Музыка навека

В московской больнице номер 2450 воздух был пропитан запахом хлорки, кварца и того специфического казённого уныния, которое не в силах разогнать даже самый яркий солнечный свет, пробивающийся сквозь немытые, засиженные мухами окна. Этот запах въедался в поры, в одежду, в саму душу, напоминая каждому: здесь ты не человек, ты — история болезни, набор показателей и цифра в отчёте. Это был запах системы, бездушной и неумолимой, перемалывающей судьбы в прах статистики. Доктор Вера Отвёрткина сидела в своем кабинете, в сотый раз перечитывая письмо от Провалова и Черепа. Экран смартфона бликовал в тусклом свете лампы дневного света, но слова, полные боли, достоинства и прощения, врезались в память намертво, жгли изнутри, как щёлочь. Они словно были написаны кровью, а не чернилами. Слова благодарности от ребят из «Боли поколений» жгли ей сердце сильнее любого антисептика. Они писали так искренне, так по-настоящему, прощаясь с другом, которого она, судя по направленным им документам, «убила». Она видела их лица на фото в соцсетях группы — улыбающиеся, дерзкие, полные жизни на сцене разных ДК, клубов и концертных залов, а теперь раздавленные нелепой ошибкой. Вера чувствовала себя палачом, который по ошибке казнил не того и теперь вынужден слушать благодарность от семьи невинного. Ей хотелось кричать, рвать на себе волосы, но она могла только сидеть и чувствовать, как каждая строчка письма впивается в её совесть острыми, отравленными шипами, оставляя незаживающие раны. Вера вспомнила тот безумный, кошмарный день, когда она совершила роковую ошибку. Это был день, похожий на адскую карусель. Коридоры больницы были до отказа забиты больными, слёгшими с новой волной коронавируса, в регистратуре стоял дикий, животный ор, медсёстры бегали как угорелые, а кислородные аппараты гудели, словно умирающие шмели. Игорь Степанович Дубровин, заведующий отделением, красный, как переспелый помидор, тряс перед носом Веры кипой бумаг, как флагом капитуляции её здравого смысла перед безумием системы. — Смирнова в морг, Отвёрткина! Живо! У меня комиссия через час, статистика должна быть чистой, как слеза младенца! — верещал он фальцетом, в котором дрожала истерика и липкий, животный страх за своё кресло, за насиженное место под корпоративной лампой. — Но я не успела сверить данные, Игорь Степанович… — пыталась возразить Вера, чувствуя, как подкатывает тошнота от усталости. Она не спала вторые сутки. Веки слипались, а мысли путались, как старые наушники в кармане. — Мы только что получили анализы, нужно перепроверить, там два пациента с одной фамилией… — Оформляй, дура! — заорал Дубровин, брызгая слюной. Его глаза за очками были круглыми, безумными. — Быстрее, у меня кресло под жопой горит! Мне не нужны твои «но»! Ты что, на пенсию хочешь раньше срока? Оформляй и подписывай! Не думай, просто делай! Вера подписала лист. Рука дрожала. Она даже не посмотрела на дату рождения. Просто поставила подпись — последнюю подпись в жизни Кирилла Смирнова, которую он, к счастью, ещё не прожил. — Вер? — в кабинет заглянула ассистентка Вика Киселёва. Вид у неё был такой, будто она только что увидела привидение в регистратуре или конверт с собственной похоронкой. Её лицо было пепельно-серым, а руки мелко дрожали, задевая дверной косяк, словно она уже не контролировала своё тело. — Тут это... Нам Дубровин пытается намекнуть, что мы пациента перепутали. — Перепутали? — Вера медленно подняла глаза, в которых ещё блестели слёзы стыда и бессилия от прочтения письма. — В смысле? У нас сколько Кириллов Смирновых лежит вообще? Игорь Степанович ничего тебе не говорил изначально? Я вот ничего не помню. Только разве что его вечный ор, блядь, и требования показателей. «Отвёрткина, цифры! Отвёрткина, отчётность! Отвёрткина, подпись!». А до людей ему дела нет. Вика судорожно сжимала в руках две папки историй болезни, словно щит от неминуемого гнева или последний кусок спасательного круга в бушующем море. Бумага хрустела под её пальцами. — Тот Смирнов, который музыкант, родился тринадцатого августа двухтысячного, — затараторила она, срываясь на ультразвуковой фальцет от ужаса. Листая страницы историй, она как будто пыталась привести всё в порядок. — Смирнов Кирилл Дмитриевич. Диагноз: сложный закрытый перелом бедренной кости со смещением, посттравматический отёк. Состояние… как будто тяжёлое, но стабильное. А тот, который с тромбозом коньки откинул в 16:40 — Смирнов Кирилл Викторович, пятьдесят седьмого года рождения, хроническая сердечная недостаточность, острый тромбоз. Их в приёмном покое из-за фамилий в одну стопку кинули, а Дубровин, сука такая, рявкнул: «Смирнова в морг, Отвёрткина, оформляй! Быстрее, дура, у меня статистика горит! Нам же пиздец, если не оформим вовремя!». Мы выдали свидетельство на музыканта, а в морг уехал дед, блядь, который и так был на грани, ёбаный в рот! А бумаги… просто пошли не по тем адресам, сука! Веру взяло такое холодное, белое и беззвучное зло, что в ушах зашумело, как на рок-концерте возле звуковых порталов, и мир на секунду поплыл. Кровь прилила к лицу, пульсируя в висках тяжёлым, агрессивным басом, заглушающим все другие звуки. Она вдруг представила, как Череп, Гром, Анька и Пузырь плачут над фальшивым некрологом в гримёрке после концерта, как они там, в Кайташе, рвут жилы на концерте в честь призрака, отдавая последние силы пустоте. — ДУБРОВИН, СУКА! — завопила она, одним резким, неконтролируемым движением спихивая со стола огромную синюю папку с годовыми отчётами. Бумаги, графики, сводки разлетелись по полу белыми испуганными птицами, шурша в наступившей внезапно мёртвой тишине коридора. — ДУБРОВИН, МРАЗОТА! ТВАРЬ КАБИНЕТНАЯ! В её глазах горел огонь какой-то ледяной, кристальной ненависти к заведующему отделением, которой раньше не было, потому что предыдущим этапом была усталая неприязнь. Она представила, через какой ад прошли ребята в Кайташе, читая ту липовую, пахнущую смертью бумажку, представила Юлю, девушку Стича, которая, возможно, уже подбирала чёрное платье и заказывала венок, захлёбываясь от рыданий после новости. Затем Вера представила родителей Кирилла, Дмитрия Александровича и Тамару Львовну, и её затошнило. — Верунчик, ты чего? Успокойся! — испуганно прошептала потрясённая Вика, пятясь к двери и вжимаясь в стену, будто пытаясь стать её частью. — Сука, я убью этого сраного Дубровина! — трясясь от ярости и сжимая кулаки до хруста и белизны в костяшках, продолжала кричать Отвёрткина. — Как вообще можно было проебаться с историями болезни и не понять, что умер не тот пациент, что сдох, блядь, уже и так на ладан дышавший дед с тромбозом, а не молодой парень с переломом, который, сука, после падения случился, когда его преподавательница на лестнице пихнула в вузовской толкотне?! Я уволюсь к херам собачьим, пусть этот кабинетный червь ёбаный себе катетер или капельницу целиком между булок засунет и радуется отчётности! Я не могу больше! Я не могу это носить в себе! Вера расстегнула и сбросила белый халат — символ её когда-то любимого, святого призвания, который сейчас казался ей грязным, запятнанным кровью, ложью и равнодушием саваном. Под ним была строгая белая водолазка, подчёркивающая её хрупкость и в то же время стальную решимость. Она пнула металлический стенд с капельницей. Тот с лязгом и звоном стекла полетел в стену, оставив вмятину в штукатурке. Затем Отвёрткина наотмашь ударила кулаком демонстрационный скелет, и пластиковый «друг» отделения с гордым именем Георгий с глухим, сухим стуком развалился, рассыпав кости по линолеуму, как будто символизируя распад всей этой больничной машины безумия. В этот момент дверь открылась, и в кабинет, опираясь на костыль, вошел Кирилл «Стич» Смирнов. Он выглядел бледным, с лёгкой синевой под глазами от больничного режима и недосыпа, но уже вполне живым, как типичный рокер, переживший лёгкий апокалипсис и пару бессонных ночей. На нём была не больничная рубашка, а его собственная, мятая футболка с логотипом «Led Zeppelin». Увидев погром, он замер на пороге, широко раскрыв глаза. — Виктория Васильевна, добрый... — Стич осёкся, и его взгляд скользнул с разбросанных бумаг на развалившийся скелет, а затем на Веру, стоящую посреди хаоса с бледным, искажённым яростью лицом. — Вера Андреевна, вы чего? Решили рок-н-ролльный дестрой устроить прямо тут? Где телевизор, который надо выкинуть на тачку местного авторитета? Ну а чё, я рок-звезда, идите на, как Нойз завещал! «Устрой дестрой, порядок — это отстой! Круши, ломай, тряси башкою пустой!». Ну, вы поняли. — Здравствуйте, Кирилл Дмитриевич, — проговорила Вера, тяжело дыша и пытаясь унять дрожь в руках, которая теперь была от злости и от стыда одновременно. — Вы уже соскучились по своим друзьям из группы? — А то. Я с момента, как слёг, уже от барабанов отвык. Пальцы так и чешутся взять палочки и бахнуть какой-нибудь брейк. Так хочется к ребятам. Они уже, видимо, концерт в Кайташе отыграли... — произнёс погрустневший Стич, серьёзными глазами глядя в окно на серую, безучастную Москву. — Кстати, можно на «ты». Мы же тут вроде как на передовой были, в одном, ёбаный карнавал, окопе. Вывезли, как ослы вьючные, блин. — Тут такая ситуация, Кирюш… — виновато сказала Отвёрткина, опустив голову, не в силах смотреть музыканту в глаза. — Из-за путаницы с историями, которую устроил наш заведующий отделением, ребята думают, что ты умер. Я им случайно послала свидетельство о смерти, где данные другого человека, но без даты рождения… Другого Смирнова. Тот Смирнов умер, а зав наш даже не разобрался ни хрена ни в чём, просто заорал фальцетом в манере Витаса, мол, оформляй мертвеца. И я, короче, ни пизды не проверила. Закрутил меня этот Дубровин совсем… Прости, милый. — Ебать-копать! — выругался Стич от неожиданности. Его лицо, только что расслабленное, мгновенно стало багровым от нахлынувшего гнева. На секунду почувствовав облегчение в ноге, он отбросил костыль к кушетке. — Как это, блядь, вообще так получилось? Подайте мне вашего завотделением, я его порву на белорусский флаг! Верка, ё-моё! Ты что, позволишь этому упырю всё так оставить и делать вид, что ничего не произошло?! Мои пацаны… Анька… Лёня, Лёха Лис, Дима Скелет… Они же… Он не договорил, представив лица товарищей. Его собственная боль от перелома мгновенно отошла на второй план перед лицом этой чудовищной, абсурдной несправедливости. — Вера, Вика! Ёбаный в рот, вы где? — раздался где-то в коридоре грубый, властный, хамоватый мужской голос. Это был недовольный и раздражённый голос Игоря Степановича Дубровина. — Вот и Дубровин... — испуганно прошептала Вика, инстинктивно сделав шаг назад. Игорь Степанович вошёл в кабинет с видом барина, проверяющего свои владения, но, увидев разгром, живого и злого Смирнова, а также сброшенный на пол халат, слегка притормозил, поправляя очки. Его лицо выражало сначала недоумение, затем раздражение, а потом — едва уловимую, быструю, как молния, панику. — Извините, — холодно, отстранённо бросил он, пытаясь взять ситуацию под контроль. — Что здесь происходит? Кирилл Дмитриевич, я рад, что вы на ногах. А вы, Отвёрткина, объясните этот беспорядок. — «Извините»? — взвилась Вика, найдя в себе смелость от ярости за Веру. — «Извините», блядь?! И это всё, что вы можете сказать после того, как документально, сука, похоронили живого молодого барабанщика рок-группы?! Я вас сейчас так извиню, что мать родная не узнает! — Я сам, видимо, что-то недосмотрел, — начал оправдываться Дубровин, пытаясь сохранить лицо, но его голос выдавал трусость и желание поскорее свалить вину. Он начал пятиться к двери, как краб. — Вижу, Кирилл Дмитриевич идёт на поправку... Обстановка была напряжённая, персонал перегружен… — Заткнись, уёбок ссаный! — Стич шагнул к Игорю Степановичу, сокращая дистанцию до критической и почти касаясь лицом его очков. — Недосмотрел, блядь! Ты, сука блядская, не просто недосмотрел! Ты, мразь тупая и трусливая, сам о том не зная, сделал то, что ударило по моим друзьям, моим родакам, моей группе и преподам в вузе! Они схавали твою «ошибку» и теперь верят в то, что меня нет, и наверняка грустят! Мои друзья по группе сейчас там справляют поминки, поют панихиду по живому человеку, ёбаный насос! Ты хоть понимаешь, что такое «Боль поколений»? Это не просто название, это то, что ты сейчас устроил своим дебилизмом! Я не могу поверить в то, что в МЕДИЦИНЕ, блядь, где люди доверяют жизни, себе позволяют такое предательство из-за сраной отчётности... — Кирилл Дмитриевич, я могу всё объяснить, мы всё исправим... — стал мяться Игорь Степанович, покрываясь мелкими каплями пота. Стич начал терять последние остатки терпения. Он больше не кричал. Он говорил тихо, но так, что каждое слово било, как молоток по наковальне: — Мне на хуй не упали твои объяснения, урод! И без них всё понятно. Ты, выблядок, просто завидуешь тому, что не умеешь играть на барабанах и вообще на инструментах, а вместо нормальной работы просиживаешь жопу в этой ебучей больнице, поэтому позволил себе этот жалкий подлог! По-другому эту хуйню я не могу объяснить. Ты не врач. Ты — бюрократ с понтами. И твоя бумажка чуть не убила не меня — моих близких. — Как смело... — восхищённо прошептала Вика, глядя на барабанщика со слезами на глазах. Вера, всё ещё дрожащая, но уже не от ярости, а от освобождения, обратилась к Дубровину, и её голос звучал холодно и твёрдо, как скальпель: — Ты, сука, всё испортил. Не только жизнь пациента, но и жизнь тех, кто его любил. Это недопустимо, и я не позволю этому так и остаться. Я буду бороться за то, чтобы этот случай не остался без последствий. Для тебя. Для системы. Я не хочу больше быть её винтиком. — Я всё исправлю, официально всё опровергнем, — слабо произнёс Дубровин, осознавая всю серьезность положения и то, что почва уходит у него из-под ног. — Верка, не верь этой мрази! — крикнула подслушавшая разговор интерн Валентина Белобородова, из интереса и тревоги заглянувшая в кабинет и застрявшая в дверном проёме. — Он мне говорил, что поможет освоиться в первые дни, а ни хера не помог! Только кофе заставлял носить и отчёты блядские заставлял писать, пока сам в соцсетях сидел! Так и тебя обманывает! — Оба-на, Валя, а я тебя помню, — сказал Стич, на мгновение отрываясь от Дубровина. — Ты ко мне заходила и апельсины приносила. Спасибо за них, кстати. — Да, Кирилл, это была я, — кивнула Белобородова. — Я не могла оставить вас... тебя... не знаю, как лучше обращаться... так просто. — Да на «ты» обращайся, чё ты как не своя? — усмехнулся Стич, и в его улыбке на секунду мелькнула его старая, привычная версия. — Друзья, блин, моих друзей — мои друзья, ю ноу. И враги моих врагов — тоже мои друзья, получается. — Короче, Валь, давай так, — обратилась к Белобородовой Вера, уже принимая решение. — Иди к Гаврилову, начальнику лечебного корпуса. Пиши служебную записку, жалобу на некомпетентность и халатность Дубровина. Юрий Максимович его уроет, это я гарантирую. Он такое дерьмо не любит. — Да, без проблем, — сказала Валя, загораясь идеей справедливости. — Я прямо сейчас этим займусь. И свидетелей соберу. Перед уходом она злобно, с отвращением зыркнула на Дубровина и сказала, картинно выпрямившись: — Чтоб у тебя хуй во лбу вырос и постоянно ссал тебе в рот, козлина очкастая! Чтоб тебе во сне этот скелет каждый день снился! Игорь Степанович от удивления и унижения только заморгал, а Валя, вдруг смутившись, быстро и неловко обняла Стича, что заставило его улыбнуться, и вышла из кабинета, полная решимости. Вера и Вика, не сговариваясь, сели за стол. Вера достала два листа формата A4, и они, в полной тишине, нарушаемой только скрипом её пера, написали заявления об увольнении «по собственному желанию». Затем они всунули их в дрожащие руки Дубровину. На больничном листе Стича Вера уверенно поставила последние штампы и свою подпись — финальный аккорд её работы здесь. — Короче, блядь, ты, очкарик ебучий... — тихо, но очень чётко произнёс Стич, снова ткнув Дубровина пальцем в грудь, уже не в гневе, а в холодном презрении. — Ты, причём ТОЛЬКО ТЫ, виноват не только в косяке Веры, но ещё и в том, что Вера и Вика увольняются. Всё говно на твоей совести, подонок. Это моё финальное «пошёл на хуй» тебе и таким, как ты. Всё, продолжай сосать у начальства и вылизывать отчётность. Удачи тебе в твоём картонном мирке. Стич развернулся, взял костыль, хотя он был ему уже не нужен, и вышел из кабинета вслед за Верой и Викой. В коридоре он вдохнул полной грудью. Воздух пах тем же — хлоркой и лекарствами, но теперь в нём чувствовалась свобода. — Верка, спасибо большое... — произнёс Кирилл, глядя на Отвёрткину. — Если бы ты не взялась за моё лечение, я бы тут вообще к ебеням с ума сошёл от тоски. Да я готов спорить, что Макс, Лёнька, Анька, Илюха и Егор без меня уже волосы себе повыдирали! Мы все пиздец какие хрупкие в эмоциональном плане — что я, что ребята!  А ты… ты была здесь единственным нормальным человеком. Ну, и Вика тоже. И Валюха, куда ж без неё. Вы втроём здесь самые охуенные. Он блестящими, живыми глазами глянул на Веру, и в его взгляде было что-то новое, что-то, чего не было в стенах палаты. — Кстати... Вер, а что ты делаешь сегодня вечером? — заинтересованным, тёплым, слегка неуверенным. — Я бы хотел тебя сводить в одно моё любимое место здесь, в Москве. Поближе познакомимся заодно. Отвлечёмся от этого ада. Уж больно ты мне понравилась. Не только как врач. — У меня вечер как раз не занят, — улыбнулась Отвёрткина, и к её щекам вернулся румянец, а в груди что-то ёкнуло — смесь облегчения, остатков адреналина и внезапного интереса. — После такого дня только это и остаётся. — Ну и огонь! — ответил обрадованный Стич. — У меня как раз в том месте, куда я тебя сводить хочу, подруга работает, так что столик нам обеспечен стопроцентно. И музыка там живая, не то, что тут. Вера чувствовала, как пылающий адреналин постепенно отпускал её, уступая место чему-то тёплому и приятному. Стича она видела до этого только в стенах больницы, в довольно мрачных обстоятельствах, и даже не задумывалась о том, каким он мог быть в обычной жизни, вне этих стен. Но сейчас, когда он с уверенностью предложил ей провести вечер вместе, ей показалось, что мир за пределами больницы тоже может быть ярким, наполненным музыкой и светом. — Где встретимся? — спросила Вера, стараясь сохранить легкость в голосе, хотя внутри неё всё бурлило от смеси волнения и остаточного шока. — Давай у входа в «Архипелаг» на Тверской. Знаешь это место? Небольшой клуб, атмосферный. — Слышала о нём, но никогда не была, — призналась Вера, качая головой. Её жизнь в последние годы состояла из больницы, дома и редких походов в кино. — Отлично! Тогда у тебя будет возможность не только увидеть его, но и ощутить атмосферу изнутри. Это место — одна большая музыкальная импровизация, как наша жизнь, — добавил Стич с улыбкой, которая тут же заставила Веру улыбнуться в ответ. — Я буду в восемь, — сказала Отвёрткина. — Я тоже, — кивнул Кирилл. — Одевайся потеплее, там, правда, уютно, но на улице уже осень. После того, как Кирилл, немного прихрамывая, но с прямой спиной, ушёл, Вера и Вика обменялись взглядами, в которых читалось столько всего не высказанного словами: от шока до облегчения. — Вера, ты только что дала себя пригласить на свидание музыканту, которого едва не похоронили по ошибке, — тихо проговорила Вика, приподняв брови. — И знаешь, что, Вика? Я этому рада, — ответила Вера, выдыхая. — После всего, что произошло, мне действительно хочется отвлечься. — Тогда иди и покори этот вечер! — улыбнулась Вика, обнимая подругу.

***

— ...И вот, когда нас уже готовились закидать помидорами, яйцами и кроссовками, Лёнька стал выводить мастера, спасая ситуацию, — рассказывал Стич, делая очередной глоток мартини. — Тамошний звукарь, сам того не ожидая, насрал со звуком, а спасать положение пришлось Провалову, который, между прочим, в ВИА «Крестьяне» с 2007 года пел. — А что у них за беда с акустикой была? — спросила смеющаяся Вера, подпирая подбородок ладонью. Она уже успела снять тёплое пальто и теперь в простом тёмном платье чувствовала себя необычно и приятно. — Если коротко, жопа, — ответил Кирилл. — Всё свистело, пердело, бубнило. Сука, я сидел за установкой и ничего не понимал, только видел, как у Макса лицо зеленеет, а Егор ручки на синтезаторе крутит и пытается что-то на своей стороне починить. А Лёнька у нас и в аранжировке шарит, и в звуке, и в вокале. Он же не просто менеджер по организационным вопросам, он универсал, ебать! Подскочил к пульту, и через пять минут зазвучало почти прилично. Герой, блин. Вера рассмеялась, чувствуя, как напряжение, накопившееся за день, уходит вместе с её смехом. «Архипелаг» оказался действительно чудесным местом, с уютной атмосферой и живой музыкой, которая делала вечер ещё более запоминающимся. Стич, заметив её расслабленное состояние, продолжил рассказывать истории о своей группе, о том, как они путешествовали по стране, как часто сталкивались с неожиданными трудностями, но всегда находили способ преодолеть их с юмором и музыкой. — А как же вы решаете все эти проблемы в группе? — поинтересовалась Вера, перебирая ножку бокала. — Наверное, у вас бывают моменты, когда все просто разругаются в хлам. — Конечно, бывают, — подтвердил Стич, и его лицо стало серьёзнее. — Но знаешь, что помогает? Просто говорить откровенно. Иногда мы можем наорать друг на друга так, что стены трясутся, но потом садимся, обсуждаем всё спокойно и пытаемся найти компромисс. В конце концов, для нас важнее то, что мы делаем вместе, а не то, кто когда и что ляпнул в пылу ссоры. Мы — команда. Это как братство, только с гитарами. — Это звучит очень по-взрослому, — заметила Вера. — Вы умеете находить общий язык даже в сложных ситуациях. — Это жизненно важно, — кивнул Стич. — А ещё помогает музыка. Как бы ни было трудно, на сцене мы всегда вместе. И после каждого концерта, даже если мы устали как собаки, мы всегда чувствуем, что справились с чем-то большим, чем просто выполнение работы, чем банальный набор нот. Как будто на каком-то уровне все наши проблемы растворяются в звуке, в ритме. Вот за это я и люблю то, чем мы занимаемся. Это терапия. Вера почувствовала, как её волнение уходит окончательно. На этот вечер она смогла оставить все свои заботы за пределами этого уютного заведения. Стич оказался не только интересным собеседником, но и человеком, способным видеть жизнь в её самых светлых и оптимистичных красках. — Кирилл, — сказала Вера, когда барабанщик снова взял паузу, чтобы сделать глоток вина, — как вообще началась ваша история как группы? — Мы с Максом и Егором познакомились, когда они играли у «Китайского лётчика Джао Да» на Лубянском проезде. Душевно пели, блин, — стал рассказывать Стич. — Я просто мимо шёл, знакомый позвал просто на фест один. Вышел уже с номером телефона и идеей играть вместе. Понравились они мне. Потом во время какого-то фестиваля к нам пришёл Гром, и мы сыгрались. Слушай, Илюха — это вообще отдельная вселенная. Он сперва бас принёс, потом выяснилось, что он ещё на куче инструментов играет, от домры до баяна, а потом и слова говорить начал. Он нас всех сплотил, сам того не зная. А однокурсница Грома, Анька, потом сама желание изъявила в группе поиграть. Услышала нас на одном фесте и сказала, мол, у вас женского голоса не хватает, давайте я буду петь. Ну, и поёт. Хороша чертовка! Фактически мы с пацанами вместе с 2019 года, а золотой состав собрался, получается, в 2020 году, в разгар этой всей пандемийной свистопляски. Подошла высокая рыжеволосая официантка Рита Козлова, подруга Стича. — Рит, можно ещё колы для нас с Верочкой? — попросил её Кирилл. — И счёт, пожалуйста. Рита кивнула и ушла, а Вера с любопытством наблюдала за Стичем, который продолжал рассказывать историю своей группы, не упуская ничего интересного. В его рассказе было что-то завораживающее, и Вера чувствовала, что, несмотря на всю драму последнего времени, этот вечер может стать началом чего-то нового и радостного. — Звучит как настоящая музыкальная одиссея, — отметила Отвёрткина. — Мне кажется, у вас есть уникальная химия. Не каждый коллектив этим может похвастаться. — Мы с ребятами как одна семья, — ответил Стич. — И, честно говоря, я не представляю, как я бы жил без них. Всё, что мы делаем, это плод нашей совместной работы и стремления. Знаешь, бывает, что музыка становится терапией. Ты играешь, а проблемы растворяются в звуках. Это невероятное чувство. Рита вернулась с колой и счётом. Стич расплатился и отправил официантку. Затем он вновь повернулся к Вере, заметив, как её глаза сверкают в свете ламп. — Вера, мне очень приятно было провести вечер с тобой, — сказал он искренне. — Даже несмотря на то, что наша встреча началась с таких неприятностей, я рад, что мы смогли найти время для общения. — И я рада, что мы встретились, — ответила Вера, чувствуя, как её сердце начинает биться быстрее. — Этот вечер был для меня как глоток свежего воздуха. В каком-то смысле, он помог мне снова почувствовать себя живой. Стич улыбнулся, и в его глазах отразилась благодарность и тепло. — Ты знаешь, — продолжил он, — я думаю, что у нас есть шанс создать что-то действительно интересное. Если тебе не трудно, я бы хотел продолжить наше общение. Мы могли бы встретиться снова, просто пообщаться или послушать музыку. Я знаю несколько классных мест в Москве. Вера почувствовала, как её сердце подпрыгнуло от радости. Она обдумала предложение и, улыбаясь, ответила: — Мне бы очень этого хотелось. Думаю, мы сможем найти ещё много тем для разговора. — Отлично! — воскликнул Стич. — Тогда у нас будет ещё много возможностей провести время вместе. И знаешь, я надеюсь, что смогу помочь тебе, если вдруг снова понадобятся какие-то мелкие радости или поддержка. Кстати, мы скоро поедем в Нижние Башмаки, это на западе республики Безбашмак. Приходи на наш концерт. Мы тебя ждём, как желанного гостя. Я тебе контрамарку в випку скину, это практически рядом со сценой, в фан-зоне. Вера кивнула, чувствуя, что этот вечер оказался для неё особенным, судьбоносным. Стич был действительно приятным собеседником и, возможно, не просто музыкантом, а человеком, с которым можно было бы разделить радость и трудности. Когда они встали и направились к выходу, Вера почувствовала, как за плечами остаётся тяжесть последних дней, месяцев, лет. Вечер в «Архипелаге» стал для неё символом нового начала, и она была готова открыться новым возможностям, которые могла бы предоставить ей жизнь. Стич оказался человеком, который смог добавить в её жизнь немного света и вдохновения. Она взяла его под руку, и это прикосновение было естественным, будто так и должно быть.

***

Получив вести об ошибке от Веры, музыканты, ехавшие всей командой в Нижние Башмаки на их гастрольном авто, были сначала шокированы, а потом испытали целую гамму чувств: от неверия и ярости до головокружительного облегчения. — Чего, ёбаный насрал?! — не понимал ситуацию Череп, сидящий на переднем сиденье возле Грома и изучающий сообщение от Веры. — Это как так? — Ебать повороты... — ошарашенно выдавил из себя Пузырь, постукивающий по колену в ритме песни, играющей в магнитоле. — Стич жив. А мы его уже почти помянули. Бред какой-то, блин. — У них там вообще, блядь, весь медперсонал с ума сошёл, или чего, на хуй? — недоверчиво спросил Провалов, вытирая лоб платком. — Как можно было перепутать пациента и даже не заметить это в течение двух суток после написания историй?! — Лёнь, тут всё проще, чем мы все думаем, оказывается, — ответил понявший всю ситуацию Гром, глядя на менеджера, при этом стараясь одновременно следить за дорогой. — Ебанутый завотделением, короче, как сайгак ёбаный, подгонял Верку и Викуху, потому что он двинут на скорости работы, и Верка положила свидетельство о смерти в карту не того Смирнова, вот Стича и сочли мёртвым. Я бы, конечно, предложил провести расследование и устроить этой гадине очкастой анальную порку... — Илюх, да в пизду что-то расследовать, мы не Шерлоки Холмсы, — махнул рукой Череп, которого вся эта история, судя по реакции на сообщение Отвёрткиной, слегка выбила из колеи, но который уже чувствовал облегчение. — Всё равно этот урод останется безнаказанным. Минздраву поебать, кто там кого похоронил заживо, главное — отчётность вовремя сдали. Хотя… хотя Кирюха жив, и это главное, блядь! Гром включил третью передачу и повернул налево, на второе кольцо магистрали: — Да и пусть на хуй идёт, скотина очкастая. Многовато чести, бля, ещё заниматься попытками наказать эту мразь. Верка ещё писала, что, если будет возможность, в Нижние Башмаки заглянет на наш концерт. Ну, заебись идея. Стич, наверное, не просто так это предложил. Просто вот… Хороших людей нам часто не хватает в наших кругах. — В зрительном зале всегда должны быть хорошие люди, — улыбнулась Анька и положила свою руку на руку басиста, лежащую на прикуривателе, в который был воткнут телефон. — И ты прав, что идея хорошая. Хотя бы один алмаз в этой грязи. Следующие два часа, когда группа приехала в Нижние Башмаки, прошли в распаковке инструментов и оборудования на отведённой для музыкантов точке — небольшой, чистой студии «Серебряные струны» на Афанасьевской, 27. Пока они этим занимались, привычно ругая Дубровина и разматывая бесконечные кабели, к зданию подъехало такси. Стич, забыв про костыль, с прямой спиной вышел из такси, посмотрел на серое, но не грозящее дождём небо, глубоко вдохнул осенний воздух и, улыбнувшись своим мыслям, зашёл в студию. — Ребята, привет! — провозгласил барабанщик, чтобы обратить на себя внимание. В студии на секунду всё замерло. Череп, держащий в руках процессор, мягко уронил его на пуфик. Гром выронил кабель. Анька ахнула, прижав ладони ко рту. Пузырь, сидевший на корточках, медленно поднялся, не веря своим глазам. — Ни хера себе, подарочек! Привет, Кирюха! — воскликнул Гром, хлопая Стича по плечу с широкой улыбкой. — Ты как? Как прошло лечение? Всё хорошо? — Прошло не совсем так, как я планировал, — ответил Стич с улыбкой. — Но, честно говоря, всё уже наладилось. Поговорим обо всём позже. Сначала хочу узнать, как вы тут справляетесь. — Да всё нормально, — сказал Провалов, отпуская ещё один кабель. — Немного сложностей с настройкой, но это мелочи. Главное, что ты жив, Кирилл. Мы тут чуть не состарились к чёртовой матери. — Хорошо, что всё решается, — кивнул Стич. — Знаете, я вам тут кое-что привёз из Москвы. Смотрите. Он с трудом, но с довольным видом достал из объёмной сумки несколько аккуратных упаковок с маленькими коробками и конвертами и вручил их ребятам. — Это что, сюрприз? — с любопытством спросила Анька, принимая упаковку. — Ну, можно и так сказать, — ответил Стич. — Это коллекционные диски и виниловые пластинки, которые мы с Верой нашли на барахолке в Измайлово, плюс я ещё на Горбушке кое-что выцепил. Нирваны два альбома, «Кино» три, Битлов четыре, Smokie два, несколько дисков Стинга, ну, и прочее из нашего любимого. Думаю, они поднимут вам настроение. — Серьёзно? — спросил удивлённый Череп. — Круто! Мы с ребятами всегда рады хорошему винилу. Спасибо, Кирюх! Ты умеешь делать подарки. — А ещё, — добавил Стич, — я хочу сообщить, что Вера Отвёрткина и её ассистентка Вика Киселёва будут у нас на концерте. Вера, считай, спасла меня. Надеюсь, мы сможем сделать этот вечер для неё особенным. — Значит, всё хорошо? — спросил Провалов, уже успокоившись и пригладив свои знаменитые «львиные» бакенбарды. — Да, Лёнька, охрененно, — ответил Кирилл. — И я очень рад, что у нас есть возможность отблагодарить мою спасительницу. Она была потрясающей. Вот потому и пригласил, кстати, на концерт по особой контрамарке. — Это здорово, что ты так ценишь людей, которые тебя поддерживают, — сказал Гром. — Мы тоже постараемся сделать этот концерт незабываемым. И музыканты, всё ещё переживая шок от воскрешения друга, разошлись по углам студии, чтобы заняться своими делами: Череп — настраивать гитары, Гром — возиться с басовым кабинетом, Анька — распаковывать флейту, Пузырь — колдовать над синтезатором, а Стич с наслаждением сел за свою барабанную установку, провёл пальцами по прохладной пластике малого барабана и улыбнулся. Завтрашний концерт обещал быть по-настоящему живым, драйвовым и весёлым. Впервые за долгое время без примеси траура.