Музыка навека

Концерт в честь Стича должен был стать торжественным трибьютом, актом любви и памяти, но начался он с оглушительного, подлого удара под дых. Это был удар, который не просто сбил дыхание, а едва не пустил всё будущее «Боли поколений» под откос, превращая их музыку в надгробный вой, а память — в незаживающую рану. За кулисами Кайташского Дома Культуры воздух был таким густым и липким, что его, казалось, можно было резать зазубренным кухонным ножом. Пахло пыльным, вековым бархатом занавеса, едкой канифолью, дешёвым лаком для волос и тем особым «запахом мандража» — винегретом из холодного пота и адреналина, который знает каждый музыкант перед выходом на сцену. Но сегодня к этому букету примешивался металлический вкус предчувствия беды, горечи, как от привкуса крови на губах после падения. Ребята настраивали инструменты в звенящем, почти осязаемом нервном напряжении. Гром нервно проверял джек, то и дело втыкая и вытыкая кабель, будто пытаясь через это простое действие убедиться, что хоть что-то в этом мире ещё работает исправно. Череп в сотый раз протирал гриф Стратокастера салфеткой, хотя тот и так блестел в свете тусклых ламп, затеняющих их временную гримёрку — бывший кабинет завхоза с отслоившимися обоями и пятном от протёкшей крыши на потолке. В гримёрку вошёл Леонид Провалов. Его лицо, обычно румяное, полное флотского энтузиазма и бодрости, сейчас напоминало посмертную маску из серого, плохо застывшего гипса. Он не шёл — он тащил своё тело, словно оно внезапно стало свинцовым, а каждый шаг давался ему ценой неимоверных усилий. Его взгляд был пустым и уставшим, устремлённым куда-то в пол за ногами, в трещины между каменными плитками. — Всё совсем-совсем херово. Прям вообще, — голос Провалова надломился, превратившись в сиплый, едва различимый шёпот, который всё равно прозвучал оглушительно в тишине комнаты. — Просто смотрите. Тут сложно что-то комментировать. Он медленно, дрожащей рукой протянул ребятам смартфон, как будто передавал раскалённый уголь. На экране, заливая гримёрку холодным мертвенным светом, светился снимок официального документа — свидетельства о смерти Кирилла Смирнова. Его прислала доктор Вера Отвёрткина, которая до последнего боролась за Стича в московской клинике. Отправлено сообщение было полчаса назад, когда все уже были в гримёрке, и Леонид боялся заходить, неся эту весть. — Чего, блядь?! — Череп вцепился в телефон менеджера так, что побелели костяшки его пальцев. Глаза Макса лихорадочно, с ужасом бегали по строчкам, выхватывая обрывки фраз и пытаясь сложить их в какую-то невозможную, нелепую картину. В графе «Причина смерти» значился сухой медицинский приговор: «Закрытый перелом, острый тромбоз магистральных вен...» — и длинный список осложнений на латыни с расшифровками на русском. Но больше всего Макса ударила запись об агональном состоянии: учащённое сердцебиение, судорожные спазмы и, наконец, полная остановка сердца в 16:40. Это было не время — это был приговор. — Что это, сука, за наебалово?! — Макс тряхнул головой, отказываясь принимать реальность и будто пытаясь вытрясти из черепной коробки то, что видел. Голос Череповского сорвался, почти переходя на фальцет, и в нём послышалось детское, беспомощное отчаяние. — Ребят, я ни хуя не понял! Мы же... мы же ждали, что он поправится! Какой, блин, на хрен, тромбоз?! Это ж пиздец! Чтоб парню в двадцать два такую сраку диагностировали… Что мы Юле Соколовой, его девушке, передадим?! Она же ему вчера передачку в больницу собирала, ёбаный налево! Как дяде Диме, его отцу, в глаза смотреть? Чё мы скажем, блядь?! «Дмитрий Александрович, ваш сын, на хер, слёг с тромбозом и скоро сдохнет»? Так, что ли?! Они с тётей Любой это не схавают! Они не поверят в эту херню! Кирюха же, блядь, здоровый, как бык, на каждой репетиции по три часа без передышки стучал, какой ещё, в пизду, тромбоз, я понять не могу?! Кто шарит, объясните, что за херня! Ещё за месяц до гастролей, как помнил Макс, Кирилл на последней общей репетиции к кавер-концерту перед туром играл одну из песен из репертуара Григория Лепса и казался не просто здоровым, а неистребимым воином, вечным двигателем. Оставляя палочку на малом барабане после первого удара для ускорения перехода к следующему, Стич был энергичным, как будто «снял» энергетику сессионного барабанщика Лепса, Дениса Маринкина, со студийной записи. — Пацаны, вы слышите, как звучит? — спросил тогда Стич. — Это ж пиздец как кайфово! Ребята тогда смеялись, потому что кайфом для них было быть частью этого живого организма по имени «Боль поколений». Теперь этот организм был ампутирован, и они истекали кровью прямо здесь, в занюханной гримёрке. — Я сожру эту Отвёрткину! — Пузырь внезапно взорвался, словно перегретый паровой котёл, сдерживающий давление до последнего. Его лицо исказилось от ярости, которая была лишь прикрытием для невыносимой, рвущей внутренности боли, страха и чувства беспомощности. — Я найду её в Москве и лично спрошу, как она это допустила! Сука! Она ж, блядь, клятву Гиппократа давала, мразь! Ну как такое возможно, ёбаный в рот?! Он же такой активный был! С диким, утробным рыком, в котором звучало отчаяние зверя в капкане, Егор пихнул ногой тяжёлый кабинет Marshall с четырьмя двенадцатидюймовыми динамиками. Стек с глухим металлическим грохотом опрокинулся, едва не придавив провода, спутанные в клубок. Звук удара металла об пол прозвучал как выстрел, ознаменовавший начало конца прежней жизни группы, разрушение последних иллюзий о том, что всё как-нибудь само утрясётся. — Бля, Пузырь, пожалуйста, не неси херню, не разобравшись, а! — захлёбываясь слезами, перехватил клавишника за плечи Гром и легонько потряс его, пытаясь вернуть в реальность. — Верка не виновата, я её знаю. Она, еби его мать, профессионал. Она бы никогда не допустила смерти пациента, так что не надо вешать всех собак на неё. Просто вот… Сука, это явно знак какой-то… Вот смотри, Егор, то, что навешали на Кирюху, нельзя было вылечить комплексно. Это системный сбой организма. Тромб — это, на хуй, леталка сразу! Это я от батька знаю, он оперировал тромбозников. Может, знаешь, Олег Витальевич Громов. В клиническом центре имени Рошаля в Красногорске работает. Он такого пиздеца за добрых лет пятнадцать навидался, что ужас, но он привык уже. Илья поднял глаза к засиженному мухами, пожелтевшему потолку и зарыдал в голос, не стесняясь своей слабости и выпуская наружу всю накопленную боль. Слёзы текли по его щекам, смешиваясь с потом и пылью. — Кирюха, ты был нам как родной! Мы тебя любили! Спасибо за всё, брат! Пузырь, обессилев от вспышки ярости, скрипнул стульчиком, сел за синтезатор и коснулся клавиш. Из-под его пальцев потекла меланхоличная, тягучая мелодия, в которой слышался стук капель дождя по жестяной крыше и тиканье метронома, отсчитывающего последние секунды. Это была импровизация на тему их старой, никогда не записанной инструментальной вещи «Осенний марш». — Я навсегда запомню его брейки… — прошептал Егор, не поднимая головы, с трудом выдавливая из себя слова. — Каждый его флэм по малому барабану, каждый удар в бочку, хэт, крэши и райд, каждую сбивку на верхних и средних томах... Его драйв — это уже часть моей ДНК. Я теперь буду слышать его ритм в каждом своём аккорде. Будто он там, за моим левым плечом, кивает и говорит: «Давай, Егор, по-нашему, по-драйвовому». — Спасибо, Стич. Ты был лучшим… — Череп первым взял себя в руки, вытирая лицо рукавом кофты. — Ладно, ребят, хватит щёки солью окроплять. Собрались, встали и потопали. Люди, бля, нас послушать уже жаждут. Все плэйбэки на флешке. Лёнь, звукарю отдай, он знает, что делать. Я Майка знаю, он шарит, не запорет. Выходим и играем. Играем так, чтоб он там, на небесах, услышал и сказал: «Вот это по-нашему, пацаны!».

***

Сет-лист в тот вечер был особенным. Когда зазвучали первые такты одной из песен, зал, забитый до отказа жителями Кайташа и приезжими, замер. «Боль поколений» играла так, будто это был их последний день на земле. Пустое место за винтажной барабанной установкой, подсвеченное одиноким прожектором, создавало жуткую, но величественную атмосферу. Каждому казалось, что там, в тени двух крэш-тарелок Sabian, всё ещё мелькают призрачные руки Стича, отбивающие знакомый ритм, а в воздухе витает эхо его последнего брейка. Зрители плакали, не скрывая лиц. Не было того привычного отрыва, не было прыжков и танцев. Все стояли молча и слушали музыку, которая была чем-то большим, чем просто музыка. Группа не просто исполняла песни — музыканты совершали обряд изгнания собственной боли, провожали того, кого уже было не вернуть. Концерт превратился в мощнейший трибьют, где каждая нота была пропитана памятью о Стиче. Люди уходили из зала в молчании, чувствуя, что прикоснулись к чему-то вечному и страшному одновременно, к сырой правде жизни и смерти. После концерта в раздевалке царила тяжёлая, «свинцовая» тишина, сменяющаяся вспышками эйфории от того, что музыканты выстояли, не сломались, провели этот адский мост между горем и сценой. — Какого ж крутого грувчанского Пузырь на перкуссии выдал в «Песне иностранца»! — восхищённо улыбнулся Череп, осторожно засовывая Стратокастер в чехол. — Хватило ж яиц маракасы достать и тимбалы на синтезаторе так накрутить! Это было... прям по-настоящему. Наш цикл «Вечная этника» сегодня ожил. Какая-то магия! — Ваши песни надо показать каким-нибудь крупным продюсерам! — заговорил раскрасневшийся от успеха Провалов, подходя к ребятам. В его глазах горел огонёк менеджера, который увидел не трагедию, а потенциал, и тут же ухватился за него, как за соломинку. — Это же уровень! Вы должны крутиться по всем радиостанциям страны! С таким материалом, с такой историей... — Пошли продюсеры на хуй! Вот в рот я их ебал! — мгновенно окрысившись, отрезал Гром, услышав слова Провалова. Его усталое лицо исказила гримаса отвращения. — А потом переворачивал и ебал уже в жопу! Только и думают, что о коммерции и форматах. «Слишком длинное вступление», «слишком грустный текст», «неформатный звук», «никому в 2022 году в хер не упёрся винтаж»… Тьфу, бля! Пидорасы вонючие, а не продюсеры! Я никогда не отдам продакшн жадным до бабла ублюдкам! Мы делаем музыку для людей, Лёня, а не для корпоративных крыс! Насколько ж скучно будет, если мы начнём вписывать свою душу в стандарты и шаблоны! Всё равно мы выше, чем этот сраный попсовый радио-мусор, там всякие Ларисы Долины с Валериями. Анька, сидевшая в углу и бережно протиравшая флейту, подняла голову. Её лицо было бледным от усталости, но глаза горели твёрдым, решительным огнём. — Гром прав. Музыка не должна быть «удобной». Мы играем для тех, кто ищет искренность. Если мы начнём подстраиваться под чарты и вкусы быдла, мы потеряем право называться «Болью поколений». Мы станем просто очередным шумом. Так что в пизду эту ротацию по радио. Пусть слушают те, кому нужно, а кому не нужно — ну, дай Бог здоровья. Пузырь кивнул, соглашаясь с гитаристкой, и прислонился к синтезатору: — Согласен. Это как рецепт фирменного блюда. Если ты начнёшь добавлять в него всякие модные приправы, потеряешь саму суть. А суть нашего стиля — это чистота, боль и искренность, причём без концентратов и разбавки. Как сегодня. Я ебал разбавлять это. — И к тому же, если мы начнём влезать в форматные рамки, потеряем свою уникальность, — добавил Череп, задумчиво массируя подбородок. — Не стоит забывать, что нас и так знают и уважают за то, что мы делаем, за то, что мы настоящие. Пусть наша группа не станет ещё одной частью коммерческой помойки. И срал я на деньги и прочее, я в музыку не ради бабла пришёл. Я пришёл, сука, делиться этой самой музыкой. А деньги и у шлюх есть за отсос. Пока Череп и Провалов, усевшись за небольшой столик, сосредоточенно составляли ответное письмо для Веры Отвёрткиной в качестве попытки закрыть гештальт и не дать злости поглотить их с потрохами, как удав заглатывает свою жертву, Анька и Гром вышли на улицу. Кайташ дышал ночной прохладой после духоты зала и гримёрки. Гром, на удивление, зачем-то прихватил с собой балалайку, которую он теперь считал своим «секретным оружием». — Ань, помнишь вот эту фигню, которую я тебе пел, когда мы только-только подружились? Это, видимо, про нас с тобой, — сказал Гром, присев на край бетонного парапета, холод которого чувствовался через ткань джинсов. — Как же она… Там в ми мажоре, весёлый прог-рок такой. Во. И Илья начал наигрывать аккорды своей любимой Yellow River группы Christie, после чего запел своим бархатным голосом, в котором теперь звучала не только нежность, но и глубокая усталость: В омуте моей памяти Только двое нас — я и ты! Я купаюсь в твоей любви, как В жёлтой речке! Как на плёнке замедленной, Время тянется медленно, И течёт наша жизнь, как исток Жёлтой речки. У жёлтой речки, у жёлтой речки Лишь мы с тобой, и никто другой! В жёлтой речке, в жёлтой речке Купаем мы нашу с тобой любовь! Без слёз, без сожалений, без ссор с тобой живём, И нам так хорошо, когда мы с тобой вдвоём У жёлтой речки! Анька слушала, затаив дыхание. В тусклом свете фонаря её лицо казалось фарфоровым, хрупким и невероятно красивым. В её глазах стояли слёзы, но это были уже не слёзы горя, а что-то другое — признательность, тепло, растроганность. — Мне никто и никогда так душевно не пел, Илюш! — улыбнувшись, прошептала гитаристка, когда стих последний аккорд. — Просто никто! Даже… — Даже твой этот... Андрюха Пяткин? — прищурившись, спросил Гром. Имя бывшего парня Лебедевой всегда действовало на него как красная тряпка на быка, пробуждая глухую, иррациональную ревность и желание защитить подругу. — Тот самый долбоёб, на которого ты мне постоянно жаловалась? Который хамил, мутил воду и вёл себя как последний ушлёпок? — Да ебала я в рот и его, и таких, как он! — внезапно сорвалась Лебедева. В её голосе прорезалась такая ярость, какой Гром не ожидал и которая, видимо, долго копилась. — Мудила, блядь, а не парень. Столько нервов мне вымотал… Ему, ты знаешь, лишь бы только потрахаться, а на высокие чувства он не способен. Из-за его зацикленности на сексе, благодаря которой мы трахались по три, а то и по четыре раза в неделю подряд, я его и возненавидела. Для него я была просто удобным телом. Ненавижу таких трахальщиков, ты же знаешь. Тут, словно по закону подлости, в кармане брюк Аньки зазвонил телефон. Она достала и разблокировала аппарат. На его экране в темноте, которую освещали лишь ряды фонарей, высветилось: «Пяткин Придурок». — Сука, блядь... Только вспомнили этот кусок говна озабоченный, и тут он всплыл! — разозлилась Анька, сдвигая брови при взгляде на экран. — Я очень не хочу с ним разговаривать. Меня от одного только его имени трясёт. Заебал в доску и в прямом, и в фигуральном смысле. Спаси, Илюш… — Спокуха, Ань. Дай сюда, ща поговорим, — Илья решительно принял у подруги телефон, нажал на «принять» и включил громкую связь. — Комиссар Каттани у аппарата, на хуй! Либо пиздите, либо молчите, пока вам официально не разрешат говорить. — Анька? — раздался неуверенный, гнусавый голос Пяткина на том конце провода. — Это ты? Кто это? — Нет, уёбок, — оборвал бывшего своей подруги Илья, буквально выплёвывая каждое слово и выпуская на него всю накопленную за вечер злость и боль. — Это Илья, её друг и басист рок-группы, в которой она играет. А также её, на хуй, доверенное лицо, блядь, которое сломает тебе твой противный свинячий ебальник, если ты ещё раз наберёшь этот номер. Тебе хер ли нужно, трахальщик с трёхсантиметровой пиписькой? — Извиниться перед своей принцессой хочу, — флегматично промямлил Пяткин с раздражающей самоуверенностью в голосе, которую Гром уловил сразу. — Это с хера ли она твоя, мудила? — продолжил наезд уже начинающий заметно закипать Илья. — Вы расстались, потому что ты вёл себя как настоящий козёл! Забыл, что ли, как она из-за тебя рыдала сутками? Или память, блядь, как у рыбки из мультика «В поисках Немо», вырубается, когда тебе надо?! — Ты о чём, друг? — не понял Пяткин, чем ещё больше взбесил Илью из-за своей тупой наигранности. — Желторотик ипинбасский тебе друг, понял, нет? — продолжал прессовать Андрея Гром. — Анька счастлива без тебя, ты ей на хуй не нужен. Ты — её прошлое, причём самое дерьмовое. — В смысле? — В хуисле! — взревел Гром, и его голос, сорвавшийся на крик, эхом отозвался в тихом переулке. — Ты, полупокер ёбаный, даже не осознаёшь, что просрал замечательного человека, которого ни в хер не ставил, пиздил и оскорблял! У Ани из-за тебя душевная травма, хуесосина! Ты думаешь, она тебя не забыла? Она тебя, блядь, вырвала с корнем и сожгла, пепел развеяла! Понял? — Но... но... — стал заикаться Пяткин, теряя уверенность. — Говно! — ответил в рифму Гром. — Отстань от Аньки, она не желает тебя знать, слышать и видеть в Москве. У неё музыкальная карьера, у неё друзья, новая жизнь. У Ани всё прекрасно, мудель. Она счастлива без твоего говна. Понял, блядь? Или повторить? — Что я могу сделать, чтобы Аня меня простила? — жалобно, по-детски спросил Пяткин. — На хуй сходить! — резко, как удар под дых, крикнула Анька в трубку, не выдержав и отдав предпочтение тому, чтобы не высказывать всё, что думает о бывшем. Гром сбросил звонок и тут же занёс номер в чёрный список, что делал с таким чувством удовлетворения, будто был сапёром, который обезвредил взрывпакет C4, угрожавший самому дорогому, что у него было. — Хуила, блядь... — сжимая кулаки, проворчал Гром, которого не покидало ощущение адреналина в крови и странной, победной пустоты после схватки. — Не дай Бог, увижу его в Москве — сто процентов, на хрен, ебало сломаю! Ублюдок, блядь, смеет ещё мою Аню доёбывать мне тут! Он же, ёпта, не понял ещё ничего! — Илюш, спасибо тебе. Ты мой герой, — обняла закипевшего басиста Анька, прижимаясь к нему всем телом и ощущая, как бьётся его сердце. — Настоящий. — Я ж не просто так, я ж любя, — ответил своей ставшей уже фирменной фразой Илья, на этот раз без тени иронии, и от этой простоты и искренности у Аньки снова сладко сжалось сердце. Он нежно, почти несмело поцеловал гитаристку в макушку, чего сам не ожидал от себя в этот момент, и они направились к гастрольному авто, оставляя позади здание ДК, из которого ещё доносился гул расходящейся толпы и грохот убираемого оборудования. — Прокатимся ещё, как вчера? — предложил Илья, заглядывая Аньке в глаза в свете фар. — Просто так. Без цели. — Давай. Я хочу посмотреть на город в деталях, потому что прошлые разы, когда мы тут были, я не помню. Помню только дорогу, сцену и гримёрку. Хочу увидеть его ночное лицо. Гром и Анька уехали кататься, растворяясь в ночи, а Череп и Провалов в гримёрке наконец составили ответ Отвёрткиной. Гитарист и менеджер весьма эмоционально писали, пытаясь в строгих рамках благодарности уместить всю бурю чувств: «Дорогая Вера, спасибо Вам за то, что Вы хотя бы попытались сохранить нашему барабанщику и дорогому другу и соратнику, Кириллу «Стичу» Смирнову, жизнь. Несмотря на то, что Вы не смогли ничего сделать, чтобы Кирилл жил, мы Вам безмерно благодарны. Вы обеспечивали ему невероятно качественное лечение, и в его смерти прямо на койке нет Вашей вины. Желаем Вам всего только самого хорошего. Обязательно приходите на наши концерты и творческие вечера. Будем рады видеть Вас и, возможно, ваших коллег, которые любят наши песни. Максим Степанович Череповский, он же «Череп», Леонид Сергеевич Провалов и вся группа «Боль поколений».» Когда Макс и Провалов отправили письмо, им как будто полегчало. Череп почувствовал, как с его груди сползла невидимая тяжёлая плита, которую он нёс с момента получения новости от Лиса. Это был не конец боли, а скорее какой-то важный этап её принятия, точка, поставленная в диалоге со смертью. — Ебать, от сердца отлегло! — провозгласил он, схватив Анькин Jackson с двумя активными хамбакерами, который она всегда разрешала ему брать, и начав наигрывать тему из «Гавайев 5.0» в своей нестандартной, усложнённой интерпретации. — Не говори, Макс, как камень с души упал, — поддержал Провалов, утирая пот со лба. — Теперь хоть какое-то завершение. Не висит в воздухе этот неотправленный ответ. Может, и ей станет чуть легче, прочитает. — А где там наши голубки, бля? — заржал Пузырь, выглядывая в грязное окно гримёрки. В его голосе снова появились привычные подтрунивающие нотки — признак того, что он потихоньку возвращается к своему обычному, защитному состоянию шута. — Уже час прошёл. Не свалились ли в какую канаву от переизбытка чувств? — Сука, Егор, хватит! — взвился Череп, дёрнув не ту струну и шутливо тряхнув волосами. — Завидуй молча, Бармалей. Им хорошо вместе, и это единственное светлое пятно во всём этом пиздеце. А ты со своими подъёбками только всё портишь. У тебя самого-то, блин, когда романтика была в последний раз? В детском саду? В третьем или четвёртом классе, Казанова? Или с Настькой твоей, наверно, год назад, до того, как мы в Москву уехали из Новосиба? — Ну хорош, хорош сраться, парни! — разнял уже собравшихся подраться, но уже скорее по-дружески, музыкантов Провалов, разведя их в разные стороны, как рефери на ринге. — Пусть Аня и Илья проведут время вместе, если им нравится компания друг друга. Пускай отдыхают. Они это заслужили. Все мы сегодня заслужили просто минуту тишины и покоя без драм.

***

Гром и Анька припарковали машину на пустынной площади маршала Топталова. В ночном свете редких фонарей и мигающих неоновых вывесок Кайташ казался почти красивым, и его привычная, унылая серость была скрыта мягкими, обнимающими тенями, синим бархатом ночного неба. — Красотень! — изумлённо поглядывал по сторонам Гром. — Прям подарок судьбы. Ох, не зря ж мы в Безбашмак который год катаемся! Тут воздух другой. Не московский, не пыльный. Чистый, пахнет… свободой, что ли. Или просто далью. Он полез в бардачок, пошарил там среди обрывков карт и чеков и достал оттуда коробку конфет в виде сердца, обёрнутую в целлофан. — Ань, это тебе, — Гром протянул коробку гитаристке, немного смущённо отводя глаза, будто делал что-то запретное. — Расценивай это так, как тебе подсказывает сердце. Никакого подтекста, просто вот… захотелось, и вот. Твои любимые, между прочим. «Мишка на севере». Помнишь, ты как-то сказала, что они напоминают тебе детство. — Ого... — опешила Анька, уставшие и грустные глаза которой светились в темноте, как два белых озера, отражавших луну. Она аккуратно распаковала коробку и надкусила белую кокосовую конфету. — Это неожиданно, Илюш. Но... очень приятно и мило. По-настоящему — Ты же знаешь, я всегда стараюсь быть с тобой искренним, Ань, — ответил Гром, чувствуя, как тепло заполняет его сердце. — Ты и так много значишь для меня. Просто хотел, чтобы ты знала это. Вот даже в свете того, что я тебя только-только оборонил от Пяткина ебаного, да и в целом. Ты лучшая девчонка из тех, кого я знал. Печать-подпись. — Я уже говорила, но повторюсь: ты такой романтик, оказывается... — улыбнулась Анька, доедая конфету. — Фигнища какая! — засмеялся Гром, скрывая своё смущение под маской бравады. — Вовсе не романтик, а просто искренний парень. Я в романтику не особо верю, Ань. Просто мне, как плоду любви хирургов, как-то чужды дела сердечные. У нас в семье всё рационально: пульс, давление, диагноз. А тут... конфетки. Так, мелочь какая-то, как свистулька у клоуна. Они взялись за руки и ещё немного походили по спящей площади, затем сели на холодную скамейку. Гром, воодушевлённый моментом и желанием отвлечься от тяжёлых мыслей, заговорил: — Ань, я тут подумал... Если мы будем экспериментировать с имиджем и песнями, представь резонанс! У меня вот одногруппница, Сашка Плотникова, тащится по поп-музыке восьмидесятых, допустим. Прикинь, увидит нас как-нибудь по телеку, мы такие в соответствующих попсовикам костюмах облегающих, и Лёнька нас объявляет, типа, молодая перспективная группа «Боль Пэ». Прикольно же! Он заржал, и его смех впервые за этот день прозвучал по-настоящему свободно. — Типа, как Boney M? — развеселилась Анька. — Ну, типа того. И вся практически музыка на синте могла бы быть написана. Типа, драм-машина, всякие брассы, гитарки, прочая штуковня. И текст какой-нибудь развесёлый, как у них же, вот типа такого... Илья запел на мелодию Brown Girl In The Ring, изображая танец: — Рыжая девочка, шалала-шала! Рыжая девочка, шалала-шалала! Рыжая девочка, шалала-шала! Губы, как леденец, на вкус! Динь-динь! Отсмеявшись над придумкой, Гром произнёс: — Вот что-то такое. Конечно, мы будем выглядеть как сраная кавер-группа, но кам он, кого ебёт в попсе, кавер или не кавер? Главное — кайф и драйв. — И то правда. Хоть сэмплы тырь, хоть аранжи кусками и чуть-чуть меняй — по башке не дадут, — ответила Анька, всё ещё улыбаясь. — Хотя за плагиат всё же могут. — Ага, бабки за право юзать сэмпл всё-таки отваливать придётся, — продолжил Илья, уже думая вслух. — Вот Мадонна в своей песне Hung Up использовала сэмпл из Gimme Gimme Gimme группы ABBA, так она за него где-то 800 тысяч вечнозелёных отвалила. А мы можем просто ремейки делать или что-то писать в духе. Своё, но с оглядкой на то, что вдохновляет. Они продолжали обсуждать свои идеи, постепенно переходя к другим темам и смеясь. Их разговор о будущем был полон надежды и вдохновения, несмотря на недавние трагические события. Вечерняя прогулка и разговоры оказались не только приятным времяпрепровождением, но и катализатором для новых идей и планов, которые они надеялись реализовать в будущем. Когда темнота начала окутывать площадь, Гром и Анька решили вернуться к автомобилю. Они вновь сели в машину, Илья включил музыку — на этот раз что-то тихое, акустическое, — и они продолжили своё медленное, бесцельное путешествие по спящим улицам Кайташа, полные странного, хрупкого оптимизма и молчаливого стремления держаться вместе, чтобы не сломаться в одиночку.