Глава 10. То, что мы не хотим знать о себе, в конечном итоге приходит извне, как судьба
14 февраля 2025 г., 00:00
Список подозреваемых:
Эван Джейкобс
Тревор Дин
Юстус Крофтон
Меган Перри
Рой-Райнхольд Николс (?)
Тревор тяжело поднялся с постели. Последнее время ему всё давалось тяжело. И подниматься, и ложиться, и игнорировать головную боль, смешанную с изжогой и отчаянным сердцебиением.
— Завтра будет лучше, — пообещал он самому себе, напяливая давно жаждущий стирки халат и, пошатываясь, стал пробираться к двери.
Владелец бара «Пиво и мясо» точно знал, что лучше ничего не будет. Ни завтра, ни в любой другой день. Потому что едва только он высунул нос в коридор, как в забитые пазухи ворвался аромат кофе. Десять лет, как он ненавидит этот запах. Даже застоявшаяся вонь перегара казалась приятнее. Тревор почесал живот. Пальцы дрожали.
— Завтра будет лучше, — упрямо повторил он, хватаясь за перила лестницы.
Дин не умел плакать. И не хотел. Какая глупость держать слёзы десять лет и внезапно дать им волю. Твёрдый голос. Оцепеневшее сердце. Он чувствовал себя сильным.
Ложь.
Он бы чувствовал себя сильным, если бы не запах кофе с кухни и звук шипения раскалённого масла.
Спустившись, Тревор оперся на дверной косяк, скрестив руки на груди. Живот снова зачесался. Голова кружилась. Сердце… Нечто жуткое творилось с его сердцем. Врачи предупреждали, что нужно меньше пить, иначе оно может не выдержать. Дин не слушал врачей, он вообще перестал слушать кого бы то ни было.
— Доброе утро, — пропела Аврора, стоявшая у плиты с лопаткой в руках.
Тревор машинально опустил взгляд. Помолвочное кольцо сверкнуло на пальце. Гравировка частично стёрлась, и теперь можно было разобрать лишь несколько букв. Впрочем, сколько бы Дин ни пил, надпись на кольце он никогда не сможет забыть.
На невесте было приталенное жёлтое платье, домашние туфли и фартук с изображением тарелки фруктов. Она переворачивала что-то в высокой сковороде. Кофе уже стоял на столе.
— Почти готово, — Аврора повернула к нему голову, ласково улыбнувшись. — Садись, ты чего там застыл?
Тревор поджал губы. Горло обожгло. Он смотрел на утончённую нежную женщину и думал о том, что в холодильнике ещё осталось несколько банок пива. Только при ней не получится его взять. Зуд распространился по всему телу и проник в голову.
— Соседка сказала, что Рой-Райнхольд приходил к нам в бар, — голос невесты наполнился беспокойством. — Ты в порядке?
Дин прикрыл веки. Он не думал о сыне шерифа, вернувшемся в Седону спустя много лет. Он думал о платье, которое Аврора надела этим утром. Когда она его купила? Тревор тормошил собственную память, неподвижную и больную с похмелья, он ковырялся в ней, как доктор, ищущий спасение для умирающего тела, пытаясь сделать хоть что-то. Зацепиться за жизнь, стремительно от него ускользающую. Жизнь, которую почти не помнил после событий на ручье Оак-Крик.
— Прости меня, Аврора, — прошелестел Тревор, одной силой воли заставляя губы двигаться.
— За что ты извиняешься, глупый? — она положила лопатку в специальную вазочку и подошла к нему.
Мягкие пальцы коснулись щёк. Дину вдруг стало неловко, что он не брился уже больше недели. Или прошло пару месяцев? Он опять ощутил вину, что не снимал майку, сейчас прикрытую халатом, ни вчера, ни позавчера. И что у него изо рта пахнет кислым перегаром и чесноком, а от тела несёт потом.
— Мне… Нужно пойти привести себя в порядок.
Аврора приподнялась на цыпочки и чмокнула его в подбородок.
— Не нужно. Побудь со мной ещё немного.
Тревор обречённо выдохнул. Ещё немного. Ещё немного побыть женихом девушки в жёлтом платье, которая словно не замечает того безобразного состояния, в которое он сам же себя и загнал. Ещё немного…
Он медленно поднял свинцовые руки и обхватил Аврору за талию.
Пальцы ощутили пустоту.
Дин распахнул глаза. Из мира будто разом исчезли краски. В раковине появилась гора немытой посуды. На столе — такая же гора, разбавленная стаканами, которые он использовал вместо пепельниц. И мухи. Стоило ему только приблизиться, как вверх взмыло целое чёрное облако мелких жужжащих созданий. Тревор лениво помахал руками, уселся на стул, раскидал мусор и рухнул головой на столешницу.
Десять лет прошло, а Аврора всё ещё приходит к нему, одетая во всё то же желтое платье, которое он помогал ей снимать, потому что… потому что ей требовалась помощь, чтобы его снять.
Желудок скрутило. Тревор стиснул зубы, резко выпрямился и смахнул всё, до чего смог дотянуться. На пол полетели тарелки, куски засохшей пиццы, окурки, банки из-под пива. На пол летело всё, что принадлежало кому-то другому. Разве это он, Тревор Дин, владелец популярного заведения, завтракает только алкоголем и сигаретами? Разве это он бродит по пустому дому, сшибая стены и врезаясь в ножки стульев? Разве это он забросил сад, который высадила ещё его прабабка и в котором он любил возиться с самого детства? Кто этот человек с красными щеками, обвисшими практически до подбородка, воспалившимися глазами, огромным пузом и немытой головой, что каждый день смотрит на него из зеркала?
Дин смачно врезал кулаком по столу.
— Чёртов говнюк!
У каждого свой кошмар, потому что каждый сам его создаёт. Рой-Райнхольд не выглядел тем, кто каждый день проходит через персональный ад. Он припёрся в Седону на дорогой тачке, забронировал номер в лучшем отеле в самый разгар сезона и вырядился в костюм городского пижона. Его лицо не искажалось гримасами мук и скорби.
В ту секунду, когда их взгляды встретились на парковке рядом с баром, Тревор едва сдержался, чтобы ограничиться плевком в лицо и не свернуть ему шею. Потому что, чёрт возьми, он не имеет права разгуливать по городу с таким невозмутимым видом, не имеет права дышать воздухом, который сам же и отравил одним своим существованием!
Рыкнув под нос нечто неразборчивое, Дин поднялся и нетвёрдой походкой двинулся к холодильнику. И только он увидел запотевшие, ждавшие его до самого рассвета банки, как раздался звонок в дверь.
— Кого там черти принесли? — сплюнул Тревор.
Черти принесли того, кого он ожидал увидеть на пороге собственного дома в последнюю очередь.
— Ты-ы-ы-ы?.. — и без того красные глаза налились кровью. Дин схватил гостя за грудки, соображая, к чему бы его приложить да посильнее.
Посетитель накрыл его руки своими. Тревор вскрикнул — настолько ледяными были чужие пальцы.
Воспользовавшись замешательством хозяина дома, Эван толкнул его в прихожую, сам шагнул следом и аккуратно прикрыл за собой дверь.
— Уютный дом, — улыбнулся Джейкобс, шагая по тёмному коридору среди хлама и отклеившихся обоев. — Я когда-то жил точно в таком же.
— Убирайся! — рявкнул Тревор, следуя за ним по пятам, но больше не рискуя его трогать. — Выродок.
Эван пробежал быстрым взглядом по кухне. Прямо перед ним прополз таракан, вызывая ещё больше ностальгии по детству. Немытые окна, сквозь которые с трудом виднелись очертания сада, почерневшие потолки, забитая раковина — примерно такую картину видела Кэрол всякий раз, когда приходила к нему в гости.
Джейкобс по-хозяйски сбросил со стула хлебные крошки и уселся на него, закинув ногу на ногу. Тревор топтался рядом, широко раздувая ноздри, багровея всем телом и пытаясь испепелить его взглядом. А потом он махнул на гостя рукой, вернулся к холодильнику, достал желанное пиво, отвинтил крышку и жадно припал к горлышку.
— Зачем припёрся? — не выдержал Дин.
Эван молчал, скользя по нему изучающим взглядом.
— Хватит на меня пялиться! — Тревор готов был вцепиться в гостя и голыми руками открутить ему голову. — Проваливай, пока цел.
— Я по пути зашёл в бар, — Джейкобс нашёл нечто занимательное на потолке и переключил на это всё внимание. — Там мне сказали, что ты проколол шины Рою.
— Что? — Дин закашлял, подавившись пивом. Он несколько раз постучал кулаком в грудь, прежде чем продолжить: — Тебе-то какая разница?
Часть пива не попала в рот и уже стекала по подбородку на грудь. Ни один из них этого не заметил. Тревор внезапно понял, что Эван сидит перед ним в чистых, явно не самых дешёвых шмотках, а на мизинце у него блестит печатка. Блестит поразительно ярко, как могут блестеть только настоящие бриллианты, а не жалкие подделки, купленные за бесценок.
В горле образовался ком. Против воли вспомнился Рой, от которого так и несло сытой довольной жизнью. Почему? Почему эти двое выглядят так, словно мир не проехался и по ним тоже десять лет назад?
Ответ появился сам собой и совершенно ему не понравился. И Эван, и Райнхольд уехали из города. Возможно, у них получилось отмыться от грязного прошлого, забыть обо всём и стать счастливыми.
Это несправедливо. Пока жители Седоны тонули в скорби и бессильной ярости, эти двое развлекались, искали себя, жили, чёрт бы их побрал!
— Ещё раз тронешь его, и я тебя убью.
Эван наклонил голову набок, продолжая улыбаться. В его голосе не было слышно злости, но от этого становилось только хуже. Джейкобс говорил размеренно и непринуждённо, словно сообщал, что жара простоит до сентября.
Тревор попятился, пока не врезался спиной в дверцу холодильника.
— Надо было оставить тебя подыхать в горах, — сквозь зубы процедил хозяин дома. — Клянусь, если бы не Вэл, я бы и пальцем ради тебя не пошевелил. Как ты смеешь врываться ко мне и угрожать? Это Рой тебя прислал? Прибежал плакаться и просить помощи?
Джейкобс серьёзно задумался. Он мало что знал о том, каким человеком вырос Райнхольд, но почему-то не сомневался: Рой скорее откусит себе язык, нежели попросит о помощи.
— Аврора просила тебя о помощи? — загробным голосом проговорил Эван. — Просила? Разве людям обязательно слышать просьбы, чтобы защищать тех, кто им дорог?
— Не смей, — Тревор помотал головой, расплёскивая пиво, — не смей произносить её имя! Это и твоя вина тоже!
— Конечно. Моя, Райнхольда, детей, погибших той ночью. Но только не твоя, да?
— С каких пор ты стал таким болтливым? — внезапно опомнился Дин.
— Просто у меня появилось что сказать, — Эван резко взмахнул рукой, поймав пролетающую муху. Бросив труп на стол, он вернулся взглядом к собеседнику: — Ты их убил?
— Не неси чушь, — простонал Тревор, внезапно растеряв большую часть агрессии и устало пригубив ещё пива.
— Зачем тогда сжёг шмотки?
— Решил поиграть в сыщика?
— Я всего лишь… — протянул Эван, упершись взглядом в кольцо на пальце собеседника, — любопытный турист, — он небрежно пожал плечами. — Что-то не так? А, Тревор? Ты выглядишь таким, таким…
Дин ждал продолжения, но его не последовало. Лицо Джейкобса практически ничего не выражало, лишь на губах застыла лёгкая полуулыбка. Только сейчас хозяин дома заметил, что продрог до костей. Зубы стучали друг об друга, удерживать бутылку пива становилось всё сложнее — пальцы будто заледенели, по позвоночнику струился пот.
— Каким? — как можно твёрже спросил Тревор.
— Мёртвым.
Эван поднялся. Его макушка практически касалась потолка. Голова покачивалась на тонкой шее, словно была набита чем-то очень тяжёлым. Тяжёлым духом, тяжёлыми мыслями. Вот, что отличало этого Эвана от того мальчишки, что бездумно слонялся по округе. Хозяину дома стало дурно, и он едва устоял на ногах. Сын Вэла и Франсуазы никогда бы не пришёл к нему и не кинулся с угрозами с самого порога. Эван был замкнутым, молчаливым, но совершенно беззлобным.
Тогда кто сейчас стоит прямо перед ним и почему слетевшее с его уст обещание убить кажется таким реальным?
— Тебя здесь уже не было, — пересохшими губами проговорил Тревор. — Когда меня взяли под стражу, тебя здесь уже не было. Откуда ты знаешь про одежду?
— Ты что, плачешь? — Джейкобс быстро облизнул верхнюю губу. — Ты чем-то расстроен? Это из-за меня?
Плачет? Какого чёрта? Совсем с катушек слетел?! Наглотался таблеток и теперь видит галлюцинации?
Тревор даже не шелохнулся, позволяя собеседнику приблизиться.
И тут он почувствовал. Почувствовал, что по щекам течёт что-то тёплое. Почувствовал давление в горле, будто он пытался проглотить что-то слишком большое, что может взорваться или задушить его. Почувствовал, что и из носа тоже потекло. Почувствовал то, чего не чувствовал больше десяти лет.
— Это из-за меня? — терпеливо повторил Эван, остановившись в шаге от него.
Дин помотал головой, будучи не в состоянии говорить.
Джейкобс опёрся рукой о холодильник чуть выше его макушки.
— Ты набросился на Роя, — мягко проговорил Эван, — потому что защищал то, что тебе дорого. Свою любовь, свой бар, свой город, если угодно. Но ты не мог не понимать, что и у того, на кого ты набрасываешься, за спиной может стоять тот, кто захочет его защитить.
— Когда вы успели спеться? Приехали вместе, что-то вынюхиваете… Или ты решил, что если поймаешь для него убийцу, то наш золотой мальчик обратит на тебя внимание? Преследовал его?
Он старался говорить с вызовом, но ледяные глаза напротив тянули куда-то в бездну. Возвращали в прошлое, в которое Тревор возвращаться не хотел.
…Аврора лежала в переполненной ванне и смотрела широко распахнутыми глазами сквозь толщу мыльной воды в мокрый от пара потолок. Смотрела такими же глазами, означающими конец. Зрачки её были неподвижны, как и всё окаменевшее тело. Дин словно снова метался по дому, забыв номер скорой, свой адрес и самого себя. Забыв, что так и оставил невесту в ванной…
— Я был на охоте, — сиплым голосом признался Дин. — Соврал, что буду с друзьями пить пиво в гараже и смотреть футбол. У меня не было лицензии. Чёрт подери, — его голова дёрнулась, словно шея утратила упругость. — Мы готовились к свадьбе. Аврора не любила, когда я охотился, не понимала этого развлечения, а я… Это было моим наркотиком. Поэтому я сжёг испачканные шмотки, чтобы она не видела. Я не убивал тех детей. Да зачем мне дались эти дети?
— Скучно стало? — предположил Эван, не испытывая ни капли жалости к собеседнику. — Решили, что кабаны — это слишком просто?
— Думай, что хочешь, — устало отозвался Тревор, выронив бутылку. Пиво брызнуло им на ноги. Ни один не пошевелился. — С меня сняли обвинения.
— Полиция, да. А Аврора?
— Замолчи! — Дин с силой пихнул его в грудь. — Ты ничего про нас не знаешь!
Эван стойко выдержал удар, развернулся и подошёл к плите.
— Она стоит вот здесь, — едва слышно проговорил он. — Кофейник полон, а завтрак почти готов.
— Что?.. — кровь отхлынула от лица и забурлила в районе солнечного сплетения. Тревор скатился на пол, в ужасе уставившись на спину говорившего. — Что ты только что сказал?
— Мёртвые не уходят, пока живые им этого не позволят, — прошелестел Эван. — Однажды я был влюблён в персонажа одного из своих романов…
— Я не понимаю, что ты несёшь…
— Его жена была очень верующей католичкой, — Джейкобс уже его не слышал, полностью окунувшись в собственные размышления, — и просила обязательно похоронить её согласно вероисповеданию. Когда она умерла, тот мужчина кремировал её, а пепел отдал в лабораторию, чтобы проверить, можно ли по нему узнать, что он остался именно от человеческого тела. Я ненавидел того героя за бесчувственность и хладнокровие, но любил за умение легко отпускать ушедших.
— Чем всё закончилось? — против воли заинтересовался Тревор.
— Это была последняя сцена.
— Больной.
— Это была лишь небольшая экскурсия в лабиринты моего разума, — Эван развернулся и посмотрел на него сверху-вниз. — Предупреждение. Если солгал мне насчёт вещей, я вернусь и сделаю с тобой всё, что предложит моё воспалённое сознание.
— Надо было оставить тебя подыхать в горах, — сжавшись всем телом, повторил Тревор.
В тот день Вэл Джейкобс пришёл к нему со слезами на глазах. Отец Эвана был довольно суровым мужиком, и увидеть его таким потерянным и измученным стало настоящим потрясением.
Оказалось, мальчишка пропал. Сначала Вэл и не думал бить тревогу — мальчишка пропадал всё время, даже когда находился в своей комнате. Но прошло три дня, а Эван так и не вернулся. Он всегда возвращался, потому что не мог долго находиться вдали от дома. Значит, по каким-то причинам сейчас он вернуться не может.
Тревор собрал ребят, с которыми когда-то вместе охотился, и они отправились в горы. Вэл всю дорогу бормотал, что это его вина, и если с Эваном что-то случилось, он никогда себя не простит. В память Дина намертво впечатались слова Джейкобса-старшего: «Если Бог есть, то я хочу, чтобы он забрал меня и вернул мальчика». Тревор тогда не понял, чего боится сильнее: того, что они найдут лишь тело, или того, что никогда ничего не найдут. У Вэла были непростые отношения с сыном, но в тот день он показал, как сильно его любил на самом деле. Только Эван об этом, вероятно, так и не узнал.
Они нашли его в ущелье, без сознания, но живого.
Было ли совпадением, что спустя несколько лет после того, как Вэл молил небеса о спасении сына, он сам сгинул в горах?
— Лучше бы не нашли, — едва слышно проговорил Дин.
— Повтори это ещё пару сотен раз, и быть может, однажды у тебя появится шанс, — широко улыбнулся Джейкобс. — В другой раз обязательно дай мне умереть. В другой жизни, — он размашистым шагом пошёл на выход, но замер на пороге кухни. — Если Рой вдруг придёт к тебе побеседовать, будь милым и гостеприимным. Аврора не любила грубиянов.
Дин продолжал сидеть на полу, прислушиваясь к эху чужих шагов в коридоре, постепенно становящихся всё тише и тише. Потом он услышал, как хлопнула входная дверь.
Он почувствовал… Что же он, чёрт возьми, почувствовал? Облегчение? Да. Когда Эван как бы между делом сказал, что Аврора приходит каждое утро, Тревор испытал облегчение. Даже если он спятил, то в этом безумии не одинок. А ещё Дин испытал отчаяние, почти невыносимое, вызывающее тошноту и боль в груди, из-за которого он подумал, что так и не избавился от проклятого ружья, заперев его в сейфе в спальне.
И он может со всем покончить прямо сейчас.
А потом Тревор встал на четвереньки и прижался лбом к прохладной дверце холодильника. Его перестало трясти от холода сразу после ухода посетителя, но теперь сделалось нестерпимо жарко. Он рассмеялся. Фыркающий смех никак не затихал, становясь всё громче и громче. Чёрт возьми, как же он их всех ненавидит!
***
И снова гостиница «Волшебный курорт». Рой кинул на журнальный столик прихваченные из дома Джейкобсов улики и бросился в душ, практически срывая одежду по пути. Яростно размазывая гель по телу, Райнхольд думал о своем отпуске. Как так получилось, что ему внезапно стало некомфортно в собственной коже? Почему так хочется впиться в неё ногтями и послойно содрать всё, что делает его самим собой? И почему вода, стремительно скользящая в водосток, теперь кажется такой грязной? Закончив с ногами, Рой долго и придирчиво осматривал стопы, после чего вздохнул и потянулся за новой порцией геля для душа. Однако чем тщательнее он себя мыл, тем отчётливее перед глазами рисовались кадры из видения. Руки Эвана на шее. Руки Эвана под футболкой. Руки Эвана на члене. — Твою мать! — почти испуганно выкрикнул Райнхольд, почувствовав эрекцию. Никогда. Никогда ему такое не нравилось. Рой относился к физической близости, как и ко всем остальным аспектам собственной жизни. Вероятно, ему стоило бы оставлять свой перфекционизм за пределами спальни, но это оказалось сложнее, чем он думал. Каждый секс для него — как испытание на прочность. Целовать в правильные места, нажимать на нужные точки, прикладывать чётко-выверенное количество силы. Райнхольд думал об удовольствии партнёра не из любви или желания оставить о себе неизгладимое впечатление. Он просто хотел всё делать правильно. Николс прислушивался к каждому стону, к каждому вдоху, кропотливо конспектировал их оттенки и заполнял мысленные таблицы. Один мужчина как-то сказал, что спать с ним — всё равно, что ужинать с человеком, который считает количество калорий вместо того, чтобы наслаждаться вкусом еды. В том видении всё было не так. Рой не контролировал ничего из происходящего, и от этого делалось страшнее, чем от самой ситуации. Было в этом что-то животное, инстинктивное, не поддающееся трезвому анализу. Дьявол! Райнхольд прогнулся в спине, опуская руку на член. Это какой-то фантомный стокгольмский синдром. Свободная ладонь легла на грудь. Рой почти возненавидел себя, когда понял, что очерчивает пальцами те места, в которых его касался Эван внутри кошмара. Как же холодно от него снаружи и как же жарко из-за него внутри! Обнажённый, он потерялся в водовороте ощущений, на которые никогда бы не согласился, если бы его спросили заранее. Раскалённый туман окутал со всех сторон, касался участков тела, где он так сильно разодрал кожу, что ему под ноги сочилась кровь. Рой прикрыл глаза и почувствовал, как они наполняются слезами. Ноги тряслись, но он не останавливался, одной рукой скользя по стволу, а второй схватив себя за горло. Не теряй самообладания. Первое из списка правил разбилось вдребезги. Райнхольд вынужден был признать, что сделал это: потерял самообладание. Перед глазами потемнело. Он не узнавал цвет собственного голоса. Мышцы напряглись все разом и, казалось, они вот-вот не выдержат напряжения. Что-то давило на глаза с обратной стороны век. Что-то пульсацией проносилось прямо под кожей. Что-то, заставляющее его терять самого себя. Оргазм накрыл с головой и принёс с собой отрезвляющее чувство вины. Рой по инерции продолжал двигать рукой, шумно пуская в лёгкие обжигающий воздух, задрав голову к потолку и медленно сознавая, что водные процедуры придётся начинать сначала. На чистку зубов у него ушло без малого полчаса. Давно он не чувствовал себя таким измотанным. Райнхольд вернулся в комнату, не удосужившись обтереться полотенцем. Он понимал, что мокрые следы на полу совсем скоро выведут его из себя, но пока решено было позволить себе некоторую халатность. Свёрток лежал рядом с книгой. Свёрток обнаружился в подвале Джейкобсов, в одном из ящиков старого комода. Рой не хотел брать свёрток, но взял и теперь почему-то опасался его разворачивать. Посидев несколько минут на кровати, Райнхольд выдохнул, вернулся в ванную, вытерся сам, привёл в порядок пол, достал из мини-бара бутылку минералки и приказал себе просыпаться. Развернув находку, Рой разложил её на полу, притворяясь, будто не заметил ничего странного. Он методично прижал уголки полотна стаканами, сел по-турецки, ещё раз окинул рисунок взглядом и приставил кулаки к глазам, пытаясь сосредоточиться. Лица. Чёртов свёрток хранил в себе рисунок двух лиц. Одно перевёрнутое, другое в обычном ракурсе. Казалось, художник короткими яростными движениями мастихина нанёс на полотно матовую белизну их кожи, контрастирующую с тёмно-красной сеточкой вен и артерий на шеях. Эван был изображён с затравленным взглядом, жёсткой линией губ и отблесками в глубине почти прозрачных голубых глаз, похожих на осколки стекла. Второе лицо несомненно принадлежало Рою-Райнхольду Николсу. Тёмные волосы рассыпались по плечам паутиной и переплетались с волосами Джейкобса. Сыщик почувствовал, как к горлу подступила желчь. Такую длину волос он носил лишь в старших классах, но избавился от неё после выписки из больницы и больше никогда не отращивал. Волосы принадлежали тому Рою — вдохновлённому и влюблённому в жизнь, а лицо… Обострившиеся скулы, тяжёлый взгляд, морщинки вокруг глаз — это всё багаж Роя сегодняшнего. За их спинами мелькали линии, которые он сперва принял за корни какого-то дерева, но быстро понял — это вены. От картины исходила странная аура. Два пленника полотна, сцепленные сеткой артерий, смотрели на него и словно пытались о чём-то сказать. Окружение, атмосфера — в каждом мазке мелькало ощущение какой-то мистической тайны. Внезапно Рой подумал, что если люди с картины сумеют повернуть головы и посмотреть друг на друга, то полотно треснет ровно посередине и навсегда их разлучит. Райнхольд поискал подпись. И нашёл в нижнем правом углу. Совсем крошечную. «Э.Д.Д.». Николс живо представил, сколько усилий пришлось приложить Эвану, чтобы вывести три несчастные буквы. Они так разительно отличались от рисунка. Картина была выведена твёрдой, уверенной рукой, а надпись — неровная, пляшущая, дрожащая — была написана тем, для кого письмо это нечто невообразимое и мучительное. Его рука против воли коснулась нарисованного лица Эвана. Краска чуть приставала к пальцам. Нехорошее предчувствие кольнуло между лопаток. Нехорошее предчувствие усилилось, когда он скользнул по выписанной шее. Рой очень хотел ошибиться, когда отодрал немного вещества от основы, когда размял его в пальцах, потирая один об другой, пока от теплоты сухость снова не превратилась в вязкость. Райнхольд всё бы отдал, чтобы оказаться неправым, принюхиваясь и присматриваясь к текстуре и цвету. Резко вскочив на ноги, он едва успел добежать до туалета, где его сразу вырвало порцией воды, коей он и питался последние несколько часов. Нет сомнений. В процессе рисования бесноватый художник использовал кровь. Человек, который боится крови, рисовал ею. Человек, который не умеет писать, поставил собственные инициалы на работе. И почему-то внутри него крепла уверенность — это полотно Эван создавал для одного конкретного зрителя. Что? Что, чёрт возьми, он хочет ему сказать?***
— Значит, ты открыл физический факультет? — уплетая сэндвич с беконом, поинтересовался Чарли. — Да, — кивнул Сайрус, — лет шесть назад. Ну как я… Открыл-то университет, и меня позвали его возглавить. Кейн сделал несколько крупных глотков кофе. Он не спал всю ночь. Чарльз тоже не спал, но выгодно выделялся на его фоне свежей футболкой и здоровым цветом лица. Сайрус уныло покосился на соседний столик, где обосновалась парочка туристов. Мужчина и женщина — загорелые, увлечённые едой и друг другом, они выглядели островком нормальной жизни, дорога в которую медленно закрывалась прямо у него перед носом. — Мне двадцать шесть, — неожиданно весело выпалил Салливан, игриво подмигнув собеседнику. — Мой папа — крупный предприниматель, а мама — светская львица. Дядя — один из основателей агентства «Детектор лжи», в котором мы с Роем работаем. Или, если сказать это словами самого Роя, он работает, а я — делаю вид, что работаю. Сайрус машинально кивнул, изображая хоть какую-то реакцию, отличную от того чувства тотального разочарования, которое поселилось у него в груди. Фантазия Эвана, если тут действительно замешана именно она, любит сводить людей, отношения между которыми являются невозможными. В физике, как и во всех науках, противоречия и парадоксы обычно числятся артефактами ошибок и неполноты, поскольку реальность считается полностью непротиворечивой, хотя это само по себе является философским допущением… — Забей на физику, — верно считал ход его мыслей Чарльз. — Гороскопы, — он выразительно постучал пальцем по виску, — вот, что действительно важно. Ночью я провёл исследование нашей совместимости — шестьдесят пять процентов, — с видом победителя улыбнулся любитель гороскопов. — Шестьдесят пять — это… — Больше половины, — отмахнулся Чарли. — И в отношениях со мной у тебя есть один неочевидный плюс: много денег у меня, а все будут думать, что у тебя. Сайрус изменился в лице. — Прости, — виновато проговорил Салливан. — Я говорю глупости, когда нервничаю. Или всегда, — он накрыл руку собеседника своей, пытаясь заглянуть ему в глаза. Злиться не получалось. Получалось только расстраиваться. В нормальном мире Чарльз никогда бы не взглянул в сторону физика средних лет со средним же заработком, у которого за плечами наследство из багажа бессмысленных знаний. Он бы точно не ворвался к нему в номер, расставляя красивые безделушки, не закидывал бы вопросами и не провёл бы с ним ночь в одном номере. И пусть для Сайруса эта ночь может возглавить рейтинг самых травмирующих эпизодов, когда в голову против воли лезли совсем нецеломудренные мысли, не получалось спокойно лежать на одном месте и приходилось кутаться в одеяло, несмотря на жару, из-за опасений, что часть этих мыслей с головой выдаст тело. Никогда прежде Кейн не чувствовал столько дискомфорта на раскладном кресле и никогда в полумраке не пялился на кровать, где что-то лихорадочно искал в ноутбуке другой человек. Плевать на это. Такая ночь никогда бы не случилась, если бы не вмешательство одного писателя. Осознание этого удручало. — Расскажи мне про расколы реальности, — попросил Чарли, складывая пальцы домиком и устраивая на них подбородок. — Что ты хочешь знать? — осторожно поинтересовался Сайрус, стараясь не выдавать своего поникшего настроения. — Всё, — глаза Салливана загорелись неподдельным любопытством. — У тебя есть в запасе пара свободных лет? Постепенно всё выравнивалось. Кейн начал рассказ, подозревая, что вопрос задан из вежливости и был попыткой загладить неловкость, но Чарли слушал, кивал, задавал наводящие вопросы, честно признавался, когда (всё время) чего-то не понимал, и требовал объяснений. При этом он часто вставлял примеры из собственной жизни, к теме беседы относящиеся довольно условно, и смеялся. Сайрус не любил тех, кто слишком много говорит о себе, но в случае с Чарли не возражал, потому что истории его жизни показались интереснее физики. Самые банальные истории показались интереснее дела, которому он посвятил всю свою жизнь. — А если один рекурсор столкнётся с другим, — распалялся Салливан, — и они будут менять одно и то же событие? — Тогда лучше не находиться поблизости, — убеждённо проговорил Сайрус. — Я серьёзно. — Я тоже. Мы столкнулись с одним и уже сидим в незнакомом городе за сотни миль от дома, не выспавшиеся и измотанные… — Меня всё устраивает… — А если сразу двое, — Кейн задумался. — Понимаешь, даже малейшее изменение приводит к грандиозным последствиям. Попробую привести пример. Ты едешь по дороге и проезжаешь мимо мальчика, что стоит на обочине. Тут происходит раскол, и ты уже не просто проезжаешь, а нажимаешь на клаксон. Мальчик пугается и больше не может разговаривать. В первой реальности он должен был стать певцом и собирать стадионы, а во второй стал работать в приюте для бездомных. Но изменения не ограничиваются только тобой и мальчиком. На одном из его концертов должны были познакомиться мужчина и женщина. Их сын должен был изобрести лекарство от рака, но не изобрёл, потому что так и не родился. Просчитать дальнейшие нестыковки просто невозможно, так как его нерождение затронет невероятное количество людей. — А рекурсор может их просчитать? — Они могут их увидеть. Полагаю, если их на самом деле больше одного, то и способности отличаются. Для кого-то эти видения являются единичными или очень редкими эпизодами. Кто-то живёт с ними постоянно и прикладывает неимоверные усилия, чтобы оставаться в той реальности, которая происходит на самом деле. Ну а кто-то… — Сайрус запнулся, снова покосившись на соседний столик. Парочка исчезла, то же место заняла семья с двумя детьми. Однако физик всё же наклонился поближе к собеседнику и понизил голос. — А кто-то создаёт расколы. — Кто-то Эван? — так же понизил голос Чарли. — А Рой, получается, из тех, кто эти расколы просто видит? — Рой не рекурсор, — не очень уверенно проговорил Кейн. — Я читал историю его болезни. Синестезия мало изучена, но она… — Она противоядие? — Что? — У любой силы должен быть противовес, — изрёк Салливан. — Я не… — Сайрус присвистнул, чего не делал, кажется, никогда в жизни. — Я никогда не задумывался об этом. Возможно, эти красные нити судьбы — какое-то гравитационное поле… — Не порти романтику, — возмутился Чарли. — Райнхольд связан с Эваном, потому что является его соулмейтом. — Но ты же сам сказал, что синестезия… — Рой — несколько больше, чем просто синестетик. — Ты… — Восхищаюсь им? Да, возможно. Он зануда, грубиян, совершенно не ценит всё, что я для него делаю, но он был тем, кто поставил на место моего отца, когда тот вломился в офис, подозревая, что я отлыниваю от работы. — Твой отец… — Не делай такое лицо. Он бизнесмен, а не мафиозник. Поэтому он считает меня самым невыгодным своим вложением, но пытается повысить мою ликвидность. О, ты заметил, да? Я уже какое-то время заканчиваю за тебя предложения, — Чарли мечтательно закатил глаза. Сайрус не стал уточнять, что продолжения в его голове звучали совсем не так, как их проговаривал собеседник. Неправильно и он сам может заканчивать фразы за кем угодно. Кейн осудил себя за мысленный бубнёж и подозвал официанта попросить счёт. День обещал быть очень длинным.***
Ветер свистел, пронизывая пространство, создавая звуки, похожие на шёпот заблудших душ. Он стоял посреди бескрайнего поля, где горизонты разлетались в разные стороны, смешиваясь в абстрактные картины. Необычные формы деревьев вытягивались к небесам, а небо словно ломалось на кусочки, как старое стекло, отражая цвета, которых он никогда не видел. С каждой попыткой сделать шаг он чувствовал, как земля под ногами зыбко колебалась, превращаясь в песок, затем в воду, а порой даже в стекло, острое и прозрачное, как его собственные мысли. Он отчаянно пытался сосредоточиться, но на него накатывал шок: каждая реальность тянула его в свою сторону, превращая его сознание в поле битвы, где не было ни победителей, ни проигравших. — Почему? Почему я здесь? — проскользнуло в его голове. Отзвуки собственного голоса расходились по бескрайним пространствам, будто кто-то другой кричал в пустоту. Он не знал, как застрял в этом странном месте, но знал, что ни одна из реальностей не хотела его отпускать. Сознание в один момент засветилось — вдалеке появилась фигура, смутно знакомая, но смазанная, размытая, как сон на грани пробуждения. Ларс устремился к ней, надеясь, что это его спасение. Но с каждым мигом фигура становилась всё более неясной, а реальность вокруг распадалась на мелкие частицы. И когда он попытался дотянуться до неё, она рассеялась в воздухе, как утренний туман. — Нет! — закричал он, сжимая кулаки. Ларс вспомнил о своей жизни, о том, что оставил позади: о человеке, которого любил, но с которым поссорился в самый неподходящий момент. Он хотел вернуться, но дороги не было — лишь невыносимая тоска и полное отсутствие направления. Мир вокруг него закрутился, и он вновь оказался в замкнутом круге. Образы перемешивались: то он стоял на родном балконе, любуясь закатом, то погружался в тёмные глубины океана — везде его преследовал страх, будто он — пленник, а не путешественник. В его сознании возникли вопросы без ответов, взрывающиеся как фейерверк: «Что произошло? Почему я не могу выбраться?» Свет начал мерцать, и в последний момент он ощутил, как его дёргают в разные стороны. И ни одна не пускала. В его сердце разгоралась надежда, смешиваясь с безысходностью, и в этот миг он ощутил, как потоки времени замедляются, будто мир остановился для него одного. Ларс закрыл глаза и погрузился в себя. Его мысли слились, как потоки воды, и он осознал: единственный способ выбраться — это отпустить то, что звалось «реальностью». Он понял, что решение было внутри него, и на одном вдохе он начал отпускать страх. Нужно просто пустить в себя пустоту. Позволить себе обрести покой. — Не делай этого, — настойчивый голос ворвался прямо в голову. — Клод?! Уоткинс распахнул глаза. Всё то же бесконечное поле подсолнухов. Где-то за спиной гудят самолёты. — Клод! — Ларс побежал наугад: он не смог разобрать, откуда слышал голос. — Клод! Пространство снова раскололось. Его засасывало во тьму. Уоткинс закричал, но не услышал собственного крика. Боль обручем стянула череп. — Выпустите меня. Я больше так не могу. И опять сначала. Ларс уже не помнил, сколько кругов прошёл от надежды до отчаяния. От отчаяния до ярости. От ярости до смирения. И всякий раз, когда он уже готов сдаться, чей-то неумолимый голос тянул его обратно к свету. Болезненная мысль, что там, с другой стороны этого проклятого перекрёстка, всё ещё течёт обычная жизнь, в которой кто-то продолжает его ждать, не двала опустить руки. — Я жив, — поднимая глаза к расколовшемуся небу, шептал Ларс. — Я жив.
