Музыка навека

На базе, расположенной в старом промышленном здании на 1-й Тверской-Ямской, пахло пылью десятилетий, канифолью, перегретыми лампами старых усилителей и кислым дешёвым энергетиком. Это было место, где время замирало: обшарпанные стены, обклеенные выцветшими афишами и яичными лотками для звукоизоляции, поглощали любые звуки извне. В углах грудились горы чехлов, спутавшиеся змеи проводов и остовы старых стульев. Воздух был густым, почти осязаемым, и каждый вдох казался глотком самой истории базы — истории пота, амбиций и несбывшихся надежд десятков похожих на «Боль поколений» групп. Свет ламп отбрасывал резкие тени, превращая знакомый хаос в сюрреалистичное лоскутное полотно. Здесь, в этой капсуле забвения, музыканты чувствовали себя защищёнными от внешнего мира с его оценками и равнодушием. Это был их кокон, их лаборатория. Здесь можно было быть громким, плохим, сырым — быть собой. Стены, помнившие сто разных песен, были немыми свидетелями взросления музыкантов, от первых корявых аккордов до нынешних, почти уверенных попыток поймать ускользающую суть своего звука. Здесь было свято, здесь рождалась их религия из гитарного гула и барабанной дроби. Гром, довольно посмеиваясь, притащил на базу драм-машину Yamaha RX-11 и легендарный сэмплер Prophet 2000, на котором в своё время играл сам Сергей Курёхин. Он бережно водрузил их на широкий, заляпанный кофейными пятнами подоконник, рядом с горой пустых жестяных банок. Его пальцы скользили по корпусу сэмплера с той особенной нежностью, с какой касаются реликвий. — Ох ты ж... — разинул рот от удивления Череп, отрываясь от настройки своего Стратокастера. — Позволь спросить, Илюх, а на хрена нам этот дуэт аналоговых чудес техники восьмидесятых? Мы что, становимся второй студией Алексея Вишни, только московской? Решил новую «Группу крови» забабахать? — Винтаж, блин, — ответила за Илью Анька, которая уже сходу поняла, что именно собирается мутить Гром. Её глаза азартно блеснули, отражая свет ламп в помещении. — Тот самый аналоговый, нереальный звук! Как у «Кино», «Кофе» и всяких «Миражей» с «Ласковыми маями». Стич, помнишь, ты рисунок для песни какой-то пост-панковой показывал? Ща перебьём аранжировку да будем мутить стиль. Гром поймал взгляд Аньки и широко и открыто улыбнулся. Между ними пробежала молчаливая волна понимания, мгновенная и яркая, как вспышка на панели старого синтезатора. Именно в такие моменты Илья чувствовал особенно остро, что они с Анькой не просто друзья или пара, а соавторы одной мечты, два проводника, улавливающих одну и ту же частоту из эфира. Он видел, как её глаза сузились в момент озарения, ещё до того, как она произнесла слово «винтаж». Это было почти телепатией, выработанной за сотни часов рядом — за инструментами, у пульта, на кухне, где они слушали пластинки, прижавшись головами друг к другу. Анька всегда была лучшим переводчиком Громова с языка звуков на человеческий. Её слова часто озвучивали то, что Илья лишь смутно чувствовал. Иногда ему казалось, что их связь была глубже любви — это было слияние двух вселенных, где музыка была общим языком, на котором они могли говорить без слов, понимая друг друга с первого взгляда, с первого вздоха. Стич достал из рюкзака нотный лист, на котором он неумело, но старательно налепил нотацию барабанной партии. Для него эта нотация была священными письменами, ключом к ритму, который стучал у него в висках сутками напролёт. Каждая точка и палочка были для него не абстракцией, а физическим ощущением: вот здесь — удар по ребру тарелки, отрывистый и холодный, а здесь — глухой удар в бочку, от которого содрогается пол. — Поплыли, лодочники мои неутомимые, — объявил Гром, принявшись изучать ноты и для проверки наигрывая то, что увидел, на приятных тактильно кнопках включённой драм-машины. — Первые два такта голые хэт и бочка, всё шестнадцатыми. Дальше, с третьего, включаем снэйр, ну, уже на твой вкус, Кирюха, куда совать. И в переходиках всяких разбавлять брейками какими-нибудь. Переходим к клавишам. Нам нужен пресет Strings или похожий. На драмку потом ещё триггеры припиздячим, конкретно на крэш, малый и хэт. Бочку подзвучивать не будем, реверочка кинем просто, и всё. По клавишам. Пузырь, наиграй от ля минора чего-нибудь. Потом, если вдруг надо будет или захотим, добавим каких-нибудь свистелок-перделок. Череп потом что-нибудь наимпровизирует в соляке, но по гамме. У тебя там на проце есть какой-нибудь пресет под пост-панк? Пузырь, пока Илья говорил, сел за синтезатор, пробуя аккорды тональности ля минор. Череп, услышав обращение, уверенно кивнул, перещёлкивая процессор. — Готов косплеить Каспаряна, — хохотнул Макс, наигрывая вступление «Пачки сигарет». Но в его смехе была горьковатая нота: он мечтал не копировать, а создать нечто своё, что будут цитировать другие. Фраза «как у Каспаряна» была для него одновременно и священной мантрой, и проклятием. Как выбраться из этой тени? Как стать не «похожим», а «равным»? В детстве, заслушивая отцовские кассеты, он представлял, как его гитара будет звучать на стадионах, и эта мечта была такой острой, что щемила в груди. Теперь же эта мечта упиралась в бетонную стену реальности, где все уже всё придумали до него. Макс вспомнил себя в тринадцать лет, когда отец привёл его в музыкальную школу. В кабинете директора пахло полиролью и старыми нотами. Директор, сухой старик с идеальным пробором, слушал, как Макс неуверенно перебирал струны дешёвой учебной гитары. — Способности есть, — вещал директор, не глядя на отца. — Но таланта я не вижу. Техника нарабатывается, а душа — или есть, или нет. Отец тогда ничего не сказал. Он просто пожал плечами и повёл сына домой. — Слышал? — спросил он уже на улице. — Может, не тратить время? — Пап, извини, конечно, но иди на хер, а? — стиснув зубы, прошипел Макс. — Не тебе решать, чем мне заниматься, а чем нет. Сам же мне гитару купил, а теперь заднюю включаешь! Словно по мановению дирижёрской палочки, хаос начал обретать форму. В воздухе повисло творческое напряжение — сладкое и горькое одновременно. Каждый погрузился в свою стихию: Стич, прикрыв глаза, отстукивал ритм ногой, полностью отдавшись внутреннему метроному, Пузырь искал в паузах между аккордами ту самую, щемящую ноту, словно пытаясь нащупать невидимую нервную струну, а Череп, отойдя в сторону, бормотал про себя строчки текста, ловя атмосферу. Он закрывал глаза, представляя не сцену, а пустую ночную улицу, по которой идёт одинокий человек, и эта песня — звуковая дорожка к его мыслям. Гром же стоял в центре, как нервный узел. Его пальцы перебирали струны баса, набрасывая фундаментальную линию, а взгляд постоянно метался между экраном ноутбука, лицами друзей и Анькой, которая, подпирая гитару коленом, делала пометки в блокноте. Иногда их взгляды встречались, и Анька подмигивала Илье, как бы говоря: «всё хорошо, капитан, курс верный». В один из таких моментов он поймал её взгляд и, не отрываясь, провёл пальцем по струне баса, извлекая низкую, бархатную ноту. Она улыбнулась уголками губ и прикусила кончик карандаша — это был их маленький, никому не видимый ритуал. Анька провела рукой по затылку, смахивая непослушную прядь, и Илья тут же вспомнил, как её волосы пахнут яблоками и летом, когда она, смеясь, запрокидывает голову. Спустя минут десять костяк трека был записан. Казалось бы, можно было уже писать вокалы и сводить, но не обошлось и без трудностей и мук творчества. Череп, обычно забивающий на всё после первой или второй записи, внезапно превратился в перфекциониста и постоянно перезаписывал дорожку, нервно отменяя записанные дубли через Ctrl-Z. По глазам Макса было видно, что он хочет добиться некого идеала. Внутри него бушевал конфликт. Голос, обычно хриплый и бунтарский, сейчас казался ему фальшивым, неубедительным. Он вспомнил холодные, полные разочарования глаза дяди, когда тот застал его за первыми упражнениями на гитаре: «Ты бездарность. Ты никогда ничего не добьёшься, Максим. Музыка для людей с душой, а у тебя её нет». Этот голос звучал в его голове громче любого монитора, заглушая его же запись. Каждая фальшивая нота была для него не ошибкой, а подтверждением этой жестокой правды. Он вглядывался в лица друзей, ища в них одобрения или разочарования, но видел лишь сосредоточенность на своей работе. Анька и Гром о чём-то увлечённо перешёптывались, сидя на диване в обнимку. Анька то и дело хихикала. Илья что-то рисовал ей в воздухе пальцами, объясняя структуру будущего бриджа, а она кивала, и её взгляд был полон такого живого интереса и понимания, что у Грома ёкнуло сердце. В этом её внимании была безоговорочная вера в него — та самая, которой ему порой так не хватало в себе самом. Он говорил о модуляциях и сэмплах, а она слушала, как поэзию, видя за техническими терминами ту самую великую Магию Звука, ради которой они всё это и затеяли. Её рука лежала на его колене, и этот лёгкий, привычный вес был якорем, не дававшим ему улететь слишком далеко в свои схемы и частоты. Иногда, когда он слишком углублялся в объяснения, она нежно пощипывала его за бок, возвращая к реальности, и он прерывался, глядя на её смеющиеся глаза. «Я здесь, — словно говорили эти глаза. — Со мной говори». И он смягчался, и его речь становилась тише, предназначенной только для неё, и в эти минуты пространство вокруг них будто сжималось, отгораживая их мягкой, невидимой стеной от остального мира. — Да едрить твою в дышло, а! — воскликнул со смехом Череп, отменяя очередной дубль. — Не могу! Пиздец просто, как петь-то так?! Постоянно то петуха даю, то сбиваюсь... Какой-то ебучий ритм получился, хоть и хороший, драйвовый! — Бахни на терцию ниже, потом подтянем, — щёлкнул пальцами Гром. — Я потом сдублирую, где надо, дорожку, и будет прямо как у Duran Duran твоих любимых, как если бы они по-русски херачили голосами Цоя и Гурьянова. Череп посмотрел на него, и в его глазах мелькнула искра надежды. Секрет был прост: Гром не просто дал технический совет. Он бросил ему спасательный круг — яркий, дерзкий образ, идею, в которую можно было поверить. Это был не просто звук, это была роль, которую нужно сыграть. И голос Черепа, сделавшего новый дубль, обрёл ту самую надломленную силу, металл и шероховатость, которые он так искал. Он пел не для дяди, а для воображаемого трибуна на мифической площади. — Во, заебитлз! — засмеялся Гром. — Кстати, о Битлз... Можно было бы, конечно, ебануть дабл-треком, как Джон Леннон, то есть два раза одну и ту же вокальную партию записать и сделать типа задержку, но зачем так изворачиваться, если у нас тут псевдо-терция? Завершив работу над сведением, Гром объявил контрольное прослушивание получившейся записи. Песня «Жизнь по новой волне» пульсировала в колонках, заставляя стены вибрировать. Это был не просто набор звуков. Это была плоть и кровь, выплеснутые в эфир. Сухой щелчок драм-машины переплетался с живым теплом гитар, холодные струнные пэды синтезатора создавали контраст с горячим, надорванным вокалом Черепа. В этот момент они все, даже скептичный Стич, замерли. Они слышали не себя, а нечто большее. Своего коллективного призрака, своего доппельгангера, наконец-то обретшего голос. Они молчали, боясь спугнуть это хрупкое чудо — момент, когда сумма частей стала целым, которое было мощнее и значительнее каждого из них в отдельности. В этом звуке была и их тоска, и их злость, и их надежда. Анька бессознательно прижалась плечом к Илье, и он обнял её за талию, притягивая ближе. В этом совместном творении была и частичка их любви — та самая невысказанная нежность, что теперь обрела форму риффа и басовой линии. Он опустил голову и коснулся её виска губами, чтобы просто почувствовать тепло её кожи. Она вздохнула глубже и положила свою ладонь поверх его руки, лежавшей у неё на талии. Их пальцы переплелись. Больше ничего не было нужно. Провалов принёс ребятам чай в разнокалиберных кружках. — Ребят, чай будете? — спросил он. Чай взяли только Анька и Гром. Анька прижала тёплую кружку к груди, чувствуя, как жар проникает сквозь тонкую ткань футболки, и улыбнулась Илье поверх края. Он сидел рядом, его нога касалась её ноги от колена до щиколотки, и это простое касание было успокаивающим и уверенным, как земля под ногами. — Не, я лучше покурю пойду, — махнул рукой Череп и вышел из здания. Ему нужно было остаться наедине с адреналином, который пульсировал в жилах после удачного дубля. Ему требовалась тишина, чтобы впитать эту маленькую победу, чтобы доказать тому голосу в голове: «Вот. Я могу». — Макс, да ты заколебал пыхать, скоро петь не сможешь совсем! — засмеялся Провалов, но скрепя сердце отпустил фронтмена. Он понимал: такие минуты нужны всем по-разному. Кому-то — общее ликование, кому-то — уединение со своими мыслями. — Лёнь, это... — обратился к Провалову Пузырь, словно напоминая о насущном. — А что там с компенсацией за несостоявшийся концерт в Кайташе на той неделе? Эти козлы на организаторах совсем забили на нас? — Задерживают до сих пор, — сокрушённо кивнул Леонид. — Завтраками кормят. Я их, подлецов, накормлю стеклом! В голосе Провалова звучала не только злость, но и глубокая, выматывающая усталость. Он, как менеджер и старший, чувствовал свою вину за каждую неудачу, хотя знал, что сделал всё возможное. Эти «завтраки» от организаторов были не просто обманом, а плевком в его попытку быть для ребят надёжным тылом. — Подонки, чё сказать, — вставил свои пять копеек Стич, сухо щёлкая палочками по пэду малого барабана на электронной установке. Его лицо оставалось невозмутимым, но в ритме щелчков слышалась та же агрессия, что и в партии ударных. Дверь скрипнула, нарушив момент тягостного раздумья. В помещение базы вошла миловидная рыжая девушка с покрашенными в радикально чёрный кончиками волос. На ней был вызывающий чёрный топик и мини-юбка в клетку, открывающая вид на стройные ноги. Её появление было подобно вспышке цветного света в чёрно-белой киноленте. Она не просто вошла — она ворвалась, принеся с собой запах дорогих горьковато-сладких духов, чуть перебивающий запах пыли, и волну энергии, которая мгновенно изменила атмосферу в комнате. Её уверенность была такой плотной, что её почти можно было потрогать. Девушка обвела взглядом пространство, и этот взгляд был оценивающим, сканирующим: не «нравится ли мне здесь», а «что я могу здесь взять». — Лёня, это, что ли, твои перспективные музыканты? — обведя группу взглядом, в котором читалось любопытство пополам с вызовом, спросила она. — А где же фронтмен? — Господи, Полина! — засмеялся Провалов, обнажая зубы в улыбке. — Макс на улице курит. Сядь, посиди. Взгляды Стича, Грома и Пузыря сразу приковались к Полине, когда она прошла в комнату и приземлилась на пуф. Она сделала это движение с лёгкой, почти балетной небрежностью, словно садясь на трон. Анька же, наоборот, слегка нахмурилась, инстинктивно чувствуя в новой гостье не просто девушку, а событие, сейсмический сдвиг в привычной тектонике их мира. Её пальцы непроизвольно сжали рукав кофты Грома с надписью «Я БАСИСТ». Она чувствовала не ревность к красоте, а тревогу. Эта девушка пахла другим миром — миром глянцевых обложек и быстрых контрактов, который мог раздавить их хрупкую, выстраданную реальность. Первым к девушке подошёл Гром, как самый смелый. — Илья, — представился басист. — Официально, конечно же, Илья Олегович, но так-то Илья, да и в разных вариациях. Мой сценический псевдоним — Гром. Бас-гитара, этнические инструменты, иногда аранжировки, клавиши, перкуссия. — Полина Лесная, — улыбнулась Полина, чуть-чуть приподнимаясь. Её улыбка была широкой и открытой, но глаза, зелёные и внимательные, оставались немного отстранёнными, словно она одновременно и здесь, и оценивает ситуацию со стороны. — Я раньше имела дело с группой «Ночные медведи», писалась с ними на лейбле «Сияющий Апач Рекордс». Пела у них вокалы, делала всякий саунд-дизайн и на разных инструментах подыгрывала. Меня «ушли» из группы без моего ведома, буквально за моей спиной. Там сложная история, как какая-то подковёрная интрига. Если интересно, как-нибудь расскажу. Полина говорила легко, но в уголках её глаз застыла тень, быстро мелькнувшая и тут же спрятанная за новой улыбкой. Гром отметил про себя этот скол на глянцевой поверхности её уверенности. «Ушла» или «ушли» — в этой разнице была целая бездна. Он уловил в её интонациях знакомую ноту — ноту обиды человека, который считает себя недооценённым. Это делало её чуть ближе, чуть понятнее. — Лёнь, а где у вас душ тут? Я хочу немного… уединиться и помыться. Провалов, прислушавшись к Полине, кивнул в сторону двери в туалет и душ. — Там. Сейчас покажу, — сказал он и повёл её к дверям. — Всё как положено, горячая вода, шампуни, всё такое. Если что-то понадобится, обращайся. Полина кивнула и, виляя бёдрами, как будто играя с музыкантами, направилась в душевую. Её уход оставил за собой лёгкий, но стойкий шлейф парфюма и ощущение театрального жеста. Она бросила на Грома быстрый, игривый взгляд через плечо, прежде чем скрыться за дверью. — Ничё такая чикуля... — проводив Полину взглядом, отметил Гром. — Вполне себе... Ебабельная. Я б засадил. — Илюха, ёперный театр! — перебивая Грома, засмеялась Анька и игриво ткнула его локтем в бок. — Не прикалывайся так! В смехе Лебедевой прозвучала лёгкая, едва уловимая, но острая, как иголка, нота тревоги. Это была не ревность в чистом виде, а скорее предчувствие: эта девушка принесла с собой ветер перемен, и он пах не пылью и потом их базы, а чем-то чужим и соблазнительным. — Ну правда же! — усмехнулся басист. Он поймал взгляд Аньки и тут же пожалел о своей грубоватой шутке. Он увидел в её глазах не обиду, а вопрос: «Зачем ты это говоришь?». Чтобы загладить вину, он обнял её за плечи и притянул к себе. Это был не просто жест: он обвил её рукой, почувствовав под ладонью знакомый изгиб её плеча, и притянул так, чтобы её голова легла ему на грудь, а её волосы, пахнущие дешёвым яблочным шампунем, коснулись его подбородка. В этом объятии была вся их история — и ночные разговоры, и совместные мечты, и тихое понимание, которое не нуждалось в словах. Он прикрыл глаза, вдыхая её знакомый, успокаивающий запах, смывая им образ блестящих чёрных кончиков волос и дерзкую улыбку Полины. — Дура, ты же знаешь, ты у меня одна, — прошептал он так, чтобы слышала только она, и его губы коснулись её виска, легонько, почти неслышно. В её спине, которую он чувствовал ладонью, прошла мелкая дрожь, и она прижалась к нему чуть сильнее, ответив молчаливым, но красноречивым движением. — Знаю, — прошептала Анька в ответ Илье в грудь. — Просто не дури. А потом Анька добавила ещё тише, почти беззвучно, так, что Громов почувствовал движение её губ сквозь ткань: — Она красивая. Илья отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть ей в глаза, и сказал с такой искренностью, что у неё ёкнуло внутри: — Да кто, она? Не видел я никого красивее тебя. Ты у меня самая красивая, самая родная. Понимаешь? И он снова притянул к себе, уже не для шоу, а потому что ему сейчас нужно было именно это — её тепло против внезапно накатившей тревоги, её реальность против навязчивого глянца. Он зарылся носом в её волосы, и мир на мгновение сузился до точки соприкосновения их тел. Затем Громов уже более серьёзно обратился к Провалову: — Лёнь, а чего она тут делает? С чем, так сказать, пожаловала? — По легенде, которая у неё в соцсетях везде, она также какой-то там креативщик, что ли, я не знаю, как это правильно, — Леонид стал пытаться вспомнить функции Полины. — Как же там эта вся мура... Советы, блин, даёт, идеи подаёт, придумывает, сочиняет. Как оно, блин, называется? Забыл на хрен! — Ёперный ты конь, так и говори, мол, креативщик! — заржал Стич. — Чё-то она больно на гранж-гёрл похожа, неформалку какую-то напоминает. Ну почти вылитая дочка Курта Кобейна, блин. Но в плане внешки так-то офигенная. Вернулся покуривший Череп, учуявший перемены в атмосфере. — А чё за тёлочка прошла, ребят, пока я на улице курил? — спросил он. — Впервые её вижу. — Это? — отозвался Гром. — Полина Лесная, бывшая участница группы «Ночные медведи», она же по совместительству креативщик. «Медведи» её, так сказать, «ушли» из группы за её спиной, ХЗ, почему. Череп кивнул, задумчиво рассматривая упомянутую девушку, которая только что вышла из душа, снова привлекая к себе взгляды. Полина, обёрнутая в полотенце, выглядела свежо и бодро. В её движениях была какая-то театральная небрежность, будто она знала, что за ней наблюдают, и получала от этого удовольствие. Её влажные волосы темнели прядями, а кожа на плечах лоснилась. Она была как картинка из другого мира — мира гламура и лёгких побед. Анька отвела глаза, ощущая внезапный приступ неловкости от этой демонстративной откровенности. Она потянулась за своей гитарой, будто ища в ней защиты, и стала тише перебирать струны, пытаясь вернуться в свою, понятную и безопасную, стихию звука. Полина заметила этот жест. Она подошла к Аньке с той особенной, кошачьей грацией, которая, казалось, была её второй натурой. — У тебя такая красивая гитара, — сказала Полина, касаясь пальцами грифа Jackson Аньки. Её голос был мягким, вкрадчивым, почти мурлыкающим. — И играешь ты божественно. Я слышала ваши записи ещё до того, как пришла сюда. Твой голос… в нём есть что-то такое… надрывное, настоящее. Меня просто пронзило. Анька подняла глаза. Полина смотрела на неё с такой искренней теплотой, что защитные механизмы Аньки начали давать сбой. — Спасибо, — ответила Анька суховато, но в её голосе уже не было прежней настороженности. — Знаешь, — продолжила Полина, присаживаясь рядом на корточки так, чтобы их глаза были на одном уровне, — в «Ночных медведях» я была единственной девушкой. Эти мужики… они не понимали. Им нужна была вокалистка, а не соавтор. А ты здесь — не просто голос. Ты — часть скелета группы. Это редкость. Я сразу это почувствовала. Её рука легко коснулась запястья Аньки — невесомо, но интимно. Анька вздрогнула, но не отстранилась. В словах Полины была такая точная, выверенная эмпатия, что они падали прямо в открытые раны. — Ты не представляешь, как я тебя понимаю, — Полина чуть наклонила голову, и её влажные волосы скользнули по плечу. — В этом мире мужского рока женщине приходится быть в десять раз сильнее, чтобы доказать, что ты не просто «девочка при группе». Я видела, как ты играешь. Ты не доказываешь. Ты просто делаешь. Это восхищает. Анька почувствовала, как её щёки теплеют. Комплименты Полины были не пошлыми и не плоскими — они били точно в цель, туда, где жила её собственная неуверенность. — Спасибо, — повторила Анька, но теперь в её голосе звучала настоящая благодарность. Полина улыбнулась и, подавшись ближе, обняла её. Это были не те быстрые, дежурные объятия, которыми обмениваются малознакомые люди. Полина прижалась щекой к плечу Аньки и замерла на несколько секунд дольше, чем требовали приличия. Её пальцы легко скользнули по спине Аньки, очерчивая линию позвоночника через тонкую ткань футболки. Анька застыла, чувствуя, как по коже побежали мурашки — не от холода. Это прикосновение было слишком… личным. Слишком откровенным для первого знакомства. — Какая ты тёплая, — прошептала Полина ей на ухо, и её дыхание коснулось мочки. — И пахнешь вкусно. Яблоками? Анька не нашла, что ответить. Она только кивнула, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее, а в груди разливается странное, смущающее тепло. Она покосилась на Илью — он разговаривал с Проваловым и не видел этого. Или делал вид, что не видит? Полина отстранилась, но её рука задержалась на талии Аньки ещё на мгновение, пальцы чуть сжались, прежде чем отпустить. Она улыбнулась той же тёплой, доверительной улыбкой, но в зелёных глазах мелькнуло что-то — торжество? Азарт? Или просто игра света? — Мы обязательно должны выпить кофе как-нибудь, — сказала Полина. — Вдвоём. Мне кажется, нам есть о чём поговорить. — Да, — выдохнула Анька. — Наверное. — О, привет, — кивнул Полине Макс, подходя ближе и разрывая этот странный, почти гипнотический контакт. — Я Максим, фронтмен и основатель этой рок-когорты. Можно просто Череп, ибо фамилия моя Череповский. А вот эта святая троица — это Егор, он же Пузырь, Анька и Кирилл, он же Стич. Я — гитара, вокал, тексты, аранжировки, запись и маломальское сведение, Егор — клавиши, этнические инструменты, звуки, обработки и иногда аранжировки и запись, Анька — гитара, вокал, дудки всякие, Кирилл — барабаны, мелкая перкуссия, идеи, ну, и остальная история. Мадам, преклоняю пред вами колени, вместе мы — группа «Боль поколений», — закончил он представлять группу традиционной рифмой. — Приятно познакомиться, Максим, — с улыбкой ответила Полина Черепу. Её улыбка была ослепительной, но глаза оставались холодновато-оценивающими. — А я, как ты уже понял, креативщик. Надеюсь, мой опыт поможет вам в чём-то новом и интересном. Я всегда открыта к новым идеям и проектам. Слова Лесной звучали гладко, как заученная презентация, отточенная на многих подобных встречах. Череп, привыкший слышать фальшь за пафосными речами промоутеров, насторожился, но внешне остался приветливым. В нём боролись два чувства: мужское любопытство и фронтменское чутьё, улавливающее потенциальную угрозу для баланса группы. — Да еби твою мать! — вдруг закричал откуда-то издалека Провалов, в голосе которого звучала искренняя, кипящая злость. — Пидоры, блядь, вонючие! Он вышел к ребятам со злым и грустным лицом. Он сжимал телефон так, будто хотел его раздавить. Его пальцы побелели от напряжения, а в глазах стояла беспомощная ярость. — Что там, Лёня? — напрягся Гром. — Короче, ребят, такая история, — коротко сообщил Провалов. — Официально вам сообщаю следующее. Нас... наебали. Денег за концерт в «Кайташ Рок-Холле»... не будет. Организаторы играют в пидорасов. Нас кинули. — Чего, блядь?! — вопросил Стич, уронив барабанные палочки. Звук их падения на пол прозвучал оглушительно громко в наступившей тишине. Этот сухой стук был похож на выстрел, подводящий черту под надеждами группы. — Кому ебальник начистить?! — гневно сжала кулаки Анька, нахмурившись. — Лёнь, покажи этих козлов, всем по еблу дам! Её лицо залила краска ярости. Это были не просто обещанные и украденные деньги — это были средства на новые струны, на запись, на бензин до следующего концерта. Это была их общая кровь, которую просто спустили в унитаз. Она вскочила, и её тело напряглось, как у пантеры, готовой к прыжку. — Ань, тихо, — успокоил подругу Гром, положив руку ей на сжатый кулак, обхватывая его своей ладонью, пытаясь своим прикосновением погасить её гнев. — Эти ебучие бюрократы не стоят нашего гнева. В глазах Ильи, хоть он и говорил спокойно, бушевала та же холодная и острая ярость, потому что эти деньги были не просто оплатой — они были символом признания, маленькой, но победой, к которой они так шли. И эту победу у них украли. Он сжал её кулак, и через это сжатие передалась вся его сдержанная ярость и решимость. — Илья, ты такой рассудительный, — хихикнула Полина и попыталась чмокнуть басиста в щёку, но он резко, почти машинально отстранился, сделав шаг назад, к Аньке. — Полина, не надо меня смущать. Я в отношениях с Анькой, — холодно, но вежливым и стальным тоном сказал Гром, глядя Лесной прямо в глаза. — Но не могу не отметить, что ты очень милая. Пространство между ними на мгновение сгустилось. Полина застыла с полуулыбкой, и её брови чуть приподнялись от удивления — она явно не ожидала такого прямого и публичного отказа. Анька же, услышав слова Ильи, разжала кулак и положила свою ладонь поверх его руки, лежавшей у неё на плече. Это был жест не собственника, а союзника. «Мы вместе», — говорило это прикосновение. Анька в этот момент не смотрела на Полину. Она смотрела на Илью, и в её глазах, ещё секунду назад полных гнева, теперь читалась благодарность и гордость. Он защитил их границы — не только как мужчина, но и как партнёр. Провалов выкатил какую-то доску и что-то начал на ней писать чёрным маркером. — Смотрите, какая схема, — объяснял он на ходу. — Мы планировали нормальный человеческий концерт в Кайташе, со стороны ебланов на оргах случилась какая-то непредвиденная историческая хуйня, но вместо компенсации за несостоявшийся концерт мы получили что? Мы получили хер на воротник. — Впрочем, ничего нового. Уже в шестой раз за историю нас так через хер кидают, — отметил Череп. Горечь в его голосе была густой и старой, как осадок на дне кружки с застоявшимся чаем. В этой горечи была вся история группы — история борьбы с системой, которая даже не замечала, как давит их. Он потёр переносицу, чувствуя знакомую усталую пустоту в груди. — Я могу сделать так, что они будут сосать лапу до следующего концертного сезона! — провозгласила Полина. — У меня есть пара знакомых в СМИ. Можем сделать небольшую «раскрутку» этой ситуации. Расскажем о том, как с вами обошлись организаторы концерта, и о том, что вы — талантливая молодая группа, которую просто так кинули. Предложение Полины повисло в воздухе. Оно было заманчивым, как сладкий яд. Это были месть и слава в одном флаконе, шанс превратить поражение в пиар-ход. Ребята переглянулись. В их глазах читалась усталая надежда: а вдруг? Именно в такие моменты слабости и рождались фаустовы сделки. Они были раненными зверями, и она предлагала им острые когти. — Я из-за того несостоявшегося события в группе этого концерта в «Кайташ Рок-Холле» написал на стене, мол, «Сосите хер, пидоры, мы больше не будем давать у вас концерты!», так эти уроды меня забанили. Прикинь, Поль! — заржал Череп. — Так что надо их сжечь, блядь, в геенне огненной! — В любом случае, я подниму общественность, и тогда эти подонки нюхнут пороху! — улыбнулась Полина. Её улыбка была обнадёживающей и хищной одновременно. Она предлагала музыкантам не просто помощь, а оружие. И они, израненные и обозлённые, были готовы это оружие взять. После этого разговора ребята повеселели, поскольку им грела душу перспектива мести. На мгновение гнев сменился азартом. Они снова чувствовали себя не жертвами, а бойцами, у которых появился неожиданный союзник. В их движениях появилась новая энергия, а разговоры стали громче, в них прорвалась бравада. Воцарилась относительная тишина. Череп, Стич и Пузырь разбирались со свежезаписанным треком, а Анька с Полиной, которая уже оделась в новое, о чём-то шептались, крепко обнявшись и хихикая, что выглядело странно и натянуто, как союз бывших соперниц поневоле. Анька слушала, склонив голову, Полина что-то горячо нашёптывала ей на ушко, и Анька кивала. Полина говорила о женской солидарности, о том, как тяжело пробиваться в «мужском мире рока», и её слова звучали убедительно. Анька чувствовала, как её настороженность постепенно тает под этим напором обаяния и якобы откровенности. — У тебя кожа просто фарфоровая, — вдруг сказала Полина, проводя пальцем по тыльной стороне ладони Аньки. — Ты пользуешься каким-то специальным кремом? — Нет, обычным увлажняющим, — ответила Анька, чувствуя, как внутри поднимается странная, смутная волна. — Потрясающе, — Полина задержала её ладонь в своей, поглаживая большим пальцем костяшки. — И руки такие тонкие, изящные. Не скажешь, что ты на гитаре по шесть часов играешь. Анька попыталась мягко высвободить руку, но Полина держала крепко, не давая отстраниться. — Не стесняйся, — прошептала Полина, наклоняясь ближе. — Я просто восхищаюсь. Это преступление, что такие руки не на обложках глянцевых журналов, а только на грифе гитары. — Ну, мне и так хорошо, — тихо ответила Анька, но её голос прозвучал неуверенно. Полина улыбнулась и, подавшись вперёд, коснулась губами её виска — так же интимно, как несколькими минутами ранее это сделал Илья. Анька замерла. Это было совсем другое прикосновение — мягче, дольше, с каким-то сладким, томным оттенком. — Ты пахнешь свободой, — едва слышно произнесла Полина, почти касаясь губами её кожи. — Не теряй этот запах. Анька не знала, куда деть глаза. Её щёки пылали, сердце колотилось где-то в горле. Она краем глаза посмотрела на Илью — он всё ещё разговаривал с Проваловым, но его взгляд был направлен в их сторону. Напряжённый, изучающий. Полина наконец отпустила её руку и отстранилась, но её близость всё ещё ощущалась физически — как невидимая нить, протянутая между ними. — Мы обязательно подружимся, — уверенно сказала Полина, и в её голосе звенела непоколебимая убеждённость. — Я это чувствую. Анька только кивнула, не в силах произнести ни слова. Внутри неё боролись противоречивые чувства: смущение, странное волнение и смутное чувство вины, которое она не могла объяснить даже себе. Провалов отвёл Грома в сторону. — Слушай, Илья, а ты не задумывался, что Полина может быть не совсем тем, кем кажется? Я имею в виду, она слишком уж быстро влилась в наш коллектив. И потом, эта история с «Ночными медведями»... Может, она нас просто использует? — спросил Леонид. Гром нахмурился, обдумывая слова менеджера. Вся эта ситуация была слишком хороша, чтобы быть правдой. Слишком уж быстро Полина вписалась в коллектив, слишком легко нашла общий язык со всеми. Он наблюдал, как она, смеясь, что-то говорила Аньке, и в этом смехе не было ни капли напряжения. Всё выглядело слишком идеально. — Да ещё и припёрлась внезапно, ни здрасьте, ни насрать, — кивнул басист. — Что-то нечисто... Чудо, блядь, в чёрном топе. Пока музыканты продолжали борьбу со сведением трека, Полина, пользуясь моментом, подошла к Грому и обняла его со спины. — Задумался о чем-то? — прошептала она ему на ухо, отведя его от Леонида. Её дыхание было тёплым, а тон — интимным, нарушающим все границы. Гром почувствовал, как по спине пробежали мурашки — не от возбуждения, а от тревоги. Это было вторжение. Тактильное, наглое, рассчитанное на смущение. Басист обернулся и улыбнулся. — Да так, о всякой всячине. — Может, прогуляемся? Свежий воздух пойдёт нам на пользу, — предложила Полина, и её пальцы сжали предплечье басиста. — Сорян, ваше медвежье высочество, я с малознакомыми не гуляю. Да и ты, видимо, не поняла: моё сердце занято Анькой, — легонько отпихнул Полину Илья, высвобождая руку. Его движение было мягким, но недвусмысленным. — Ну Илюша... — заныла Лесная, делая обиженные глазки. — Господи, Полина! Не лезь к Илье, он же тебе дал понять, что не стоит этого делать, — Провалов с силой отодрал девушку от Грома. В его голосе впервые прозвучала открытая неприязнь. — Лёнь, ну что это такое? — не понял басист. — На шею вешаться взялась... — Как говорил один известный медведь из мультика, это «ж-ж-ж» — неспроста, — подметил Провалов. — Как только она уйдёт, я попробую что-нибудь про неё накопать в плане истории. Уж больно она подозрительная. Я с ней давно знаком по теории шести рукопожатий, но всё-таки чего-то не понимаю. — А вообще у меня есть одна мыслишка... — почесал подбородок Илья. — Прозвучит крайне банально, но... И он что-то зашептал Леониду, активно жестикулируя. Провалов внимательно выслушал Илью, кивнув и задумчиво потирая подбородок. Затем он взглянул на Грома с пониманием и согласился: — Понял тебя, Илья. Но, честно говоря, я не уверен, что стоит сейчас на этом зацикливаться. Мы всё равно уже в сложной ситуации. Подумай лучше, как можно перевернуть это в свою пользу. Полина может быть полезна, если она действительно хочет помочь. Гром кивнул, но его взгляд остался настороженным. Внутреннее чувство подсказывало ему, что что-то здесь не так, но при этом он понимал, что в текущих обстоятельствах они не могут себе позволить лишних врагов. А Полина, с учётом её связей и напора, могла стать как мощным союзником, так и опасным врагом. Басист поймал взгляд Аньки через комнату. Она смотрела на него, и в её глазах был немой вопрос. Он едва заметно покачал головой: «Всё в порядке». Она ответила лёгким кивком, но продолжила наблюдать за Полиной с новой, аналитической остротой. Теперь Анька видела не просто красивую и дерзкую девушку, а возможный источник угрозы для их общего дела и для её личного счастья. — Мужики, мы наконец разъебались с треком «Жизнь по новой волне», который мы сегодня записывали, и пустили его на все площадки, — подошёл к Грому и Провалову Череп. На его лице было усталое, но гордое выражение десантника, выполнившего задание. Гром кивнул, внимая последним словам Черепа, и добавил: — Да, наконец-то мы завершили работу над треком. Теперь, если всё пойдет по плану, мы сможем подловить удачу за хвост. Но по поводу Полины: ребята, будьте настороже. Её присутствие вызывает у меня какие-то сомнения. Леонид, взглянув на Грома, сказал: — Согласен. Хотя она и выглядит мило, все эти её побрякушки, модная одежда и внешняя харизма могут скрывать что-то большее. Мы всё-таки должны держать ухо востро. — Ещё разберёмся, это сто процентов, — сказал Череп, который явно был в чём-то уверен. Но в его уверенности была некая бравада — он уже видел в Полине музу, способную вдохнуть в группу новый скандальный дух, а возможно, и славу. Музыканты смотали ненужные провода, убрали инструменты и разошлись по домам. Вся история вокруг Полины не давала им покоя, и они горели желанием во всём разобраться. База, наполненная тенями, казалась теперь не просто репетиционным убежищем, а полем для будущей битвы, где ставкой была их общая мечта. А новая «прекрасная муза» в клетчатой юбке стояла в самом центре этого поля, улыбаясь загадочной улыбкой, за которой было не разглядеть ни дружбы, ни предательства — лишь обещание перемен. Гром, уходя, обернулся и увидел, как Полина, стоя у окна, смотрит ему вслед. Она помахала ему пальчиками. Он не ответил на жест, лишь крепче сжал руку Аньки в своей. На улице было прохладно. Анька молчала, но её пальцы нервно перебирали край его рукава. — Ты чего? — тихо спросил Илья. — Не знаю, — ответила она, не глядя на него. — Она странная. — Кто? Полина? Анька кивнула. — Она... слишком близко подходит. И говорит такие вещи... — Анька запнулась, подбирая слова. — Как будто знает меня сто лет. Или хочет, чтобы я думала, что знает. Гром остановился и развернул её к себе. — Она тебя смущает? — спросил он прямо. Анька подняла на него глаза. В них было что-то, чего Илья раньше не видел. Не страх, не ревность. Растерянность. — Не знаю, — повторила она. — Просто... она смотрит на меня не так, как другие. — Как? Анька промолчала. Вместо ответа она прижалась к нему, уткнувшись лицом в его плечо. — Давай не будем о ней, — глухо попросила она. — Просто не будем. Илья обнял её, чувствуя, как она дрожит. Он не знал, что именно произошло между ней и Полиной за те несколько минут, пока он разговаривал с Проваловым. Но он знал одно: что-то изменилось. И это «что-то» пугало Аньку больше, чем любой открытый конфликт. Они вышли в прохладный вечерний воздух, и он почувствовал, как тревога и предвкушение чего-то неотвратимого смешались в его груди в один тяжёлый, липкий комок. Битва ещё не началась, но её запах уже витал в воздухе, перебивая даже запах городской пыли и бензина.