Обстоятельства смерти

      Список подозреваемых:       Эван Джейкобс       Тревор Дин       Юстус Крофтон       Меган Перри       Рой-Райнхольд Николс       Клод Хьюз       — Нет, это вы меня послушайте!..       Беседа становилась всё менее дружелюбной. К тому же Чарли при разговоре активно жестикулировал и бил себя кулаком в грудь.       Сайрус массировал мизинец на правой руке, словно там было невидимое кольцо. Кольцо, которое ему мало на пару размеров.       Той ночью Кейну приснился странный сон.       Они с Чарльзом сняли на двоих номер в маленьком отеле. То место совсем не походило на «Волшебный курорт», оно было живым: мягкая мебель не являлась новой, но от неё так и веяло домашним уютом, ковёр с длинным ворсом казался таким мягким, словно идёшь по облаку. На стенах висели картины. Божественные мотивы перемежались с батальными сценами. В этом было нечто почти жуткое и в то же время завораживающее. За окном шумели волны, перекрывая разговоры и смех гуляющих по мощённым улицам людей. Сайрус пил вино, сидя в глубоком кресле, и наслаждался мерным дыханием Чарли, дремавшего на единственной кровати.       А потом он очутился под водой. Руки обвивали что-то скользкое и холодное. Он опустил голову и столкнулся с парой зелёных глаз, налитых кровью. Увидев этот мёртвый взгляд, Кейн вздрогнул и Чарли выскользнул из его объятий. И поплыл. Вниз. Во тьму.       — Не перебивай! Дай мне сказать. Я тебя выслушал!       Словно сон пробивал себе дорогу в реальность. Глаза Чарльза стали красными, только причиной тому были злые слёзы.       В трубке повисла тишина, но почти сразу её оборвал женский голос.       — Нет! — Чарли прижал руку ко лбу, словно это действие — единственное, что не давало ему взлететь от злости. — Я не истерю! Вот только не надо мне сейчас… Ты что, угрожаешь мне?! Я вешаю трубку.       Видно, Салливан был из тех людей, кто после фразы «Я вешаю трубку» начинает говорить ещё быстрее.       У Сайруса застучало в висках. Пальцы сильнее стиснули руль. Вероятно, именно в тот момент, когда они с Чарли оказались оторваны друг от друга стеной телефонного разговора, он впервые сумел трезво посмотреть на вещи и оценить ситуацию.       Стоп-сигналы трезвонили один за другим.       Салливан из другого мира. Такие, как Чарльз, живут в коттеджах, окружённых высокими заборами, ездят на машинах, которые стоят в два раза больше, чем он способен себе позволить, если будет копить всю зарплату до конца жизни. Они носят одежду, по которой узнают друг друга, потому что у большинства на неё денег нет; она и сшита специально для узкой прослойки тех, кто на вершине пищевой цепочки.       Если за пределами этого приключения у них и есть какое-то будущее, то для него, для посредственного физика средних лет, оно выглядит весьма печально. Друзья и родственники Чарли, знакомясь с ним, будут проявлять дружелюбие и гостеприимство, распахивая двери и делая вид, будто не знают: ему к ним доступа нет. В их взглядах всегда будет сквозить незначительное презрение, обращённое к тому, кому автоматически припишут желание стать одним из них.       — Да что ты?! — не унимался Чарльз. — Тогда отправляй ко мне своих адвокатов! Или сразу службу безопасности! Я буду отлично смотреться в каком-нибудь вечернем шоу!.. Дай мне договорить!       Если в этой вселенной у них ничего не получится, то есть множество других — там всё может пойти лучше.       Кейн цеплялся за эту мысль. Теория хаоса гласит: всё, что может произойти, обязательно произойдёт. Где-нибудь даже он может быть счастлив.       Взгляд сместился к окну.       Чтобы ещё чем-то себя отвлечь, Сайрус принялся вспоминать утерянные записи. Странно, годы собственного труда совсем его не волновали. Он лениво ковырялся в памяти просто ради галочки, дабы спать с чистой совестью: сделано всё возможное. Феномен Эвана описать не получится. Нобелевская премия достанется кому-то другому. Свершившийся факт. И ничего не изменится, сколько бы волос он себе ни вырвал и сколько бы бумаги не съел в приступе злости.       Плохо дело. Пульс участился. Кейн поймал себя на том, что теперь в истории Джейкобса его больше интересует часть про красные нити судьбы, нежели изменения реальности. Хотя совсем недавно всё было наоборот. Отличное решение отойти от физики и заняться легендами.       Кьеркегор называл подобное скачком веры: нужно убедить себя в том, во что ты, принимая во внимание лишь опыт и логическое мышление, прежде не верил. Поэтому теперь он задаётся вопросами: а) существовали ли родственные души до того, как воображение Эвана дало им путь в реальность и б) чем это грозит лично им с Чарльзом. Оживший миф, приправленный весьма мрачными представлениями о нём, может обратиться настоящим проклятьем. В книгах Элен Смит ни одна история соулмейтов не закончилась «долго и счастливо».       — Так, — Чарли шумно втянул воздух носом. — Ты послушаешь меня или нет? Дело очень серьёзное. Прекрати насиловать мне мозг! Что? Да я не матерился!       Сайрус вымученно улыбнулся. Он не знал, чем кончится этот разговор и не был готов дать себе честный ответ, на какой результат рассчитывает на самом деле. Если связь душ существует только благодаря воображению Эвана, то, скорее всего, она исчезнет вместе с ним. Что тогда будет? Наверное, нет ничего хуже, чем однажды утром проснуться и услышать от своей второй половины слова о том, что он тебя больше не любит. Или, хуже всё-таки самому однажды проснуться и обнаружить пустоту в душе?       Кейн всегда считал себя достаточно образованным человеком. Мог цитировать наизусть длинные пассажи из классики, пусть и признавал, что не понимает содержания и смысла. Он словно пытался использовать научные методы, чтобы проанализировать даже самый изящно написанный и эмоциональный текст, но всё же. Однако в вопросе отношений между людьми Сайрус оказался полным невеждой.       Вот и живи теперь с этой информацией.       — Да понял я, — сквозь зубы процедил Чарли. — Не надо за меня волноваться. Я тебя люблю. Всё, пока.       Салливан шумно выдохнул, откинувшись на спинку сиденья. По лицу ручьями тёк пот. Он прикрыл веки и несколько раз ударился затылком о подголовник.       Какое-то время они сидели в тишине. Каждый думал о своём.       — Шеф, — первым заговорил Чарли, — я должен был догадаться.       — Тебе нужно вернуться? — осторожно уточнил Сайрус.       — Когда я в первый раз его увидел, — Чарльз распахнул глаза, сел прямо и нервно улыбнулся. — Я подумал: как же мне повезло, работать с таким горячим мужиком. Я ходил за ним, задавал вопросы, а в конце дня Рой позвал меня к себе в кабинет и спросил, есть ли у меня кто-то.       Кейн не понял, к чему подводит собеседник, поэтому принял решение молчать и слушать.       — Он сидел, — продолжал рассказчик, — сложив руки перед собой, и смотрел прямо мне в глаза. Я думал, сердце остановится. «У тебя кто-нибудь есть?» — прямо так и сказал.       Сайрус не был уверен, что хочет знать, что было дальше, однако выдавил подбадривающую улыбку.       — Я ответил, что нет, и тогда подумал: «Ох, ну ни хрена себе, работа может быть такой весёлой!», — уголки губ Чарли нервно дёрнулись, давая понять, что весёлой его работа не стала. — Шеф не был похож на того, кто готов завалить меня прямо на рабочем столе, но надеяться мне это не помешало.       Кейн окончательно приуныл, вспомнив, как выглядит Рой-Райнхольд.       — А он ответил, что это очень плохо, что у меня никого нет, — выговорил Чарльз, — потому что когда люди увлечены кем-то, у них остаётся меньше времени лезть в чужие дела. Каков подонок, скажи?       Сайрус машинально кивнул.       — И теперь у него хватает наглости звонить моим родителям, чтобы те вернули меня домой! — по щекам Салливана покатились крупные слёзы. — Потому что, по его мнению, я снова лезу в его дела. Это просто…       Кейн хотел сказать, что, быть может, Николс не хочет, чтобы происходящее в городе как-то навредило его помощнику, который, по сути, в этом деле никак не замешан, но язык не повернулся. Что-то в лице Чарли прямо говорило: сейчас ему не нужны доводы разума. Ему нужна поддержка. Ему нужен тот, кто встанет на его сторону.       После непродолжительной паузы они заговорили хором:       — Давай заедем в отель.       — А сам Рой в порядке?       — Зачем?       — Да нормально всё с ним.       Они замолчали, пялясь друг на друга. Каждый захотел дать второму договорить, но опять вышло синхронно:       — Мне нужно выпустить пар.       — Его уже выпустили из больницы?       Следующая пауза тянулась несколько дольше, пока по салону не покатились взрывы хохота.       — Его осмотрели, — почти полностью успокоившись, выговорил Чарли. — Голова в порядке, лёгкие ожоги на спине и руках, но ничего серьёзного.       — И ты не хочешь ехать к нему?       Чарли положил руку ему на колено, выразительно сверкнув глазами.       Стало очевидно, что прямо сейчас видеть своего начальника он точно не хочет.       Сайрус сглотнул, забыв, о чём думал несколько минут назад, пока Салливан говорил с матерью, и завёл мотор.

***

      Дыши. Дыши. Дыши.       — Для первого раза впечатлений многовато, не так ли?       — Ага, — смутно понял, с чем согласился Райнхольд. Дышать.       — Это пройдёт, — Эван вытащил сигарету из его пальцев и с наслаждением затянулся. — Мне одному кажется, что за нами кто-то следит?       Перед глазами вспыхнуло красным, усугубляя его оцепеневшее состояние. В частной клинике ему сказали, что голова не пострадала, однако Рой не мог с этим согласиться. Если что-то в его организме и пострадало после встречи с Юстусом, то исключительно голова.       Сигареты делали только хуже. Райнхольд опустил взгляд на пепельницу. Они сидели в гостиной от силы час, а количество окурков не поддавалось счёту.       Николс потянулся к пачке.       Кажется, ещё вчера он принял решение немедленно убираться из Седоны.       Сегодня он всё ещё тут и никак не может убедить себя собраться с мыслями.       Завтра он должен явиться в полицейский участок и дать показания.       И нет никакой гарантии, что за это время список мёртвых снова не пополнится. Даже забавно: чем больше становится список жертв, тем короче список подозреваемых.       — Не гневи Бога, — пробормотал Эван.       Райнхольд понял, что последнюю мысль сказал вслух. Внезапно замечание Джейкобса разозлило.       — Как можно гневить Бога, если гнев — есть один из семи смертных грехов?       Бесцветный смех вызвал ещё больше раздражения.       Рой с силой затянулся, вопреки своим же правилам скуривая сигарету сразу до середины. Эван тут же перехватил эстафету.       Похоже, они задались целью докуриться до смерти.       Райнхольд снова прокрутил в памяти разговор со стариком. Самым ужасным было то, что Крофтон не лгал. Он на самом деле думал, что в ночь с семнадцатого на восемнадцатое июля две тысячи пятнадцатого года задушил и скинул в шахту Роя Николса.       Сомнений в безумии Юстуса не было, потому что Рой Николс совершенно точно всё ещё жив. Задыхается и слушает прощальную чечётку собственного сердца, но жив же.       Захотелось узнать, как Крофтон справлялся со всем столько лет. Насколько сильно его шокировал вид ожившего трупа? Как долго он планировал финальный аккорд своей личной истории?       И почему-то казалось, что всё началось задолго до событий на ручье Оак-Крик. Райнхольд отказывался искать логичное объяснение тем смертям, но они против воли начали видеться совокупностью факторов, неизбежной константой глобального уравнения.       Уравнения, одна из переменных которого спокойно докуривает его сигареты и не выглядит растерянной или подавленной. Наоборот, Эван будто преобразился после пожара, словно у него под кожей расправился ком нерешённого вопроса, и она в один момент обрела гладкость и чистоту.       Рой почесал щеку. Щетина стала доказательством, что сам он справляется куда хуже.       — Ты трус, — внезапно выговорил Джейкобс, отправив в потолок струю дыма.       — Пусть так, — апатично отозвался Николс, с трудом понимая, чем было вызвано данное заявление.       — Тебе было проще не замечать, — пояснил Эван, — нежели попробовать осмыслить всю ненависть, что к тебе испытывали.       — Они ненавидели меня за то, чего я не делал.       — Не после убийства. До него. Кем ты был в глазах других? Родившийся под счастливой звездой. Ты не был лишён соревновательного духа, когда ставил себе какую-либо цель, но тобой двигали не социальные амбиции, а скорее любопытство и чистый энтузиазм. То, ради чего другие бились головой о стены, само плыло к тебе в руки. Настолько независимый, что тебя сложно было полюбить и так же сложно не любить. Тобой восхищались, тобой интересовались, но в глубине души каждый с замиранием сердца ждал, когда же ты оступишься. Нет большего наслаждения, нежели смотреть, как падает тот, кто по твоему мнению не заслужил своего счастья.       — Иронично, не так ли? — Райнхольд выдавил кислую улыбку. — Ко мне было приковано внимание целого города, а тебя почти никто не замечал. Я был объектом всеобщей ненависти за жизнерадостность, тогда как тебя презирали за отстранение от жизни. В конечном итоге история повторяется. Мы оба здесь, но винят во всём опять меня.       — Такое случается не только в Седоне, однако этот город не просто так получил репутацию места мистической силы. Здесь оживают демоны.       — Прошу, не начинай цитировать Юстуса. Про место мистической силы — это был маркетинговый ход, чтобы привлечь туристов. И, если честно, мне глубоко плевать на причины всеобщего помешательства. Будь это выбросы с закрытого завода в Кларкдейле или же тут на самом деле развлекаются духи древних друидов. Я хочу знать только имя того ублюдка, что зарезал моих друзей на берегу ручья Оак-Крик.       — А если ответ тебе не понравится?       — Он и не должен мне нравится. Он должен просто быть.       — А если той ночью химикаты или злые духи что-то сделали с тобой? Что, если твой рассудок оказался не намного крепче, чем у Юстуса? Что ты будешь делать, если в конце поисков уткнёшься в собственное отражение?       Райнхольд позволил себе представить, но только на секунду. Ожоги перестали покалывать, даже стук в висках прекратился, давая свободу кошмарным видениям.       Вот он лежит в палатке рядом с Дьюи и закрывает глаза. Без зрения краски становятся насыщеннее. Шум ветра превращается в крики. Барабанная дробь мелкого дождя становится гулом набирающего скорость поезда. Волны стонут снаружи и внутри него. Он дрожит всем телом и мечтает быстрее уснуть. И ему кажется, что получилось, а на самом деле… Так человек, который в жизни не причинил никому вреда, обращается монстром.       — Когда сгущается тьма снаружи, — напирал бесцветный голос, — то же самое происходит в сердцах наиболее уязвимых людей. Ночь — их враг, потому что чем меньше они видят то, на что можно отвлечься, тем острее они сознают безнадёжность собственных жизней. Обычный человек может накрыться одеялом, зажмуриться или включить успокаивающую мелодию. А что делать тем, для кого мелодии — не что иное, как новый круг в бесконечной петле агонии?       Рой резко повернулся, толкнул Эвана в грудь и навис над ним сгустком ярости. Диван под ними жалобно скрипнул. Николс надавил локтем на шею собеседника, заставив того высоко задрать голову.       В глазах Джейкобса мелькнул вызов. Мол, давай, ударь меня, это нормально искать метод борьбы с собственной никчёмностью, выбивая дух из других.       Райнхольд встряхнул его, после чего выпустил из захвата и потянулся за новой сигаретой.       — Моё отношение не изменится, — сообщил Эван, возвращаясь в сидячее положение. — Ты можешь быть злом. А если захочешь успокоить совесть, я стану ещё большим злом.       — Заткнись. Ты болен.       — А кто сейчас здоров? Тревор Дин, решивший, что твоя смерть усмирит его боль? Юстус Крофтон, мечтающий очиститься вместе с тобой?       Не стоило пересказывать тебе разговор со стариком. С чего я вообще взял, будто ты знаешь, почему Юстус думал, что убил меня десять лет назад?       — Или Чарли Салливан, который понятия не имеет, зачем притащился, но так быстро увлекается чем-то, что не способен проанализировать ситуацию здраво? — никак не замолкал Джейкобс. — Даже Сайрус нездоров со своей одержимостью научными феноменами. Больное место, больные люди, больная реальность. Но ты же должен знать: нечто стоит на стороне конкретно этой реальности, потому что именно она рушит все другие.       — Не. Впутывай. Чарли.       — Он уже впутался, — Эван без сопротивления захватил докуренную до середины сигарету. — Заметил? Чарльз и Кейн…       — Замолчи! — рявкнул Райнхольд.       На самом деле стало тихо. Рой обернулся, чтобы подтвердить догадку: Джейкобс лежал, закрыв глаза и, кажется, не дышал. Лишь пальцы продолжали держать тлеющую сигарету.       Райнхольд потушил окурок. Внутри что-то резко оборвалось. Когда из окружающих звуков исчезло бесцветное дыхание, под его ногами разверзлась бездна.

***

      Чарли вышел к нему из душа абсолютно голый. Сайрус резко втянул воздух носом, торопливо запоминая каждую черточку чужого тела. Кейн не хотел выглядеть как утопающий, который цепляется за последние глотки кислорода, но догадывался, что выглядит именно так. Наркоман, готовый продать душу за дозу, и плевать ему, если она его прикончит.

***

      Райнхольд тряс Эвана за плечи. Он был совсем один в посеревшем мире и отказывался принимать новые правила. Жизнь, а точнее то, что от неё осталось, замкнулась на побледневшем лице Джейкобса. Спину и пострадавшие от пожара руки жгло словно шипами. Мелкие царапины пищали все разом пронзительными тонкими голосами.

***

      Кейн опомниться не успел, как оказался утянут в долгий поцелуй. Пальцы зарылись в мокрые волосы Салливана. Его грудь прижималась к чужой груди, и сердца синхронно рвались друг к другу.

***

      Сердце не билось. Рой прижимался ухом к груди Эвана, отчаянно надеясь увидеть стук, но ему отвечала пустота. Эта пустота забилась перед глазами. Он сам превратился в пустоту.       К горлу подкатил страшный ком эмоций. Он рвался наружу, обжигая внутренности. В груди стало тесно, кожа покрылась холодными мурашками, ощущение было ужасно знакомым.       Что это? Отчаяние, страх, ярость, жалость к самому себе или всё, вместе взятое? Рой не знал, но был уверен, что хуже себя ещё не чувствовал.

***

      Чарли скользил языком по вытянутой шее Сайруса, прикусывал ключицу и возвращался к губам. Руки изучали бока, поднимались к плечам и снова опускались к пояснице. Движения становились всё более смелыми по мере того, как они оба теряли контроль. Комната наполнялась шёпотом и хрипами.

***

      Райнхольд растирал плечи Эвана, тёр ему грудь, прижимался к нему, дрожа всем телом. Он разжал челюсти Джейкобса, зажал ему нос двумя пальцами, глубоко вдохнул и прижался губами к холодному рту.       Ощущение, будто он куда-то бесконечно падает. Перед глазами всё плыло, становилось иллюзорным, а потом и вовсе рассеялось. Ему было больно. Очень больно. Рой готов был убить за болеутоляющее, но понимал, что таблетки тут не могут. Эта боль не имела никакого отношения к последствиям пожара или разрывающему голову свисту.       Кожа Джейкобса была ледяной.

***

      Кожа Чарли была такой горячей, что Кейн всерьёз боялся получить солнечный ожог, однако не мог перестать блуждать пальцами по его лопаткам, сжимать ягодицы и вырисовывать очертания позвоночника. Чарльз Салливан — вот самое важное открытие его жизни.       Ударяясь о стены, страсть наполняла комнату, словно поднимая его на новую высоту. Прошлая жизнь теперь казалась крайне невыразительной, будто он и не жил вовсе до этого момента.

***

      Рой догадывался, что должен что-то сделать, но конструктивные мысли никак не приходили. Как заведённый, он только и мог, что кричать, прижиматься губами к чужому обледеневшему рту и приподнимать веки Эвана, словно это могло заставить его открыть глаза.       — Хватит. Хватит! — беспомощно повторял он, не помня самого себя. — Не делай этого!

***

      Мыслей не было от слова совсем. Чарли будто плавился. Ощущения, столь острые и непривычные, казались почти пугающими. Будто сердце могло не выдержать. Состояние, близкое к помешательству, когда совершенно плевать, что и как ты делаешь, лишь бы не терять контакта с другим человеком. Не имело значения, куда Сайрус целует его и куда он сам целует Сайруса — важной была лишь пульсация, зарождающаяся на месте поцелуев.

***

      Райнхольду было холодно. Так холодно, что руки начало покалывать. Собственные крики взрывали голову, но перестать кричать не получалось. Он не был готов к столь бурной реакции. Он задыхался. И ни одна из проверенных временем дыхательных практик не работала.

***

      Оказавшись внутри Чарли, Сайрус чуть не задохнулся. Весь жар и полнота чужой, непознанной, незнакомой и знакомой одновременно, жизни ворвались к нему в лёгкие. Дыхание перехватило. Вероятно, он так бы и застыл, ошалев от напряжения, если бы спустя время чужие пятки не врезали ему по спине, намекая, что стоит начать двигаться.

***

      Что-то тёмное прорвалось из недр подсознания. Рой сумел не возненавидеть мир десять лет назад, когда потерял всех друзей, но, кажется, второй раз простить судьбу уже не получится. Как не получалось и отключиться, чтобы пропасть в белоснежном нигде и не знать, очнётся Эван или нет. Рой лихорадочно сжимал чужие скулы, дышал в омертвевшее лицо, и словно весь холод Джейкобса заполнял его самого. Силы заканчивались.

***

      Чарли сжимал простыни, прогибая спину. Он был в полубессознательном состоянии, извивался и стонал, требуя то ли ускориться, то ли ещё одного поцелуя. Сайрус выполнял и то и другое, не дожидаясь пояснений. Странное чувство, что в любой момент всё может рухнуть, подстёгивало обоих, но ни один не решился бы дать ему объяснения.

***

      Ледяные пальцы приподняли волосы у него на лбу. Рой обнаружил себя лежащим на груди Эвана. На груди, что медленно опускалась и поднималась. Райнхольд словно вынырнул из ледяной реки, очнулся от кошмарного сна, и тут же почувствовал, что его вот-вот стошнит. Он не мог дышать.

***

      Чарли выводил узоры на животе Сайруса. Казалось бы, обычный такой живот. Если честно, Салливан видел и получше. Однако именно этот живот сейчас притягивал всё его внимание. И даже ощущение прошедшей мимо катастрофы не могло погасить блаженный трепет внутри.

***

      — Я думал, ты умер, — признался Николс, хватая Эвана за руку.       — Ужасное чувство, да? — отозвался Джейкобс. — И, вероятно, тебе гораздо хуже, потому что ты не понимаешь, почему скорбишь по мне.       Рой прижался к нему ещё сильнее. Облегчение накатывало волнами и грозило погрузить его в сон. Однако какая-то часть сознания твердила, что ему нельзя засыпать.       — Я устал, — прошелестел Райнхольд, не узнав цвета собственного голоса. Хрустальный, почти прозрачный звук. Казалось, можно щёлкнуть пальцем, и он треснет. — Я не хочу всех этих испытаний. Мне нужен выход.       — Что ты имеешь в виду? — насторожился Эван. Он всё ещё чувствовал слабость после произошедшего приступа и прилагал усилия, чтобы эту слабость не почувствовал собеседник.       Рой позволил себе подумать над ответом.       Память услужливо подбросила кадры, которые отказывалась демонстрировать долгие десять лет.       Дьюи Кимси. Слипшиеся от крови волосы, перепачканное лицо. Он смотрел куда-то в небо, будто ждал, что оттуда спустятся ангелы и вознесут на крыльях его душу.       Николс сглотнул.       — Что ты имел в виду, сказав, что тебе нужен выход? — повторил Джейкобс.       Душа, подхваченная ангелами, стремится ввысь. Все её страхи, боль, переживания остаются на Земле.       На крыльях.       В небо.       Если выехать прямо сейчас, то уже завтра вечером можно открыть дверь квартиры в Нью-Йорке и в очередной раз попытаться начать новую жизнь без багажа старой. Там он жил, работал, надеялся, ликовал, плакал, ошибался и, несмотря ни на что, стал тем, кем стал. В кухонных шкафах — банки этикетками вперёд в строгом порядке: от светлых тонов к более тёмным. В ванной полотенца под цвет плитки. Постель заправлена. В комоде — стопка белья: простыня к простыне, уголок к уголку.       Стало тошно. Рой вдруг представил, как ходит по комнате в грязных ботинках, вытряхивает вещи из шкафчиков, собирает всё в огромную кучу на полу, а затем садится рядом с ней и курит. Никогда он дома не курил.       Сколько бессонных ночей он провёл, чтобы добиться той тихой, размеренной, стабильной жизни? Жизни, которая могла показаться вполне счастливой, только принадлежала она кому-то другому. Разве об этом мечтал мальчишка, гуляющий с камерой по горам? Подслушивать, подглядывать, кропотливо записывать чужие постыдные тайны, ковыряться в грязном белье и получать за это деньги? Смотреть в зеркало по утрам и покадрово наблюдать, как вместо юношеского восторга в глаза заселяется старческий цинизм? Носить одинаковые костюмы, завязывать галстуки, покупать семь парфюмов, чтобы хоть как-то различать дни недели?       Райнхольд поднялся, придирчиво осматриваясь. Эван молчал.       Рой подошёл к окну и раздвинул занавески.       Склон холма, крыши домов, что стоят чуть ниже. Вид очень красивый. Немного дальше постройки кончаются и начинается пустыня. Песок и солнце. Оно либо молодое и поднимается, либо старое и садится. Похоже, он успел забыть, почему так сильно любил это место и так остро скучал по нему первые годы в большом городе.       Где-то внутри разверзалась странная пустота. Словно у него вырезали какой-то очень важный орган. И, вглядываясь в эту пустоту, можно почувствовать: ему чего-то недостаёт. Недостаёт былой любви к тому единственному человеку.       Любви, которую он никогда не испытывал.       — Почему, — медленно и чётко проговорил Райнхольд, чтобы Эван понял: на этот вопрос нужен хорошо обдуманный ответ, — мы сейчас здесь?       — Потому что, я думал, это поможет тебе.       — Кто их убил?       — Я не знаю.       — Это был я? — перефразировал Рой.       — Я не знаю. Но не могу исключать такой вариант.       Эван пытался говорить о случившемся как ни в чём не бывало, словно это лишь забавная история, однако что-то неумолимо его выдавало.       — И тебя это устраивало? — искренне удивился Райнхольд. — Если опустить всё, во что я не верю, остаётся примерно следующее: ты встретил меня той ночью, всего в крови и явно не в себе. Я набросился на тебя, мы подрались. На следующий день ты узнал, что произошло убийство, и решил, что будет замечательно взять вину на себя. Так?       — Получается, так, — Эван лёг поудобнее, сложив руки на груди. Воздух всё ещё выходил из лёгких со звуком отрывающейся клейкой ленты.       — И десять лет после этого ты даже не пытался выяснить правду, потому что это тебя мало беспокоило? И вместе с тем, ты не стал искать меня, несмотря на то, что чуть не получил смертный приговор? И только снова оказавшись на пороге смерти, ты решил встретиться, дабы окончательно свести меня с ума?       — Звучит не очень хорошо.       У Райнхольда дёрнулись оба глаза одновременно.       — И что теперь? Ты умрёшь, а я свихнусь?       Предатель-разум покорно отмотал время на полчаса назад. Как его буквально вывернул наизнанку приступ Эвана. Как он поверил, что прямо сейчас потеряет его навсегда. Как готов был возненавидеть весь посеревший мир, не проявивший к нему ни капли сочувствия.       — Я же говорил: в этой книге сказок не будет никаких долгих счастий, — сказал Джейкобс и попытался сесть, но удалось лишь слегка приподняться.       — Мы, мать твою, не в грёбаной книге! Я не хочу скорбеть о тебе. Мы не были ни друзьями, ни любовниками, и я не верю, что мы — пара, связанная красной нитью судьбы. Я тебя не знаю.       Джейкобс с каждым словом будто становился меньше ростом. Диван, с трудом умещающий длину его ног, стал внезапно очень большим.       Райнхольд догадался, что ляпнул лишнего, но было поздно забирать слова обратно. Они висели в воздухе, уходили в пол и врезались в стены. Пропитанные ядовитыми цветами слова искрились, превращая пространство в раскалённый шар.       Руки стали влажными, сердце колотилось всё быстрее. Облака, солнце и небо Седоны рухнули ему на затылок. Холодный пот потёк по спине.       Рой понял, что лгал.       Будто на секунду у него получилось покинуть реальность, пробить стеклянный купол и увидеть, что за ним скрывалось.       Секунда, ставшая для него вечностью. Он увидел всё, что у него украли, и в каждом крошечном фрагменте мелькали голубые глаза Эвана.       Райнхольд заплакал. Слёз не было, но плакало всё тело.       Джейкобс молча смотрел на него. Безучастный наблюдатель, которому были глубоко безразличны обстоятельства собственной смерти, почувствовал, что ещё немного — и в нём проснётся жажда невозможной жизни. Это убьёт быстрее, нежели расползающаяся по рекам вен в его теле ядовитая змея. Жалкая, инфантильная надежда на клочок счастья измотает и выпотрошит душу. Надежда, что мир, наконец, проявит гуманность к их несчастным судьбам.       Рой не мог видеть себя со стороны и не знал, как выглядели его глаза в этот момент. А Эван видел. Последний раз он видел такие глаза десять лет назад на берегу ручья Оак-Крик.       Тёмные, как ночное небо, по которому расползаются фейерверки.

***

      Билли думал о случившемся на берегу ручья Оак-Крик, глядя на очередное последствие тех событий.       Медэксперт рассекал, вырезал, взвешивал, описывал увиденное нейтральным тоном, а Билли всё больше погружался в пучину воспоминаний.       Брюс заметил, что напарник практически не смотрит ему в глаза, а когда смотрит, тут же смущённо уводит взгляд в сторону. Словно это его вина, что прямо сейчас они заняты вскрытием Юстуса Крофтона. Тень Райнхольда и раньше падала на него, а сейчас и вовсе вальяжно разлеглась на плечах и мешает двигаться.       Запах стоял такой, что лейтенант не прекращал поправлять маску, словно это могло помочь. Смерть наступила в результате острой интоксикации. Огонь успел полакомиться лишь трупом. В доме Юстуса были обнаружены медикаменты, часть из которых сгорела, однако им всё же удалось собрать образцы для анализа.       Прошло три дня. Рой посетил участок, дал показания и был отпущен, но ему пока нельзя покидать город. Брюс мог лишь скрипеть зубами, сообщая об этом брату.       Ведро с образцами для патологоанатома наполнялось. Медик поместил туда желудок жертвы, после чего сообщил:       — Я планирую выйти на пенсию в этом году.       Билли приступил к опечатыванию пакетов с образцами. За всё время вскрытия он не проронил ни слова.       Брюс поддержал беседу, согласно кивая и практически не следя за её ходом.       Что Рой делал эти три дня? С кем говорил, куда ездил? Он даже звонил в отель, чтобы узнать, что Райнхольд там так и не появился.       На завтра назначены похороны Тревора.       Ещё через пару дней пройдут похороны Юстуса.       Две смерти, совершенно разные и, казалось бы, никак между собой не связанные. Разве что оба были подозреваемыми в деле десятилетней давности.       Похоже на замысловатую вендетту. Возможно, Райнхольд не сумел вычислить виновника, и теперь без разбора убивает тех, кто больше всего на него походит?       Билли думал примерно о том же самом, но в несколько ином ключе.       Рой хотел с ним встретиться и даже приходил в участок.       Вероятно, его целью была Вера, но вдруг…       Кузину Билли почти не помнил. Они не были особо близки в детстве. Из всей компании он общался разве что с Арлис, и то не регулярно.       Произошедшие смерти пугали. Тревор, Юстус… Кто следующий? Логично предположить, что это будет Эван Джейкобс.       Рой не глуп. Если это всё на самом деле его рук дело, он не станет рисковать и действовать настолько очевидно.       Захотелось позвонить Мэгги. Если кто-то и может понять причины его беспокойства, то только она.       Надо было уезжать, пока была такая возможность. Билли хотел. Сильно хотел. Он даже собрал чемодан и рассматривал карту штата, ища место для будущего проживания.       Как бы не так! Седона никого не отпускает.       Вокруг города словно какой-то невидимый барьер. Магнит, стягивающий людей в один грязный измотанный ком.       Райнхольд сказал, что Юстус хотел «очиститься». У Билли эти слова вызвали машинальный согласный кивок. Он бы тоже не отказался. Увидел ли Рой это неосознанное действие? Придал ли ему значение? Боже, в комнате для допроса Билли мечтал, чтобы Райнхольд навсегда исчез, а спустя семьдесят два часа ещё больше боится его отсутствия.       Что он успел нарыть за это время? Не расковыряет ли его расследование другие мрачные тайны? Та проклятая ночь всё обнулила, а затем вывернула наизнанку и высосала силы. Не верится, что отголоски тех событий до сих пор будоражат город.       Мухи словно взбесились. Никогда они так сильно не жжужали. Жара усиливается с каждым днём, и даже тут, в прозекторской, он обливается потом. Напряжение на улицах Седоны можно ножом резать, как тело несчастного старика.       Да. Именно так. Городу просто необходимо вскрытие. По его венам также циркулирует отравленная кровь. Он также замирает, ожидая пожара. Рой должен стать тем, кто подожжёт фитиль.       А потом… Что с ними будет? Со всеми ними? Тюремные сроки не выглядят таким уж пугающим актом возмездия. Страшнее то, что произошло с Тревором и Юстусом.       В подвале старика были обнаружены доказательства его помешательства. Распечатанные снимки Райнхольда, куклы, отдалённо его напоминающие, и даже клок волос, неизвестно как туда попавший. Рой нисколько не удивился, рассматривая улики, только пожал плечами, заявив, что понятия не имеет, почему Юстус был так зациклен на нём.       Тревор хранил фотографии Авроры, её жёлтое платье и ружьё без патронов. Вероятно, будь у Дина патроны, его вскрытием они бы занимались на несколько лет раньше.       Билли думал о том, что найдут в его доме, если вдруг он пополнит списки жертв. Молоток для мяса, бумажник и доску с гвоздями и красными нитками. Доска пуста, эти нитки ничего не соединяют. Надо выбросить это всё, пока не стало слишком поздно. И сказать Мэгги, что он больше не станет её держать. Пусть живёт счастливо со своим недоумком-мужем или уедет в большой город, исполнять мечту детства. Плевать.       И почему ему не сиделось дома той ночью? Хотел попасть на вечеринку в честь дня рождения Роя? На вечеринку, на которую его бы никогда не пригласили? Как бы всё повернулось, если бы не один неверный шаг?       Билли криво улыбнулся собственным мыслям. Вся его жизнь буквально состояла из этих неверных шагов. Если присмотреться, то каждый его шаг можно считать неверным.       — Ладно, я пошёл, — внезапно засобирался Брюс. — Закончишь тут сам и займись образцами, хорошо?       — Можешь на меня положиться, — улыбнулся Билли.       На него всегда можно положиться. Он тот, кто приносит кексы в участок. Он тот, кого престарелая соседка просит прибить полку или починить телевизор. Он тот, кто с удовольствием поможет донести покупки из машины до двери.       Удобный.       Вероятно, это и было причиной того, что десять лет ему всё сходило с рук.       И лишь один пристальный взгляд тёмных глаз Роя Николса повернул время вспять, сорвал с него кожу и заставил посмотреть на уродливое нутро.       Обожжённое тело Юстуса и рядом не стояло, если сравнивать их омерзительность.

***

      Девочка с синей чёлкой спустилась с чердака, сжимая в руках пыльный чехол со скрипкой внутри. Старик сидел на диване, спиной ко входу, но или она слишком шумно двигалась, или он обладал глазами на затылке. Стоило ей переступить порог, как он, не оборачиваясь, спросил:       — Что ты задумала?       Она гордо расправила плечи и направилась к примостившемуся в углу фортепиано. Положив скрипку на крышку, девочка принялась ковырять замки чехла, слушая тяжёлое дыхание за спиной.       — Я с кем разговариваю? — старик начал сердиться.       Надолго его обычно не хватало. На других людей он мог держать обиду годами, но только не на неё. К тому же, вместе с недовольством в голосе слышалось неприкрытое беспокойство. Бунтующее подростковое сердце дрогнуло. На губах заиграла улыбка.       — Пора, ты так не считаешь? — она развернулась к деду, с вызовом посмотрев ему в глаза. — Я его больше не боюсь.       Старик покачал головой. Безрассудство конкретно этой юности он никак не мог себе объяснить. Он воспитывал её, как часть своей собственной души, учил быть осторожнее и следить за тем, что она говорит и делает. Так почему же девочка с синей чёлкой в столь нежном возрасте решила пойти против воли более опытного и опасного ткача, с которым он сам не рискнул бы связываться?       — Ты знаешь правила.       — Но он ещё жив! — воскликнула девочка. — Никто не заслуживает столь печальной участи. Семь лет прошло, а Исходная точка всё ещё там. Нам сказали, что в Ларсе практически нет энергии, так почему же он ещё жив?       Старик наклонился чуть вперёд, чтобы прокашляться.       Девочка терпеливо ждала, пока он переведёт дух.       — Потому что его всё ещё кто-то ждёт, — гулко отозвался пожилой ткач. — Мы не ошиблись: Ларс не был так силён, чтобы продержать своё сознание столько времени.       — Именно! — девочка победно ткнула пальцем в потолок, после чего взяла в руки скрипку. — Мы следовали правилам и не вмешивались в дела других. Но Исходная точка всё ещё там. Нет никаких гарантий, что туда не засосёт ещё кого-то. Разве мы не должны среагировать?       — Ты…       — Я уже достаточно взрослая. Говорю же тебе: я больше его не боюсь. Если тот мужчина рассердится и придёт выставить мне счёт, я буду готова дать отпор.       — …Не должна нести ответственность за его поступки и исправлять его ошибки.       — Но он не считает, что ошибся.       Старик снова откинулся на спинку дивана, признавая поражение.       — Что сыграешь?       Девочка медленно поднесла смычок к струнам, закрыв глаза. Кровь застучала в висках от волнения: всё же она давно не играла.       Сначала ноты кажутся далёкими и неразборчивыми, как снежинки в морозное зимнее утро. Она закусила губу, стараясь отмахнуться от тревожной мысли, что задуманное может и не получиться.       Старик в беспокойстве заломил пальцы. Даже сквозь плотно закрытые веки он видел, какими яркими сейчас были глаза его внучки. Лицо девочки напряглось, черты заострились, словно она за секунду повзрослела на десять лет.       Звук был тихим, неуверенным, словно открывал собой дверь в неизведанное пространство. Однако с каждым движением, с каждым подъёмом и падением смычка мелодия наполнялась силой и уверенностью.       По окнам пошла вибрация. Хрустальный звон смешивался с пением скрипки.       Девочка играла. Страх быстро исчез. Звуки защищали её, как волны тёплого света, пока весь мир вокруг не исчез, оставив только музыку, сквозь которую её сердце рвалось наружу.       Старик позволил себе окунуться в мелодию, не обращая внимания на треск раскалывающейся реальности.

***

      Он сидел в машине скорой помощи, накрытый пледом, не понимая и половины из того, что происходило вокруг.       — Вы говорите по-немецки?       — Как вы попали на взлётную полосу?       — Можете вспомнить ваше имя?       Ларс поднял на них измученное перепуганное лицо. Он собирался лететь домой. Точно помнил, как мчался в аэропорт из отеля. А потом… провал. Наверное, потерял сознание и ударился головой. Когда проснулся, над ним уже склонились незнакомые люди, после чего его подняли на носилки, но он запаниковал и попробовал вырваться. Тогда ему в руку воткнули что-то острое и снова был провал. Очнулся уже в машине, всё так же не понимая, что с ним произошло и что теперь с этим делать.       — Везите его в отделение неотложной помощи, — скомандовал мужчина в синей форме.       — Ларс. Уоткинс. Моё имя — Ларс Уоткинс, — через силу выговорил пострадавший, очень надеясь, что кто-то из собравшихся понимает английский. — Мне нужно домой. Пожалуйста, у меня самолёт сегодня вечером. Я уже пропустил один вчера из-за… — он осёкся, поднеся руку к пострадавшему уху. Боли не было.       Один из собравшихся резко вскрикнул, попятившись назад.       — Как ты сказал? — переспросил он.       — Мне нужно домой. Пожалуйста. Я заплачу штраф за то, что выбежал на взлётную полосу. Я гражданин другой страны. Мои вещи в камере хранения. Наверное.       Побледневший мужчина сунул руку в карман, чтобы достать телефон. Семь лет назад он приехал на работу, ещё не подозревая, что через пару часов аэропорт будет стоять на ушах из-за пропавшего без вести молодого мужчины. Именно его пригласили в кабинет врача, когда Ларс Уоткинс должен был пройти медицинское освидетельствование. И именно он видел его последним.       Ларс, не моргая, смотрел на гаджет, который сжимал в руке сотрудник аэропорта. Внезапная догадка больно ударила по вискам.       — А какой сейчас год?       Он ни к кому конкретно не обращался, да и не очень хотел знать ответ.       Именно в этот момент мужчина отыскал в галерее фотографию человека, без вести пропавшего семь лет назад. Он молча показал снимок остальным.       Ларс сжался и душой, и телом, не понимая, что значат взгляды, которые устремили на него остальные.

***

      Клод давно не просыпался с таким прекрасным настроением. Казалось бы, ничего не изменилось: жара стояла всё та же, на работе его ждал тот же маршрут, кофе был по-прежнему отвратительным.       Но что-то всё же поменялось. Рассвет был каким-то лёгким, свежим, он поднял его с постели и заставил пойти собрать мусор по всему дому. Хьюз поймал себя на том, что напевает незамысловатую детскую песенку, и почти уверился, что лишился рассудка.       Не было причин для радости.       Так он думал до тех пор, пока в его доме не раздался звонок телефона.       Нельзя сказать, что ему вообще никто не звонил, и обычно Клод не любил говорить с людьми, но, видно, приподнятое настроение сказалось и на этом: он поспешил поднять трубку.       — Клод? — тихо поинтересовались на том конце провода. — Клод? Это ты?       Хьюз осел на пол в том же месте, где и стоял. Голос совсем не изменился за семь лет. Руки пробила нервная дрожь. Он оторвал смартфон от уха, сунул в рот кулак и закричал.       — Клод? Скажи что-нибудь, пожалуйста!       Он вдруг резко опомнился и торопливо бросил в трубку:       — Ларс! Это правда ты?!       За этим последовал облегчённый вздох и сдавленный всхлип.       — Они дали мне позвонить. Я помнил только твой номер и…       Клод моментально напрягся. Тело прошиб озноб. Воображение живо нарисовало, что все эти семь лет Уоткинс был в плену и вот теперь получил возможность связаться с близкими.       — Где ты? Ты в порядке? Чего они хотят?       — В больнице. Я так и не улетел, представляешь? Они говорят, что прошло семь лет. Безумие какое-то.       — Так ты…       — В Берлине. У нас уже вечер. Сумасшедший был день. Им нужно проверить мою голову и связаться с родственниками. Меня спрашивают про какую-то пандемию и говорят, что Трамп уже второй раз как президент.       — Чей это телефон? — Клод поднялся, хаотично рассматривая комнату. — Я смогу снова по нему с тобой связаться?       Послышалось копошение и тихие переговоры.       — Врача. Он сказал, что можешь.       — Хорошо. Так. Я… — Клод отвесил себе мысленную пощёчину. Из них двоих Ларс в более чудовищном положении, а расклеиться можно попозже. — Я прилечу. Слышишь? Оставайся там. Попроси кого-то отправить мне адрес клиники.       — Куда я денусь? — невесело хмыкнул человек, сумевший пропадать семь лет. — И… Клод?..       — Что? — Хьюз уже бегал по комнате, разыскивая необходимые для поездки вещи.       — Помнишь ту девочку и старика в парке?       — Нет, — честно признался Клод.       — Точно. Для тебя же семь лет прошло.       — С чего ты про них заговорил?       — Хотел спросить. Научишь меня играть в шахматы?