Обстоятельства смерти

      Список подозреваемых:       Эван Джейкобс       Тревор Дин       Юстус Крофтон       Меган Перри       Рой-Райнхольд Николс (?)       …Мы — то, чего другие боятся и не понимают. Однако это вовсе не означает, что нам самим не бывает страшно. По утрам я ловлю в зеркале отражение своего лица и в течение неуловимой доли секунды вижу что-то ещё. Что-то тёмное, злое, парящее надо мной, как стервятник, ждущий своего часа. Я не могу удержаться от крика, но приглушаю звук, не давая ему вырваться за пределы ванной, чтобы Эван не услышал. Ещё мгновение — и видение исчезает, но моё бешено бьющееся сердце остаётся.       Это как бежать по бесконечному лабиринту, заглядывая во все закоулки, но находя там лишь очередной виток узких коридоров.       Я часто думаю о том, существует ли человек, способный видеть сквозь эти стены. Тот, чьё сознание милостиво демонстрирует ему вариант самой первой, не изменённой ни одним из нас реальности, и укладывает всё в простую и понятную конструкцию. Как бы я хотела заглянуть в полноту такого разума! Вероятно, это стало бы последним, что я бы увидела, но я бы ни о чём не жалела.       Эван. Эван может вырасти таким человеком.       Не знаю, насколько обоснованными стоит считать мои подозрения. Вероятно, тут играет роль предвзятость матери, жаждущей видеть своего ребёнка особенным, однако то, что сын уже сильнее меня, отрицать как минимум глупо.       И тем больнее мне с ним прощаться. Я подарила ему жизнь. Я спасла эту жизнь много лет назад, но не могу спасти его от жизни. От тех, кто не сумеет его понять и прозовёт безумцем. Врачи уже клеймили его отстающим в развитии, и я почти уверена, что дальше будет только хуже. Эван, милый Эван! Я днями и ночами молюсь, чтобы он не сдался и нашёл свой путь.       Не передать словами всю тяжесть матери, которая улыбается ребёнку и знает, что никогда не отведёт его в школу, не познакомится с его друзьями, не станцует на его свадьбе. Мой сын будет расти и обретать себя без моего участия. Хуже этого лишь то, что я не могу унести в могилу боль Эвана. Укладывая его спать, я думаю, как он будет расстроен, когда меня не станет, и сердце сжимается от тоски.              Меня начали преследовать странные сны — сначала редкие и легко забывающиеся, они со временем набрали силу и обратились настоящим проклятьем. Реки крови принимали меня в свои глубины, и я, наслаждаясь обретённой свободой, заплывала всё глубже, пока в сокрытых на самом дне галереях, покрытых кораллами и водорослями, не встретила их… Таких же обречённых, с выпученными глазами, открытыми ртами и одеревеневшими лицами. Каждая такая мимолётная встреча заканчивалась паническим пробуждением.       В тех кошмарах я ищу Джеймса. И не нахожу. Во сне я не помню, что выбрала не его, что разорвала нашу связь, и что мы, скорее всего, больше никогда не встретимся. Я уверена, что во снах происходило куда больше, нежели я могла вспомнить, проснувшись утром, но и тех мимолётных обрывков вполне хватало, чтобы на несколько часов погрузить меня в пучины беспросветной тоски и отчаяния.       Загадочная болезнь прогрессирует. Врачи покачивают головами и смотрят на меня так, словно я уже умерла. Эван… Эван чувствует, но пока не может понять. Его голубые глаза источают настороженное любопытство, он просит обнимать его всё время и ходит рядом, вцепившись пальцами в мой мизинец. Вэл злится, но я-то знаю: за этой злостью он пытается скрыть страх. И я очень ему благодарна. Я вижу, как он относится к мальчику. Знаю, что он старался, но так и не смог его полюбить. А ещё я уверена, что Вэл ни за что его не бросит и будет заботиться по мере своих сил.       Видит Бог, я бы отдала всё, чтобы не оставлять их одних, но реальность отказывается мне подчиняться. Вероятно, у каждого из нас есть определённый лимит энергии, исчерпав который, мы запускаем механизм самоуничтожения. У меня есть теория, что это как-то связано с мировым балансом: мы выбрасываем в реальность энергетический поток и должны унести с собой ровно столько же. Тепло наших собственных тел. Однако я всё же не учёный. Я мать, которая молится всем известным богам, чтобы её ребёнок свой предел никогда не узнал…       Рой захлопнул книгу, убрал её в бардачок и закурил. Отражение в зеркале заднего вида ехидно намекнуло, что ему не помешает поспать.       — Это всё ещё дело об убийстве, — покачал головой Райнхольд. — Об убийстве.       Как будто, если повторить это ещё сотню раз, из головы вылетит лавандовый голос рассказчицы. Франсуаза писала о сыне, который очень вряд ли сумеет прочесть её историю. Очевидно, свои мысли на бумаге рассказчица излагала вовсе не для Эвана.       Тем безысходнее казались её слова. Просить помощи и не знать, услышит ли этот призыв хоть кто-то. Умолять незнакомца позаботиться о самом главном своём сокровище. Всё равно что слепо вложить сердце в руки чужака и надеяться, что он не сожмёт кулак.       Николс поймал себя на мысли, что одними губами шепчет ответ давно умершей женщине.       — Твой ребёнок справился сам, так и не дождавшись ничьей поддержки. Эван прошёл путь от городского сумасшедшего до знаменитого писателя. Ты можешь гордиться им.       Затушив сигарету, Райнхольд сквозь окно мерседеса уставился на одноэтажное муниципальное здание.       Внезапно вспомнился разговор с Дьюи, произошедший в средней школе.       — Я почти уверен, что там нам никто не будет рад, — прижимая огромную трубку к уху, Райнхольд наматывал на палец кудрявый провод.       — Разве это не говорит о том, что мы просто обязаны пойти? — парировал Кимси.       — Так я уже оделся. А ты нет?       Тогда речь шла о вечеринке.       Сейчас Рой снова оказался возле места, где ему точно никто не рад. И снова он просто обязан туда пойти.       Сколько людей сидело в креслах, установленных вдоль коридоров, Райнхольд не знал. Знал только, что много. При его появлении они синхронно подняли головы, а потом так же синхронно опустили, вернувшись к своим проблемам. Угрюмые, сгорбленные, обливающиеся потом — кондиционера в коридоре не было. Рой успел подумать, что, возможно, их нет и в кабинетах, как его за локоть подхватил пролетающий мимо человек и практически затолкал в ближайший из них. Николс с прискорбием отметил: нет. В кабинетах тоже нет кондиционеров.       — Рой-Райнхольд!       Брюс захлопнул дверь, после чего повернулся к брату, который уже беглым взглядом скользил по комнате.       — Я не к тебе, — равнодушно отозвался Рой, проходя вдоль длинного стола для переговоров и кончиками пальцев собирая слой пыли. — Вы тут совсем не убираете?       — Убираем, — смутился лейтенант Николс. — По вторникам. Господи, Ру, ты же обещал не появляться в участке!       — У меня не было выбора, — Райнхольд не стал садиться, а подошёл к стене, на которой висела карта Аризоны. — Билли не отвечает на мои звонки.       — Билли ничего не знает, — отрезал Брюс. — Не суйся к нему.       — А к кому мне соваться? — сыщик наклонил голову набок, ища глазами ручей Оак-Крик. — Может, сразу назовёшь имя убийцы и я не стану беспокоить никого из вас?       Лейтенант размашистым шагом пересёк комнату, схватил брата за плечи и резко развернул лицом к себе.       — Дело давно в архиве, а ты даже не полицейский.       Райнхольд растянул губы в улыбке. Его руки безвольно висели вдоль тела, давая понять, что он не собирается сопротивляться.       Брюс расцепил пальцы и отпрыгнул в сторону.       — Билли не станет с тобой разговаривать.       — Всё такой же трус, — поморщился Рой. — Боится, что в процессе разговора я узнаю его страшные тайны. Когда-нибудь люди поймут, что я различаю оттенки звуков, а не занимаюсь чтением мыслей. Кэймен от меня всё детство шарахался, как от чумного.       — Эвана заметили в баре «Пиво и мясо», — резко сменил тему лейтенант.       Ни один мускул на лице Райнхольда не дрогнул.       — И что?       — И то, что вы двое ворвались в Седону спустя столько лет и переполошили весь город.       Ложь. И они оба это понимали. Город и не был в устойчивом спокойном состоянии. Он так же бурлил, задыхался и скорбел, а сейчас просто стал делать это чуточку громче.       — Съездишь со мной на место преступления?       — Что ты хочешь там увидеть? — покачал головой Брюс. — Ру, ты всё ещё мой брат, но…       — Брат? — голос Роя стал коричневым. Его самого передёрнуло от этого цвета. — Брат, которого ты стыдишься? Ты не позвал меня на свадьбу, не сказал, что купил дом, не поделился новостями о службе. Даже когда отец заболел, и вам нужны были деньги на операцию, вы предпочли доверить всё судьбе, но не позвонить мне.       Брюс сел на угол стола и опустил голову. Он исподлобья взглянул на Райнхольда — тот уже вернул себе самообладание и спокойно смотрел прямо на него.       — Я не стыжусь тебя, — бледно-песочным голосом проговорил лейтенант.       — Только не говори, что всё дело в Саманте… — Рой уловил короткий импульс, исказивший лицо брата, и прикусил язык. — О господи, Брюс…       — Думаешь, так просто сознавать, что она со мной только потому, что тебя получить не смогла?       — Это чушь. Раскрой глаза. Мы были детьми, и я никогда ей не лгал. Я вообще никому не лгал о своих предпочтениях. Вы вместе уже больше десяти лет. Уж за это время она могла догадаться, что мы слишком разные.       — Было бы гораздо проще, — голос Брюса наполнился чёрным, — если бы помимо смазливой мордашки и сладких речей в тебе ничего не было. Вероятно, тогда тебя было бы легче выбросить из головы. Но ты был окутан тайной, выделялся на фоне остальных и намертво врезался в память других людей.       Рой пожалел, что пришёл. Этот город решил окончательно лишить его рассудка. Детектив собирался поговорить с кузеном Веры Пейдж, а не выслушивать обвинения от собственного брата. Обвинения нелепые, лишённые какой бы то ни было логики.       — Я с пяти лет принимал таблетки, — процедил Райнхольд, стиснув кулаки, — без которых не мог ни на чём сосредоточиться. У меня болели глаза от любого резкого звука. Мой день состоял из временных интервалов между приступами мигрени и паническими атаками. Ты и правда считаешь, что это делало меня чертовски привлекательным в глазах окружающих?       Ну вот. Теперь он оправдывает собственную популярность.       Полный провал. Седона пытается навязать ему чувство вины буквально за всё. За то, что вернулся из проклятого похода. За то, что был не таким, как другие. За то, что не сгинул в огромном городе.       Осталось только развести костёр на площади и добровольно принести себя в жертву. Может, хотя бы это поможет им всем успокоиться?       — Саманта так считает, — загробным голосом отозвался Брюс. — Плевать, что думаю я.       Образ брата поплыл перед глазами. Он резко уменьшился в размерах, превратившись в закомплексованный комок завистливой плоти.       Ты до яйцеклетки как первым добрался? Объясни, будь добр.       Самым нелепым было то, что Брюс всё видел. Вероятно, он был тем, кто лучше всех знал, как непросто ему было ужиться со своими особенностями. Именно брат в детстве всегда бежал на кухню, чтобы сорвать с плиты чайник, не давая ему засвистеть. Отец почему-то никогда не снимал чёртов свисток, словно забывал, что один из его сыновей непременно окажется на полу и будет биться об него затылком, если услышит свист. А теперь ему хватает наглости выставлять это чуть ли не божьим даром?       Всё, тихо. Успокойся. Брюс всего лишь боится потерять жену.       Да какого хрена?!       Разве нормально жить под одной крышей с женщиной, будучи уверенным, что она всю свою жизнь страдает по твоему брату? Такая любовь калечит и изматывает. Выворачивает душу наизнанку и превращает людей в озлобленных монстров.       Рой испытал болезненное желание прямо сейчас поехать к Саманте и поговорить с ней по душам. Узнать, беспочвенны или нет подозрения Брюса и, если да, то заставить её прекратить морочить голову его брату. Разумеется, он никогда этого не сделает: лезть в чужие отношения не входит в список его любимых занятий, однако это не мешает ему детально представлять тот разговор.       Райнхольд устало помассировал виски. Каждый день в Седоне за ним гонится прошлое. И совсем скоро он перестанет убегать, осознав всю бесполезность бегства. Это всегда бесполезно, если противник сильнее — а прошлое точно сильнее.       Сунув руку в карман, Рой извлёк визитку с номером телефона.       — Скажи Билли, что я хотел с ним поговорить.       Брюс поднял на него отсутствующий взгляд, машинально приняв подношение.       — Я поеду…       — Что?       — Поеду с тобой на место преступления. Не хочу, чтобы у тебя произошёл приступ и ты разбил себе голову о камни.       Лейтенант увёл глаза в сторону. Рой занёс руку, словно хотел похлопать его плечу, но внезапно передумал и спрятал ладони в карманы брюк.       — Во сколько у тебя заканчивается смена? — дежурным тоном поинтересовался Райнхольд.       — В семь.       — Тогда до вечера.       Люди в коридоре больше не смотрели на него, но Райнхольд был уверен: всё то время, что он говорил с братом, они изо всех сил напрягали слух. Вернувшись домой, они будут рассказывать, как видели городскую страшилку в полицейском участке.       Возле машины Рой бросил взгляд на запястье. Часы собирали данные о его пульсе и температуре, чтобы установить уровень метаболизма, кровяного давления и множества других параметров, информация о которых сейчас его совершенно не интересовала. Не было нужды что-то выпытывать у мелких цифр на дисплее, чтобы понять — уровень стресса взлетел до небес.

***

      В любой другой ситуации Сайрус, вероятно, сумел бы среди внутренней чёрствости найти силы полюбоваться видом на красные скалы, словно растекающиеся под палящим солнцем, небом без единого облачка и редкими кустарниками, выжившими посреди пустыни. В любой другой ситуации ему бы не приходилось ловить себя на превышении скорости и сбавлять обороты. В любой другой ситуации дорога из Кларкдейла в Седону прошла бы гораздо быстрее.       За свои тридцать шесть лет Кейн впервые ощутил всю тяжесть времени, способного растягиваться, если вдруг тебе начинает хотеться его поторопить.       Ничего же не происходило.       Чарли суетился в телефоне.       Дорога пошла вверх под сильным уклоном.       Чарли недовольно сморщил нос, фыркнул, закатил глаза и грязно выругался.       Появился указатель, сообщающий, что они проехали половину пути.       Чарли завертелся, пытаясь почесать лопатки о спинку сиденья. Понял, что выходит так себе. Бесстрашно отстегнул ремень, наклонился чуть вперёд, с чудовищным стоном изогнулся и сделал это руками.       Мир стал чуть темнее. Или что-то произошло с передачей света в его глаза. Сайрус ещё снизил скорость.       Чарли сообщил, что не может дозвониться до начальника. Оказывается, за ночь он не только составил им совместный гороскоп, но и приступил к выполнению задания, и ему не терпелось поделиться открытием.       В салоне стоял запах мыла, одеколона и кофе, который Чарльз прихватил с собой на заправке.       Сайрус никогда в жизни не пробовал наркотики, но ощущал, что подсаживается. На запах, на голос, на взгляд. Временами он вздыхал и мысленно говорил себе: «А почему нет?», но чаще всё же отчаянно тормошил рассудок, призывая вернуть мыслям холодную трезвость. Потому что список того, почему нет, исчислялся добрым десятком пунктов.       Пришлось снизить температуру кондиционера.       На несколько минут стало легче дышать. Кейн сумел ни разу не покоситься на пассажира и даже перестал плестись со скоростью черепахи.       — Спит, что ли? — недовольно фыркнул Чарли после очередной провальной попытки дозвониться до начальника.       Кейн плотнее вцепился в руль. Кондиционер перестал справляться.       Водитель проделал ряд глубоких успокоительных вдохов, с тревогой всматриваясь в однотипный пейзаж за окном.       — С тобой всё в порядке? — обеспокоенный голос звучал гулко. — Сайрус? — и постепенно затухал. — Сайрус!       Физик вздрогнул, часто заморгал и резко свернул к обочине.       Затормозив, Кейн рухнул лбом на руль.       — Сайрус? — Чарли потряс его за плечо. — Тебе плохо?       Он только помотал головой, обхватив себя руками за живот.       — Дать воды? — не унимался Салливан.       Мотание головой повторилось, только стало слабее.       Луч. Луч белого света, разделяющийся на спектр цветов, проходя через призму. Словно в одно мгновение Сайрус сам превратился в такой луч и разделился на бесконечное количество собственных «Я».       Собраться обратно было сложно.       На какую-то долю секунды Кейн лишился сознания. Перестал чувствовать себя, слышать и осознавать, но это быстро прошло, практически швырнув его обратно в машину, замершую на горной дороге.       — Мы же не умрём, да? — внезапно очень тихо спросил Чарли.       Сайрус через силу повернул к нему голову. Распахнутые от ужаса глаза смотрели на него с какой-то детской пылкой надеждой, словно от его ответа действительно многое зависело. За пару минут с лица Чарли слетело выражение расслабленного туриста, утянутого в увлекательное приключение. Теперь он стал походить на человека, до которого медленно, но всё же доходило, что он вляпался в неприятности.       — С чего такие мысли? — как можно спокойнее спросил Кейн, зубы которого стучали друг об друга.       — Мне тоже страшно. В романе, который я читал по пути сюда, Элен Смит писала о том, что не случившиеся варианты реальности сбрасываются в хрономогилы. Получается, много версий меня самого схлопнулись? Например та, что осталась дома вместо того, чтобы поехать помогать шефу?       — Не стоит верить текстам на слово.       — Даже если это тексты Элен Смит?       — Даже если это тексты Элен Смит.       — В книге все умерли.       — Таким образом Эван защищал реальность. Он нашёл безопасный способ блуждать в лабиринтах собственного разума, сохраняя ответвления лишь на бумаге.       — Но красные нити судьбы воплотились в жизнь.       — Потому что появились до того, как он стал писателем.       — Когда?       Сайрус потеребил ремень безопасности. Обычно он любил демонстрировать познания в той или иной области, но сейчас боялся напугать собеседника ещё больше. Толчок, пробудивший способности Эвана — кровь Роя Николса. И хуже всего то, что Джейкобс в красках описывал, как проснулся, ощутив на пальцах тёплую красную вязкость, как впервые за много лет задышал полной грудью и как его посеревший мир наполнился красками, но ни разу не добавил конкретики.       Как ему на руки попала кровь Райнхольда?       Несмотря на бессонную ночь, в течение которой Чарли успел избавить Сайруса от довольно внушительной части мини-бара, белки его глаз оставались чистыми. На фоне них зелёные радужки казались ещё ярче и напоминали два сочных спелых яблока. Салливан морщил нос, когда волновался, заставляя то сбегаться, то разбегаться стайку веснушек. Перед самым рассветом, когда Чарльз приступил к сбору чемодана, который едва успел разобрать накануне, он распинался на тему того, как счастлив сменить офисные костюмы на свободные футболки и шорты. И теперь Сайрус не мог перестать думать о том, как на нём смотрится костюм.       Помощнику частного детектива не было места во всей этой истории. Чарли не касались ни убийство, ни физические феномены, но вместе с тем он так органично вписывался в сюжет, что выбросить его за его пределы казалось невозможным.       Безумие — не иначе. Они знакомы меньше суток, а разговаривают так, словно тесно общались с самого детства.       С каждой минутой время сжималось вокруг них, и Сайрус переставал ощущать разницу в возрасте. И, как ни парадоксально, чем комфортнее он чувствовал себя рядом с практически незнакомым человеком, тем тревожнее ему становилось.       Пауза затянулась. Кейн догадывался, что проговорился и теперь должен ответить. Признаться, что ощущение незримой связи не влечёт за собой ничего, кроме страдания. Что ж, возможно, после такого Чарли захочет уехать. Возможно, даже убедит Роя уехать вместе с ним. Возможно, они больше никогда не встретятся, как и должно было быть в нормальном мире людей.       — Эван умер на ручье Оак-Крик семнадцатого июля две тысячи пятнадцатого года, — на одном дыхании выпалил Сайрус. — Именно тогда произошёл раскол реальности.       Чарли терпеливо ждал продолжения.       — Хрономогилы, — горько усмехнулся Кейн. — Так он это называет. Перед самым сбросом происходит почти незаметное колебание то ли пространства, то ли того места, где ты стоишь или идёшь.       — Ты сказал, что не стоит верить текстам на слово, — напомнил Чарльз.       — Я и не могу заявить, что верю во всё. Я рассказываю, как это происходило для Эвана, — взгляд физика стал пустым и отрешённым. — Волна-искажение проносится прямо перед тобой. Лёгкое головокружение, тошнота — и всё исчезает. И ты просто знаешь, что идёшь с какой-то исходной точки, но варианты событий развиваются несколько иначе. Эмоции другие, ощущения. Это сложно сформулировать и осмыслить.       — Смерть толкнула его к сбросу времени?       — Если бы Эван просто умер, он бы, скорее всего, даже не заметил. Он не стремился к смерти, но и не пытался избежать её всеми силами.       — Тогда что там произошло?       — Эвану не так-то просто давалось восприятие реальности. Смерть матери оказалась страшным ударом, с которым он не мог справиться самостоятельно и впал в депрессию. Никто не заметил разницы — он и до этого был довольно странным…       — Ты пытаешься тянуть время?       — Он не принимал таблетки, не посещал психолога, за исключением одного короткого эпизода…       — Сайрус, — голос Чарли стал угрожающим.       — И Эван точно не сумел бы сам вырваться из того состояния, если бы на его руки не попала кровь Роя.       Салливан дёрнул головой. Уголки его губ приподнялись и тут же опустились.       — А как к нему на руки попала кровь Роя? — прошелестел он.       — Я не знаю, — вынужденно признал Кейн. — Эван описывал реки крови, но он склонен к художественному преувеличению.       — Эван может не помнить, что произошло перед этим? Он заявился к нам в агентство и попросил выяснить обстоятельства своей смерти. Значит ли это, что он сам их не знает? Или ему просто нужно, чтобы Рой лично всё ему рассказал?       — Я не знаю, — повторил Кейн. — Мне было бы куда проще проводить исследование, если бы вся картина была перед глазами, но она либо спрятана в голове одного из них или же находится в руках убийцы.       — Или убийца — один из них. Нет, я всё ещё отрицаю вероятность виновности шефа. Даже если это был он, то не он. Потеря рассудка, порча, им управляли злые духи — я готов принять любую версию кроме той, где Райнхольд — хладнокровный маньяк. И вообще, у меня уже есть версия. Сестра одной из жертв очень подозрительная.       Сайрус закусил щеку с обратной стороны. Чарльз или на самом деле не понял, о чём он только что рассказал, или умело сделал вид, что не понял. Красные нити судьбы — это не развлечение для романтичных подростков. Это пробивший себе дорогу в реальность ночной кошмар. Эвана и Роя связала смерть, а не какие-то там глубокие чувства. И то же самое может случиться с ними, если вовремя не пресечь это наваждение.       — Чарли…       — Поцелуй меня.       — Что, прости?       — Или ударь. Мне такое не очень нравится, но если тебе так проще, я готов.       Чарльз на самом деле задрал голову, словно готовился к удару. Сайрус, за всю жизнь ударивший только одного человека и то, когда тому на плечо сел комар, сокрушённо выдохнул.       Будь оно трижды проклято, это дурацкое: «А почему бы и нет».       Кейн отстегнул ремень, развернулся корпусом и обхватил ладонями лицо напротив. Большой палец проехался по губам, доверчиво открывающимся в ответ на прикосновение.       Наплевав на всё, Сайрус врезался в чужой рот поцелуем, который по меркам всех своих прошлых поцелуев посчитал чудовищно развязным.       — Ты когда-нибудь занимался чем-то неприличным посреди дороги? — разорвав поцелуй, спросил Чарли.       Кейн не мог оторвать взгляд от распухших губ. Зелёные глаза наполнились лихорадочным блеском.       — Самым неприличным в моей жизни был момент, — снова прижимаясь к податливому рту и отстраняясь перевести дыхание, бормотал физик, — когда на университетской вечеринке ко мне подошла коллега с исторического факультета, — он сжал волосы на затылке Чарли и слегка потянул, смещая поцелуи в область шеи, — и сказала, что они с мужем не против пригласить в постель третьего и будут рады видеть меня. Я вежливо отказался, а потом полгода не мог смотреть ни на неё, ни на её мужа, который тоже с нами работал.       — Впечатляет, — Чарльз пихнул его в грудь, заставляя сесть прямо.       Наклонившись, он стал расстёгивать ширинку.       — Ты что творишь? — полным священного трепета голосом проговорил Сайрус. — Мы посреди дороги!       И пускай за всё время остановки мимо пронеслось от силы пять машин — это не делало ситуацию менее кошмарной.       — Приподнимись немного, — умело проигнорировал замечание Чарли. — Угу, спасибо. Если хочешь, притворись, что спишь.       Интересно, хоть кто-то способен притвориться спящим в такой ситуации?       Когда твёрдый почти до боли ещё с момента поцелуев член, получивший свободу от сковывающих его брюк и белья, упирается в чужие губы. Когда большие глаза внимательно смотрят на тебя снизу, словно пытаются прочесть все бушующие в голове мысли. Когда обжигающий язык круговым движением обводит головку, а ты слышишь электрический треск в ушах.       Тут впору притворяться действующим вулканом, вибрирующим от напряжения, готовым взорваться в любой момент.       Сайрус положил ладонь на голову Чарли, второй вцепившись в ручку двери. Кажется, он услышал жалобный скрип пластика. Или звук исходил из его собственного горла.       Чарльз вобрал в себя его член почти до середины, помогая себе языком и увеличивая темп. Кейн всерьёз испугался потерять сознание второй раз за последние полчаса. Пальцы Салливана поглаживали его по бёдрам, стискивали, смещались к основанию ствола, но долго там не задерживались, словно торопились исследовать каждый дюйм плоти.       Сайрус закрыл глаза и увидел всю полноту и непознанность окружающего мира. Чарли плотнее сжал губы.       — Подожди, перестань, — метался Кейн, вопреки своим же словам инстинктивно дёргая бёдрами.       В жизни каждого человека существуют моменты, когда всё делится на до и после. Ещё сутки назад Сайрус Кейн был уверен, что его жизнь разделилась, когда он впервые окунулся в фантастический мир законов и теорем. Сейчас, когда у него поджимались пальцы на ногах, судорожно сокращались мышцы во всём теле и ему было совершенно плевать на свист шин проезжающих мимо автомобилей, Кейн понял, каким грандиозным самообманом занимался всю прежнюю жизнь.       — Сильнее! — не помня себя, простонал Сайрус.       Руки Чарли творили что-то невообразимое, а язык касался самых чувствительных точек. Иногда он останавливался, поднимал на него ставшие совсем расфокусированными зелёные глаза, слизывал с губ вязкую слюну и возвращался обратно к члену с ещё большим усердием и отдачей.       Безумная гонка. Сайрус ощущал собственное тело, но вместе с тем его будто парализовало. Туман в голове становился плотнее и, кажется, весь мир тонул в этом тумане, в котором не было места ничему, кроме острых электрических импульсов.       Почувствовав, что больше не может сдерживаться, Сайрус сделал то, на что никогда бы не решился в прошлой версии себя. Плотнее сжав в кулак чужие волосы, он решительно потянул Чарли наверх, заставив оторваться от члена, и врезался в него поцелуем. Его совершенно не беспокоило, что почти болезненный оргазм перепачкал живот Чарли. Их языки продолжали заниматься любовью, требовательно и жадно, но постепенно успокаиваясь и превращая ласки в ленивые и нежные.       Шестьдесят пять процентов. Шестьдесят пять…       — У меня от тебя просто крышу сносит, — признался Чарльз, возвращаясь на место и шумно глотая раскалённый воздух.       Сайрус пробежал глазами по его раскрасневшемуся лицу, по спутанным волосам, по вздымающейся груди — и чуть было не кончил второй раз подряд.       — Я…       Салливан помотал головой, после чего вытащил минералку, отвинтил крышку и сделал несколько жадных глотков.       Кадык поднимался и опускался. Часть воды стекала по подбородку на футболку, где и без того осталось пятно.       Сайрус снова подвис, совсем забыв, что всё ещё сидит со спущенными штанами.       Тишину нарушил сигнал мобильного телефона, зазвеневшего в кармане Чарли. Он тут же передал воду водителю, вытер рот ребром ладони и вытащил вибрирующий гаджет.       — Шеф?       — Что с голосом? — прямо спросил Рой.       — Простыл.       А ещё покраснел, хотя казалось бы, сильнее некуда. Чарльз прекрасно знал, что этого собеседника обмануть не получится и был уверен: ещё секунда — и пар повалит у него из ушей.       — Ты нашёл то, что я просил? — деликатно сменил тему Райнхольд.       — А, да. Нашёл, — Салливан смочил горло ещё и слюной, немного покашлял и зачем-то сжал колено Сайруса. — Точнее, не нашёл. Книги, которую ты описывал, никогда не существовало. Скорее всего — самоиздат с очень маленьким количеством копий.       — Где ты?       — Коттонвуд проехали, — напряг память Чарли. — Скоро будем в Седоне. Я забронировал номер в гостинице «Волшебный курорт». Ну и местечко, всё забито, оставался один только люкс.       — Дай угадаю, двести пятый?       — Отличная интуиция, шеф!       — Как ты вообще узнал, в каком номере я остановился?       — Я не знал, — неловко соврал Салливан. — А ты где-то рядом, да? Как хорошо получилось. Ха-ха, этот комплекс невероятно огромный, могли и не встретиться.       — Ты взял с собой книгу, из которой по твоим словам исчез текст?       Краска отхлынула от лица. За одно мгновение щёки Чарльза прошли длинный путь по цветовому спектру от свекольного до мертвенно-бледного.       — Я… я оставил её в лаборатории, — так, словно оставил в лаборатории смертельный вирус, способный погубить человечество, пробормотал помощник детектива.       — У меня есть, — внезапно вклинился в разговор Сайрус, прекрасно слышавший всю беседу.       — Профессор Кейн, рад снова тебя слышать, — сухо поздоровался Райнхольд. — Встретимся в гостинице. Отдадите книгу, расскажете всё, что знаете, и свалите из этого города.       — Но шеф! — возмутился Чарли.       — Иначе я прямо сейчас опишу всё, что слышу в ваших голосах.       — Понял, — поник Салливан. — Однако прошу принять к сведению, что у меня уже есть подозреваемый.       — Прекрасно, — не впечатлился Рой. — У меня тоже. Целый город подозреваемых.       Закончив звонок, Чарли ещё какое-то время крутил телефон в руках, словно это могло помочь изменить решение начальника.       — Он всегда такой мрачный? — осторожно поинтересовался Кейн, возвращая на место брюки с трусами.       — Он в меня совсем не верит, — обиженно проговорил Чарли. — Но справедливости ради, я уверен, что он не верит ни в кого, кроме себя.       — В этом они с Эваном очень похожи, — пробормотал Сайрус.       — Я никуда не поеду, — твёрдо изрёк Салливан. — Не может же он силой заставить меня уехать? Хотя ему хватит наглости позвонить моим родителям. И тогда силой заставит меня отец. А-а-а, — он схватился руками за голову. — Как? Как я должен взрослеть, если окружающие нянчатся со мной, как с ребёнком?       Кейн вспомнил своих родителей, которые нянчились с ним примерно до пяти лет, а потом стали требовать как со взрослого. Бесконечные репетиторы заменили ему отца и мать. Вычисления и формулы — друзей и домашних питомцев. Пыльный воздух библиотек — солнечный свет и прогулки в парке.       — Поехали, — Чарли со злостью стукнул кулаком по приборной панели. — Я ему ещё покажу, вот увидишь!       Прежде чем завести мотор, Сайрус потянулся за поцелуем. Просто чтобы убедиться, что произошедшее совсем недавно было правдой.

***

      Докатились.       Теперь он следит за собственной матерью.       Райнхольд, конечно, подозревал, что работа будет не той, к которой он привык, но чтобы настолько?       Разговор с Брюсом натолкнул его на мысль, что, будучи подростком, он многого не замечал вокруг себя. Это нормально. Когда твоя жизнь только набирает обороты, когда не хватает времени созерцать окружающий мир, когда ты полон сил и энергии, тебе не хочется думать, будто твой кукольный домик — на самом деле тёмный сырой склеп с паутиной на потолке и плесенью под ногами.       Прячась в тени раскидистого дерева, Рой оглядывался назад. Внутри него зрело странное, нетипичное для людей его возраста желание. Желание подвести итоги. Результат вышел довольно скромным. Райнхольд мог поклясться, что не сделал в жизни ничего дурного, но и благородством так же не славился. Если его жизнь оборвётся прямо сейчас, то весы застынут ровно посередине.       Самым ярким событием его жизни было убийство на ручье Оак-Крик, и даже в нём он умудрился остаться сторонним наблюдателем.       Почему-то это взбесило сильнее всего, что он увидел в этом городе.       Рой-Райнхольд Николс из Седоны никогда бы не позволил себе остаться второстепенным персонажем или просто рассказчиком. Дьявол! Он бы скорее стал злодеем, нежели серостью.       Рой-Райнхольд Николс из Нью-Йорка совсем непохож на Роя-Райнхольда Николса из Седоны. Он встаёт ровно в пять сорок два, выезжает на работу так, чтобы объехать пробки, не расстаётся со своим ежедневником и несколько раз протирает стол, если клиент положил на него телефон.       Рой-Райнхольд Николс из Седоны старательно игнорировал тревожные звоночки, стараясь видеть в людях только хорошее.       Рой-Райнхольд Николс из Нью-Йорка не верит ни во что и никому. Они разные. Однако, как бы сильно Рой-Райнхольд Николс из Нью-Йорка ни разочаровался в мире, одному человеку он не может не поверить.       Поэтому его сердце и забилось сильнее, когда Луиза вышла из дома и пошла вверх по улице.       Придётся довериться себе самому. Чтобы получить ответы, нужно залезть в голову к Рою-Райнхольду из Седоны.       Он повернул ключ, который стащил у брата, в замке и аккуратно толкнул дверь.       Вот так. Он ворует ключи у Брюса, а потом прокрадывается, словно взломщик, в родной дом.       Райнхольд медленно пошёл вперёд, оглядываясь по сторонам. В гостиной всё так же висела картина. Незнакомка улыбалась, словно насмехаясь над его подавленным состоянием.       Рой придирчиво осмотрел портрет. Он словно стоял возле закрытой двери в другую реальность. В другую версию своей собственной жизни. В ту, где он не бросил живопись, потому что не было возможности заниматься ею.       Николс посмотрел на руки. Кисти вибрировали, будто вспоминая, как выводили линии на портрете незнакомой девушки, волосы которой отливали медью.       Мне показалось. Я не заметил картину, когда вошёл, потому что был слишком шокирован состоянием дома.       Райнхольд стукнул себя по щекам, призывая не отвлекаться на ерунду. Он здесь, чтобы допросить свидетеля.       Пока он поднимался по лестнице, перед глазами рябил персиковый цвет. Так тикали старые часы, которые отец купил сразу после свадьбы и которые так любила мать. Часы перестали заводиться ещё до его отъезда, но цвет их звука впитался в атмосферу дома. То был цвет его детства и отрочества. Цвет, что возникал в подсознании, когда он думал о месте, в которое всегда может вернуться.       Из ванной на втором этаже доносился неприятный запах стоялой воды из слива. Даже зеркало покрылось каким-то белесым налётом. Когда Рой проходил мимо, ему показалось, что там промелькнуло привидение.       Комната родителей почти не пострадала от неспешной жестокости времени. Немного пыльно, и только. В углу всё так же стоял внушительный дубовый шкаф, который в детстве пугал Роя своим суровым видом. На одной тумбочке возле кровати стояла стеклянная колба с фигуркой Мадонны с раскинутыми руками и молящими глазами. На другой — будильник, стакан, книга и маленькая вазочка для цветов. Не сдержавшись, Райнхольд перестелил покрывало на двуспальной кровати.       До конца чудесной экскурсии по мёртвому дому оставалось немного: две комнаты. Брюса и его собственная, самая последняя.       Видимо, брат часто бывал тут и оставался ночевать. Постель была разобрана. В шкафу обнаружились сменные вещи. Рой отметил, что Брюс сильно прибавил в весе. Сыщик сел за стол и покрутился на вращающемся кресле. На стенах остались постеры с кумирами юности хозяина комнаты. В выдвижном ящике обнаружились грамоты, тетради со школьных времён, блистеры с таблетками и фотографии. Райнхольд задержал внимание на снимках. Некоторые сделал он сам. Одноклассники брата, сам брат, Саманта Стюарт. Они довольно часто собирались в этой комнате. Голова заболела с новой силой. Он практически заставил себя пробежать глазами по распечаткам. Копии газетных статей две тысячи пятнадцатого года, образец заявления на поступление в институт, работа на конкурс. Рой напряг память. Кажется, он тоже писал нечто подобное, но не уверен, что получил ответ. Да и какой там мог быть результат? Он участвовал скорее из любопытства, нежели на самом деле собирался поступать на юридический.       Продолжив поиски, Райнхольд прошёл в конец коридора и остановился напротив двери, уже догадываясь, что там увидит. Порог казался последней тонкой гранью между прошлым и будущим. Словно по эту сторону стоит один человек, а внутри заперт другой.       В спальне не осталось ничего, кроме кровати с непокрытым матрасом. Люди, которые говорили ему, что он всегда может приехать в гости, вынесли и выбросили всё, вплоть до светильника, который он сам себе купил и поставил на тумбочку возле кровати. Со стены сняли даже шкафчик для медикаментов.       Рой успокоил себя мыслью, что поступил бы точно так же. События на ручье Оак-Крик так или иначе бросили тень на всю семью Николс. Неудивительно, что родителям захотелось избавиться от всех напоминаний.       Усевшись на кровать, Николс достал блокнот. Тут было жарче, нежели в других частях дома, из-за отсутствия штор, и он мгновенно покрылся потом. Почесав переносицу, Рой открыл чистую страницу.       Ты хочешь поговорить?       Полицейские не спрашивали, а сразу приступали к разговору. Райнхольд смотрел на них перепуганными умоляющими глазами и не мог связно мыслить и отвечать. А они продолжали настаивать. Успокоиться. Прошло десять лет. Этот допрос сильно отличается от остальных. Он в безопасности.       Мир постепенно наполнялся красками. В углу появился стеллаж для книг. По бокам от кровати обрисовались низкие одинаковые тумбочки. На полу проявился коврик с изображением Вивьен Ли.       Ты что-то слышал в ту ночь?       — Нет. Я уснул в палатке рядом с Дьюи, а проснулся на берегу ручья с дырой в башке и порезами на спине.       Рой сделал пометку в блокноте, после чего вернулся к мысленному допросу самого себя.       Ты видел Эвана Джейкобса той ночью?       — Нет. Я был с друзьями.       Как ты думаешь, откуда у него твой брелок?       Хороший вопрос. Очевидно, он мог попасть к Эвану только в ночь убийства. Считать ли это неопровержимым доказательством его вины? В протоколах допроса было много путаницы. Джейкобс терялся в собственных показаниях, но настаивал на признании. Тогда почему не отдал явную улику, если так стремился в камеру смертников? Словно брелок представлял для него ценность. Не материальную, иначе бы Эван давно продал его, а не хранил десять лет. Маньяки часто оставляют себе сувениры, а потом любуются ими, вспоминая момент своего триумфа.       Почему в видении ты оставил друзей и выскочил на улицу?       Неожиданный удар от собственного внутреннего голоса выбил воздух у него из лёгких. Рой торопливо огляделся, словно вопрос ему подкинул кто-то другой.       — Я не контролировал себя внутри сна.       Из этого потянулся довольно мрачный вывод: инстинкты толкнули его к Эвану. Друзья остались в доме и вскоре превратились в мертвецов, а он…       Смачно выругавшись, Райнхольд рухнул на спину.       Комната наполнялась звуками самых жизнерадостных оттенков. Так было до того, как его имя из популярного беззаботного мальчишки превратилось в обвинение, разбросанное по заголовкам газет.       Перед внутренним взором, наконец, появился восемнадцатилетний Рой. Его волосы нуждались в стрижке, которой не существовало в Седоне. Тёмные глаза взирали на мир с восторгом и будто светились сами по себе. Острые локти, как у любого худющего подростка, в одной из своих любимых безразмерных футболок и с крашенными ногтями.       Они таращились друг на друга. Рой-Райнхольд из Седоны и Рой-Райнхольд из Нью-Йорка. Оба не могли поверить, что они — один и тот же человек.       Что ты делал в ночь с семнадцатого на восемнадцатое июля две тысячи пятнадцатого года?       — Спал.       Ложь.       — Да пошёл ты!       Рой резко сел и уставился в стену. Комната вернула прежние очертания. Перечитав заметки, сыщик только скривился. Сложно допрашивать самого себя, когда ты зачем-то пытаешься лгать.

***

      В холле гостиницы Николс привычно скользнул взглядом по администратору и направился прямиком к лифту. Внезапно за его спиной распахнулась дверь. Рой остановился, не сразу поняв, что за чувство его укололо, а когда осознал, то не поверил. Страх — такой сильный, словно ледяной ветер, выстуживающий его изнутри.       Стараясь ничем не выдавать своего ступора, Райнхольд украдкой обернулся.       Возле стойки уже топталась парочка. Один — приземистый мужичок средних лет с обвисшими щеками, а второй — примерно его возраста, загорелый и подтянутый, со шрамом на виске в виде полумесяца.       Мужчина со шрамом, поймав на себе его взгляд, растянул губы в приветливой улыбке и помахал ладонью. Райнхольд отвернулся и, стараясь не бежать, продолжил путь в номер.       — А он ничего, — мужчина со шрамом пихнул локтем спутника, когда они сами поднимались на нужный этаж. — Весь такой загадочный.       — Зачем ты сюда притащился? — мрачно отозвался шарпей. — Помнится, ты не хотел ничего слышать про Седону.       Человек со шрамом беззаботно пожал плечами.       — Какая красивая история, — протянул он, мечтательно закатив глаза. — Волк и ворон, скажи же?       — Что ты собрался делать? — со свистом процедил его спутник. — Не лезь к ним, слышишь?       — Я хочу посмотреть, как его размажет. Думаю, Джейкобсу недолго осталось.       — Ты спятил, — покачал головой шарпей.       Выбравшись на своём этаже, они пошли прямо по коридору.       — Никто не хочет говорить, чем закончится история ворона, — надув губы, сказал человек со шрамом.       — Никто его финал не видел.       — Да брось, я знаю минимум троих, кто способен просчитывать сценарии на огромные промежутки времени. Кто-то точно знает, но не говорит.       — А тебе, значит, любопытно?       — Конечно. Все ломаются по-разному, и я почему-то уверен, что Рой сломается так громко, что услышит весь мир.       Человек со шрамом швырнул сумку возле входа и сразу бросился на одну из двух кроватей в номере.       — Иногда я тебя совсем не понимаю, — шарпей закрыл дверь, разулся и немного постоял, чтобы отдышаться.       — У отсутствия родственной души есть один неочевидный плюс, — человек со шрамом перевернулся на спину. — Мне не понять этого счастливого визга, но и боль потери мне так же не светит.       — Ты думаешь, его боль успокоит твоё суматошное сердце?       В ответ раздался смех. Искренний, чистый, почти хрустальный звук. Похожий на шарпея мужчина выронил сумку и приоткрыл рот от удивления.       — Я есть хочу, — смех прекратился так же внезапно, как и начался. — Закажи что-нибудь. И выключи кондиционер, здесь жутко холодно.       В кармане мужчины пиликнул телефон. Он догадывался, что за сообщение ему пришло и, к своему сожалению, оказался прав. История Роя-Райнхольда Николса притягивала всё больше внимания.