальцы, пробормотал физик. — Того, кого считает своей второй половиной, а это не кто иной, как Рой-Райнхольд.       Чарльз завис, обдумывая смысл последней фразы, после чего зашёлся громогласным хохотом.       — То есть, — смахивая проступившие слёзы, прерывисто выговорил он, — это Райнхольд у нас маньяк? Что за бред? Твой писатель сам их замочил и пытается свалить вину на другого.       — Я не исключаю вероятность этого, — насупился физик.       — Чего? — Салливан поперхнулся воздухом. — И тебе до лампочки, что твой приятель — потенциальный убийца?       Кейн честно прислушался к внутренним ощущениям. Представил Эвана в роли убийцы и самого себя рядом с ним. Это не казалось чем-то нормальным, но и чудовищным не являлось.       Сайрус тяжело вздохнул. История же совсем не об этом. Одно и то же событие, рассмотренное под разными углами зрения, уже не является одним событием. Для Эвана — это мистический эпизод, завязанный на теме красных нитей судьбы. Для Роя и Чарли — это дело о жестоком убийстве подростков, которое так и осталось нераскрытым. А для него… Для него это величайший научный феномен.       И кто прав?       — Мне не всё равно, — выговорил физик. — Но иногда происходят вещи выше добра и зла, которые нельзя загонять в рамки общепринятых понятий о справедливости.       Чарли растерянно захлопал ресницами.       — Есть закон, — он против воли начал пародировать Марию и махать сложенными вместе ладонями. — Есть убийца, — кончики пальцев устремились влево. — Есть наказание, — вправо. Теперь он понял, что чувствовала секретарь, беседуя с ним. Словно пытаешься что-то объяснить маленькому ребёнку. Что-то простое и понятное, но почему-то не доходящее до сознания собеседника. — Есть преступление…       — И есть парадокс, — Кейн помассировал виски. — Сознание, способное быть одновременно в нескольких состояниях.       — Это же никого не оправдывает, — Чарльз ничего не понял, но уставился на физика так, словно понял.       — Я не пытаюсь никого оправдать, — Кейн покачал головой. — Я пытаюсь хотя бы самому себе объяснить теорию расширения сознания и параллельные реальности квантового мира на примере одного конкретного писателя. Я лишь хочу совместить картину многоликой квантовой реальности с тем неоспоримым фактом, что мы всегда видим перед собой лишь одну классическую реальность и даже не способны вообразить, что может означать суперпозиция несовместных классических реальностей, тогда как определенные люди обладают способностью их создавать.       Челюсть Чарли соприкоснулась с полом. Сайрус говорил быстро, покусывая губы и заламывая пальцы, но никогда ещё Чарльз Салливан не ощущал столько уверенности в голосе человека, всем своим видом демонстрирующего нервозность и волнение.       — Все эти умные штуки… — протянул помощник частного детектива. — Это…       — Похоже на бред? — наивно помог ему физик.       — Возбуждает, — честно признал собеседник.       — Это всё влияние Эвана, — убеждённо проговорил Кейн.       — Да? — не согласился Чарли. — Я твоего Эвана в глаза не видел, а вот некоторые реакции моего организма…       — Я ввёл термин, — торопливо перебил его Сайрус, — рекурсор. Я пока знаю только одного такого, но не исключаю, что есть и другие.       — Рекурсор? — сдаваясь, выдохнул Чарльз.       — Да, ты можешь сказать, что рекурсия — самоповторяющиеся процессы, но…       — Не могу. Не могу я так сказать. И никогда не смогу.       — Но также это выглядит как волна, которая запустилась актом творчества Эвана, и дальше события в ней развиваются потенциально бесконечно. Появляются новые красные нити, объединяющие людей, никак не связанных с убийством на ручье Оак-Крик.       Кейн резко захлопнул рот. Чего это он разоткровенничался перед первым встречным? Мораль практически каждого романа Джейкобса как раз в том, что красные нити судьбы не ведут ни к чему хорошему. Наоборот, лишённые выбора люди сталкиваются исключительно со страданиями и смертью. Если он прав и его действительно каким-то чудовищным образом зацепил феномен Эвана, то стоит как можно скорее уносить ноги.       Ехидный внутренний голос заметил, что остаётся вероятность ошибки. Теория выстроена исключительно на предположении, что именно Джейкобс затянул в реальность легенду о красных нитях судьбы.       Чарли словно прочёл все мысли, мелькнувшие в голове собеседника, резко вскочил и через мгновение оказался перед ним на коленях.       — Дай свой палец, — он вытянул мизинец, требовательно заглянув в глаза Кейна. — Не будь трусом, мир не расколется от одного прикосновения.       Сайрус сам не поверил, что послушно обнял протянутый мизинец своим. Он точно не давал мозгу команды поступать настолько безрассудно.       Если реальный мир и не раскололся, то тот, что мелькал в сознании Кейна, точно пошёл по швам. Он буквально видел энергетические поля, создающие сильное притяжение и магнетическое взаимодействие. «Посыпались искры из глаз» — больше не являлось красивой метафорой. Это стало пугающей частью его реальности. Теперь Сайрус понял, что имел в виду Эван, когда сказал: «Любовь — это магия, которая проникает в самые глубины нашего существования. И только те, кто сумел её почувствовать, знают, что на глубине нет ничего, кроме тьмы. И самое дерьмовое в этом то, что ты едва успеваешь познать собственную тьму, как вынужден принять и познать тьму другого человека. И тебе не останется ничего, кроме как признать и понять эту силу, которая способна изменить твою жизнь или вовсе себе её подчинить».       Внезапно Чарли вывернул его руку так, что сжал все пальцы, после чего поднёс захваченную кисть к губам и медленно поцеловал костяшки пальцев, не разрывая зрительного контакта. Сайрус хотел кричать, плакать, молить о пощаде и смеяться одновременно. Но получалось только сидеть, словно под гипнозом, и таращиться на человека, которого узнал едва ли больше двух часов назад.       — Это невозможно, — с трудом размыкая ссохшиеся губы, проговорил Кейн. — Это же антинаучно!       Салливан подмигнул ему, поднялся с колен и демонстративно зевнул. Возможно, со временем физика и наука смогут более полно раскрыть тайны любви, но пока она остается одним из самых удивительных и волнующих явлений, которые оживляют нашу жизнь и заставляют сердца биться сильнее.       Осталось только доказать это тому, кто в науку верит всё же чуть-чуть больше.

***

      — Немедленно прекрати паясничать! — разбрызгивая слюну, орал тучный мужчина, размахивая кулаками.       Он был в самом расцвете лет, но годы пьянства и всяческого пренебрежения правильным питанием сделали своё дело: лицо округлилось, щёки обвисли и сделали его похожим на шарпея, в голове которого вызревал план по захвату мира.       Тот, что висел на скальном выступе, задрал голову и выдал коронную ухмылку. Ноги его барахтались над бездной, пальцы были напряжены до предела, но взгляд источал уверенность, словно это он стоит и смотрит на собеседника снизу вверх.       — Вылезай оттуда!       Мужчина со шрамом в виде полумесяца на виске упёрся ногами в камень, подмигнул единственному зрителю, толкнулся и полетел спиной вниз, успев продемонстрировать шарпею вытянутый средний палец.       — Говнюк! — ему вслед закричал оставшийся на краю обрыва человек.       Ветер свистел в ушах и бил по лицу влагой, поднятой с моря. На фоне кричали птицы, волны врезались в скалы, неслись весьма нелестные фразы в его адрес. Человек со шрамом улыбнулся.       Спустя час он уже сидел на берегу, задумчиво рассматривая бесконечный горизонт, а за его спиной раздался тяжёлый звук шагов. Прыгун обернулся, смахнул с лица влажные волосы и приветливо помахал рукой.       — Мелкий вредитель, — шарпей остановился, упёрся руками в бёдра и шумно задышал. — Да я тебя…       Человек со шрамом не отвечал, давая второму время отдышаться.       Грузное тело плюхнулось рядом с ним на камни. Шарпей часто моргал, отчего мешки у него под глазами ходили ходуном.       — Чего ты добиваешься? — у него получилось сказать это почти спокойно. — Детский сад какой-то.       — Интересные у тебя представления о детских садах, — прыгун задрал голову. Высота метров пятьдесят — не меньше.       — Послушай, то, чем ты занимаешься — это путь в никуда.       — Ну так собери совет, — пожал плечами человек со шрамом. — Найдите точку разлома и засуньте меня в промежуточное состояние. Вы же так решаете большую часть проблем.       — Да что ты прицепился к этому Ларсу? — шарпей скривился от досады. — Ты его даже не знал.       Прыгун залился искренним смехом.       — Видел бы ты своё лицо! Умоляю, в твоём почтенном возрасте нельзя столько нервничать — сердце может не выдержать.       — Хватит! — новая порция раздражения подскочила к горлу.       Человек со шрамом перестал смеяться, и в глазах его блеснуло нечто зловещее. Впрочем, он быстро взял себя в руки и снова растянул губы в улыбке.       — Сам по себе Ларс меня, конечно же, не интересует, — выговорил прыгун, ложась на спину и закидывая руки за голову. Голова, к слову, всё ещё звенела после падения, но он умело отмахивался от дискомфорта. — Тебе ли не знать: меня никто не интересует. Уоткинс — это всего лишь символ произвола ткачей. Было нарушено негласное правило не вредить своим, и наступили тёмные времена, когда никому нельзя доверять.       — И что ты пытаешься показать своими нелепыми выходками? Сгинешь, как и другие, никто не заметит.       — Пытаюсь показать, что нарушение одного правила неизменно тянет к обесцениванию всех остальных, — беззаботно пожал плечами мужчина со шрамом. — В случае с Ларсом было принято скоропостижное, ни с кем не согласованное решение. Беспредел, одним словом. Мы так стремились к цивилизованному миру, а в итоге ведём себя как дикари.       — Лицемер, — тряхнул щеками шарпей. — Избирательно выбрал слабую жертву? Эван Джейкобс тоже один из нас, но вмешательство в его судьбу тебя не заботит.       — Во-первых, Эван Джейкобс пусть и не полностью, но осознаёт свои особенности и умеет ими управлять. Во-вторых, он всё же последний представитель семейства ле Фэй, и попытайся хоть один из вас запереть его в Исходной точке, сам бы остался блуждать в промежутке. И в-третьих, как бы жестоко вы с ним ни поступили, он всё же ещё жив. Неизбежная смерть Джейкобса — дело рук самого Джейкобса.       — Да как ты смеешь?..       Мужчина со шрамом сел, схватил ближайший камень, замахнулся и швырнул его в море. Снаряд полетел по косой, после чего в воздухе зародилась вибрация, картинка треснула и вернулась в исходное состояние.       Камень врезался в спину шарпея.       — Ах ты…       — Промазал, — искренне расстроился прыгун. — Хотел в голову.       — Результаты твоих анализов пришли.       Беззаботная улыбка на миг сползла с лица мужчины со шрамом, но вскоре вернулась, став ещё более жизнерадостной.       — Дай угадаю: мы не знаем, что это, вы главное не паникуйте?       — Там слишком всё запущено, чтобы не знать, что это такое, — загробным голосом проговорил шарпей. — В больницу, я так понимаю, ты не ляжешь?       Прыгун потянулся за новым камнем. Собеседник отвесил ему подзатыльник и отобрал снаряд.       — В следующий раз сил может и не хватить.       — На это и был расчёт.       — Ты можешь думать о ком-то, кроме себя? Хотя бы о родителях?       Думать — может. Ставить на первое место в списке приоритетов — нет. И вряд ли когда-нибудь сможет.       Человек со шрамом развернулся лицом к собеседнику и вытянул руки.       — Красноречиво, — шарпей надавил на его ладони, заставив опустить их вниз. — В этом нет ничьей вины, — сказал он неожиданно совсем тихо и печально. — Только попробуй сейчас ляпнуть какую-то чушь, я своими руками прерву твои страдания.       Прыгун вопреки самому себе подавил суперспособность ляпать всякую чушь и снова заливисто рассмеялся.       — Весело тебе? Ты мог стать великим и творить удивительные вещи. Вместо этого ты растратил всего себя на парочку показательных выступлений, как клоун в цирке.       — Говоришь так занудно, — демонстративно зевнул мужчина со шрамом. — Вы действительно думали, что можете сработаться с таким, как я? Лучше бы забрали Ларса.       — Ларс не…       — Не так хорош? — прыгун прошёлся рукой по волосам, поиграв густыми бровями. — Да брось, если сравнивать со мной, то никто не так хорош. Могли хотя бы попытаться.       — Что мне сделать, чтобы ты перестал через предложение обвинять меня в том, что совершил совсем другой ткач?       — Результаты анализов пришли, — протянул человек со шрамом. — Смею предположить, что осталось мне не так уж много…       — Врачи могут…       — Хочу остаток дней провести наедине со своим соулмейтом. Не хочу больше слушать про Седону, про подростков, которых вы угробили, и про парочку, пришедшую в жизнь через смерть. О, да не смотри так. Не все вы, но это случилось с вашего молчаливого согласия.       — Я должен приглядывать за тобой, — помотал головой шарпей. — Ты оставляешь слишком много следов.       — Если я пообещаю больше так не делать? — прыгун поднялся и похрустел шеей. Совсем недавно он слышал, как она хрустнула, ломаясь. — Из уважения к моей несчастной судьбе, позволь мне насладиться обществом родственной души.       — Я никак не могу понять, шутишь ты или нет.       — Шучу, конечно. Я свихнусь, если кроме него никого не будет рядом. Мой соулмейт — самый невыносимый человек в мире.       И всё ещё было не понятно, серьёзно ли говорит прыгун. Глаза его искрили весельем, губы растягивались в улыбке, лоб оставался гладким без признаков хмурости. Но что-то неуловимо печальное так и исходило из всего его облика.       Человек со шрамом в виде полумесяца на виске развернулся и подпрыгивающей походкой побрёл прочь, что-то напевая себе под нос.       Мужчина с обвисшими щеками только сокрушённо покачал головой. Иногда он на самом деле думал, что судьба издевается и принимает крайне опасные нелогичные решения.       Тонкая красная нить тянулась от мизинца правой руки прыгуна. Единственная нить в мире, которая никуда не вела.       Родственной душой мужчины со шрамом был он сам.