Музыка навека

Спустя неделю изматывающих бюрократических тяжб группа наконец-то разобралась с невыплаченной компенсацией за несостоявшийся концерт в Кайташе. На счёт группы упали причитающиеся им сто тысяч рублей. Подробности самого разбирательства были скромные: Провалов, проявив завидную хватку, подключил к этому старого знакомого — юриста финансового права Вячеслава Кулакова. Тот, обладая внешностью бульдога и голосом прокурора, быстро объяснил организаторам разницу между «форс-мажором» и «попыткой обмануть честных рокеров». Те предпочли не доводить до суда. Для ребят эти деньги пахли не только бумагой, но и победой, маленькой, но такой важной. Это была первая трещина в стене равнодушия, которая их окружала. Звук упавшей на счёт суммы был для них слаще любого гитарного риффа — это был звук признания их права на существование в этом жестоком мире. Для Провалова это был ещё и выдох — он выполнил свою роль, он их защитил. Для Черепа — доказательство самому себе, что они не просто «дети с гитарами», а серьёзный проект, с которым стоит считаться. Он даже представил, как эти деньги превращаются в новую гитарную педаль, чёткий звук которой выведет их музыку на новый уровень. Гром, держа в руках распечатку о переводе, молча поймал взгляд Аньки и подмигнул. В этом простом жесте было столько облегчения и надежды, что она улыбнулась в ответ, несмотря на то, что на душе у неё скребли кошки. Его взгляд сказал: «Видишь? Получается. Всё будет хорошо». Но её собственная тревога была сильнее. Она наблюдала, как Полина, стоя чуть поодаль, тоже улыбается, но её улыбка была иной — удовлетворённой, почти собственнической, будто эта победа была и её заслугой. Эта мысль застряла у Аньки в горле, как кость. «Что ты здесь делаешь? — думала она, глядя на эту безупречную улыбку. — Ты пришла на готовенькое. Это наша кровь, а не твоя». Полина, уже неделю «живущая» группой, стала неотъемлемой и крайне раздражающей частью её пространства. Она была везде: на репетициях давала советы по стилю, на записях лезла в саунд-дизайн, даже на обычных посиделках пыталась занять центральное место, рассказывая истории из жизни «Ночных медведей» с таким видом, будто это были «Битлз» на большом стадионе. Она говорила о студийных сессиях, о турах, о звёздных гостях, и её рассказы, яркие и детализированные, гипнотически действовали на парней, особенно на Черепа, чьи глаза загорались при словах «топ-чарты» и «фестивали». Но Анька видела подтекст: «Я была там, где вы никогда не были. Я знаю правила игры, которые вы не понимаете». Это была не просто ностальгия, это было тонкое утверждение своего превосходства. Однажды Полина, поправляя микрофон перед Анькой, сказала: — В «Медведях» бэк-вокалистка всегда стояла на три шага левее, чтобы не глушить основной голос. Ты, наверное, об этом не задумывалась? И этот «безобидный» совет прозвучал как приговор профессионализму Лебедевой. Анька покраснела от досады и промолчала, но внутри всё перевернулось. Она задумалась. Она перепробовала сто позиций у микрофона. Кто она такая, чтобы указывать? Её собственные находки, её уникальный тембр, который идеально ложился на голос Черепа, — всё это в одно мгновение было обесценено. Она чувствовала себя ребёнком, которого учат ходить. Анька всё чаще ловила себя на том, что сжимает медиатор так сильно, что тот едва не лопается, оставляя вмятины на пальцах. Она наблюдала, как Полина встраивается в их жизнь — не через дверь, а словно через щель в окне, неприметно, но неотвратимо. Каждое её «милое» предложение, каждый тактильный контакт с кем-то из ребят, особенно с Громом, Анька воспринимала как покушение на их хрупкий, выстраданный мир. Она помнила, как всего год назад они с Ильёй, греясь у старого обогревателя, делились бутербродами и мечтами, и эта идиллия казалась такой нерушимой. Теперь между ними постоянно втиралась эта яркая, пахнущая дорогими духами тень, от которой не было спасения даже в углу за барабанами. Иногда Анька ловила на себе взгляд Полины — быстрый, оценивающий, как бы измеряющий её «слабость». И этот взгляд был холоднее любого словесного выпада. Он говорил: «Ты временна. Ты не соответствуешь». Полина постоянно пыталась подсесть к Грому, коснуться его плеча или «случайно» обнять при встрече. Илья выглядел растерянным: он не привык к такой агрессивной женской тактике и просто не знал, как вежливо послать «креативщицу», не обидев Провалова, который, хоть и насторожился, но всё ещё видел в ней потенциального полезного союзника. Гром отстранялся, но делал это не резко, а как бы из вежливости, что Полина, видимо, воспринимала как слабость или игру. Внутри него боролись две силы: природная мягкость, не позволяющая грубить, и растущее, инстинктивное отвращение к этому вторжению. Его раздражал её настойчивый запах, её слишком громкий смех и то, как её глаза сканировали помещение, будто оценивая добычу. Его раздражал её настойчивый запах, её слишком громкий смех и то, как её глаза сканировали помещение, будто оценивая добычу. Особенно его бесило, как она перебивала Аньку, когда та начинала говорить об аранжировках, с лёгким пренебрежением в голосе: — Ой, милая, но это же так скучно, сейчас все делают иначе. В этот момент его рука непроизвольно сжималась в кулак под столом. Он ловил себя на мысли, что раньше база была его храмом, а теперь она превратилась в поле, где он постоянно маневрирует, чтобы избежать столкновения с Полиной. Он ненавидел эту игру, но не знал, как её закончить, не взорвав всё к чертям. По ночам он проигрывал в голове возможные сценарии разговора, но они все казались либо слишком грубыми, либо неэффективными. В понедельник утром группа устроила чаепитие. Атмосфера была напряжённой и густой, как мазут. Анька с трудом скрывала своё раздражение, сидя на краю дивана и глядя, как Полина расставляет перед Ильёй коробочки со сладостями, воркуя о «правильном балансе углеводов для творческого тонуса». Её голос звучал сладко и назидательно, как у воспитательницы в детском саду для одарённых детей. Гром сидел, уставившись в свою кружку, и его плечи были напряжены. Он чувствовал на себе два взгляда: колючий, ревнивый взгляд Аньки и навязчиво-ласковый взгляд Полины. Он пытался найти нейтральную точку на стене, но не находил. Воздух был наполнен невысказанными словами, которые висели между ними, как острые осколки. Анька отхлебнула чай из своей кружки и... тут же его выплюнула, а из её рта, казалось, брызнула струйка огня, как в американских мультиках или у Соседа в игре «Как достать соседа». Язык обожгло нестерпимой горечью и остротой, которые мгновенно разлились жгучей волной по всему рту и горлу. Слёзы брызнули из глаз сами собой. Она схватилась за горло, не в силах издать ни звука. Боль была не только физической. Это было похоже на выплеск всей той ядовитой горечи, что копилась внутри неё всю неделю. Её мир на миг сузился до жгучего пламени в горле и до взгляда Полины. — Сука! — откашлявшись и вытирая слёзы, воскликнула Анька, краем глаза заметив возле Полины бутылочку экстремально острого соуса табаско. Та лишь невинно пожала плечами, как бы говоря: «Ну, бывает, я тут ни при чём». Но в её зелёных глазах промелькнула едва уловимая искорка удовольствия, быстро скрытая за маской сочувствия. Это был микроскопический триумф, который Анька поймала. Сердце её упало: это не случайность. Это объявление войны. — Ой, бедняжка! Не ту кружку взяла? Я тут свой чай подправляла для бодрости, — сказала она голосом, полным фальшивой заботы. Анька тут же вспомнила, как Полина пару минут назад «случайно» поставила свою кружку рядом с её. Это не было случайностью. Это был выстрел. Пристрелка. Проверка границ и реакций. Анька почувствовала себя лабораторной мышью, над которой ставят жестокий эксперимент. Гром в два прыжка оказался рядом и заботливо похлопал откашливающуюся Аньку по спине. Его лицо выражало смесь беспокойства и нарастающей злости. Он понял всё с первого взгляда. Пальцы его левой руки сжались в кулак. — Вот так, моя родная, дыши, — проговорил он, обнимая гитаристку и игнорируя недовольный вздох Полины. Его объятие было крепким, защищающим. Он чувствовал, как мелко дрожит её спина от кашля и ярости. — Слушай, Ань, у меня для тебя кое-что есть. И басист выудил из рюкзака и протянул подруге коробочку профессиональных ярких фломастеров — дорогих, с толстым стержнем, о которых она как-то обмолвилась мимоходом полгода назад. Он помнил. Он всегда помнил такие мелочи о ней. В этой коробочке был не просто подарок, а напоминание: «Я тебя слышу. Я тебя знаю. Ты для меня — целый мир». Это был его ответ на её молчаливые страдания, его способ сказать: «Я на твоей стороне», когда слова были невозможны. Он купил их давно, копя с тех самых пор, и ждал подходящего момента. Сейчас этот момент настал — момент, когда ей нужна была не просто защита, а подтверждение, что их связь жива и сильнее любых интриг. — Люблю тебя, — прошептал он ей на ушко так, что Полина позеленела, и её улыбка на миг застыла, превратившись в оскал. Его губы коснулись её уха, и это было лекарством от ожога, бальзамом на израненные нервы. В этом шёпоте была вся его нежность и та твёрдость, которой ему так не хватало раньше. — Илья, это очень приятно... Я тебя тоже, — ответила Анька, принимая подарок и прижимая его к груди, как талисман. В её глазах, ещё полных слёз от ожога, теперь светилось что-то тёплое и беззащитное. На мгновение она позволила себе быть слабой, зная, что он её держит. Её пальцы сжали коробку так крепко, что картон затрещал. — Ой, ой, какие мы милые... — с гадкой, сахарной интонацией произнесла Полина, поправляя свои рыжие волосы с чёрными кончиками. — Прямо детский сад «Ромашка». В голосе Лесной звучала такая ядовитая сладость, что даже Стич, обычно погружённый в свои ритмы, поднял голову и нахмурился. Он отложил палочки, и его спокойное лицо впервые за вечер выразило открытое раздражение. Он терпеть не мог, когда портили атмосферу в коллективе, а Полина делала это виртуозно. Его тихий, но чёткий внутренний ритм сбивался от этой фальши. — Лёнь? — обратился к менеджеру по организационным вопросам Пузырь, который задумчиво наигрывал джазовые аккорды на синтезаторе, пытаясь разрядить обстановку. — А эти уебаны на организаторах того несостоявшегося концерта как вообще так быстро сдались и выплатили компенсацию? — Очень просто, Егор, даже слишком. Они поняли, что со Славой Кулаковым лучше не выёбываться, — насмешливо сказал Провалов, откидываясь на спинку стула. — Слава им обрисовал перспективу ареста счетов, и они по-быстрому отбрехались деньгами. Хотя, черти, могли бы и сопротивление оказать. — Ань, я тебя люблю. Не устану это говорить, — прошептал Аньке на ухо Гром, отводя её немного в сторону, подальше от всеобщего внимания. Его губы почти касались её уха, и от этого по её спине пробежали мурашки. — И та песня, что я показывал на той неделе, не получила бы второго рождения, если бы я не вдохновился тобой. Я всё-таки очень давно тебя знаю и считаю тебя своей музой. Настоящей, а не нарисованной. Ты помнишь, как мы однажды в заброшенном ДК слушали, как эхо разносит наши голоса? Вот с тех пор для меня ты и есть это эхо — часть меня, без которой нет звука. В тот день, когда мы там были, я написал первые строчки для «Сна в летнюю ночь». Помнишь? Это была твоя идея — сходить туда и попробовать акустику. Анька прикрыла глаза, слушая шёпот басиста. На мгновение всё отступило — и Полина, и чай с табаско, и напряжение. Остался только его голос, тёплый и низкий, и его дыхание у её виска. Она мысленно вернулась в тот ДК, в пыльный зал, залитый лучами заходящего солнца, где они кричали что-то смешное, а эхо возвращало им их беззаботные голоса. Тогда они были просто двумя первокурсниками с гитарами, и весь мир лежал у их ног. Он напомнил ей об этом не просто так. Он напомнил ей, кто они и что между ними. Он строил мост через пропасть, которую пыталась выкопать Полина. Она открыла глаза и посмотрела на него. В её взгляде была благодарность и обещание: «Я тоже не сдамся». Она слабо улыбнулась и кивнула, не в силах вымолвить ни слова, потому что ком в горле от волнения был почти таким же большим, как и от ожога. — Полина, этого... — обратился к Лесной Стич, садясь за барабаны. Его интуиция, редко его подводившая, подсказывала, что нужно отвлечь Полину, убрать её из эпицентра назревающего конфликта. — Тебе показать, как координировать руки-ноги? Ты же хотела на барабанах играть научиться, рассказывала же. Полина села на круглую табуретку возле Кирилла, с неохотой оторвав взгляд от Грома и Аньки. Её поза выражала раздражение, но она быстро натянула маску заинтересованности. — Вот смотри, Полин, — Стич стал демонстрировать девушке движения с терпеливой методичностью учителя. — У тебя в основном вся концентрация идёт на малый, хэт и бочку. Правой рукой в хэт, ногой в бочку. Сначала отдельно, потом попробуй вместе. Потом добавляй малый, левой рукой. Попробуй, постучи. Пока Полина, сосредоточившись пыталась координировать руки и ноги по лекалам Кирилла, Череп подошёл к Пузырю. Лицо Макса было серьёзным и озабоченным. — Егор? — Да, Макс? — Что-то мне эта Полина не импонирует. Ну, бля, сам посуди... Слишком липкая. Слишком до хера знает. Слишком хочет всем помочь. От неё фальшью прёт, как из дешёвого динамика на распродаже. И парни начали что-то горячо обсуждать, не обращая внимания на Полину. Череп жестикулировал, хмуря брови. Он вспоминал все странности последней недели: как Полина всегда оказывалась рядом, когда говорили о планах, как ловко вставляла комментарии о своих «связях», как её восхищение группой порой граничило с какой-то болезненной одержимостью. «Она как репейник, — подумал Макс. — Прицепилась и тянет соки». Он, как фронтмен, чувствовал ответственность за группу, и его внутренний радар опасности сработал на полную мощность. Он вспомнил, как пару дней назад Полина настойчиво предлагала сменить их имидж, сделать его «более коммерческим», и в её глазах читался не творческий интерес, а холодный расчёт. — Лесная, ёлки-моталки! — вдруг рявкнул Провалов, обращаясь к Полине, закончившей свои неуклюжие упражнения. — Не дозовёшься, ёб твою мать! Иди сюда, есть разговор. Полина, бросив палочки с видом обиженной принцессы, подошла к Леониду, голос которого не предвещал ничего хорошего. В комнате наступила тишина, нарушаемая только гудением компьютера. Все взгляды невольно устремились к ним. Даже Стич перестал барабанить пальцами по колену. — Ты рассказала нам не всё, — начал Леонид, глядя Полине прямо в глаза, не давая ей отвернуться. Его взгляд был тяжёлым и пронзительным, каким бывал только в самые серьёзные моменты. — Почему «Ночные медведи» тебя турнули на самом деле? Не общие фразы про «непонимание», а конкретика. Я пару звонков сделал. Картинка складывается нерадостная. Звонил Санёк, бас-гитарист. Он кое-что рассказал. Про то, как ты стравливала участников друг с другом, чтобы занять место поближе к лидеру. Про слив демо-записей конкурирующим группам. Это правда? Пока они говорили, обсуждая отношения Лесной с её бывшей командой, Анька сидела за столом и что-то рисовала на листе бумаги, также орудуя фломастерами, подаренными Громом, для раскраски своего творения. Рисование было её способом успокоиться, сосредоточиться, вернуть контроль над эмоциями. Каждый штрих, каждый цвет вымещал наружу частичку накопившейся злости и тревоги. Она рисовала двух людей под одним зонтом, хотя на рисунке не было дождя. Зонт был символом защиты. Их защиты. Она старательно выводила контуры их лиц, пытаясь передать не черты, а чувство — спокойствие и единство. — Солнце, что рисуешь? — неожиданно ласково обратился к Аньке Гром, пристроившись рядом и положив голову ей на плечо, чтобы посмотреть. Он назвал её «солнцем» впервые, и это слово, вырвавшееся само собой, прозвучало так естественно, будто он всегда её так называл. От этого простого слова у неё внутри всё ёкнуло и потеплело. — «Солнце»? — с улыбкой произнесла Анька, и её щёки слегка порозовели. — Это первый раз, когда ты меня так назвал. А я рисую позитивное. Это мы с тобой в Музее музыки на Фадеева. Помнишь, мы туда сбежали с пар по истории, и ты мне три часа рассказывал про эволюцию саксофона? Я тогда думала, какой же ты зануда, но слушала, затаив дыхание. Потому что ты горел. — А я думала, это МЫ с Илюшей, — влезла Полина, отвлекаясь от Провалова, с наглой, вызывающей улыбкой. Она сделала шаг в сторону Аньки и Грома, как будто собираясь вклиниться в пространство между ними. Её движение было быстрым и бесцеремонным. Это был уже не намёк, а прямое вторжение, попытка стереть границы, заявить свои права на часть его внимания, его пространства. — Бля, Лесная, ты, уж извини меня, заебала! Лучше не лезь, — отпихнул подошедшую креативщицу Гром, вставая между ней и Анькой. Его движение было уже не мягким, а резким и чётким. — Лёня тебе вопрос задал, так отвечай. А ко мне не лезь. Ясно? Полина зыркнула на Грома, и её лицо на миг превратилось в маску злой ведьмы. Её губы превратились в тонкую линию, глаза стали холодными щелочками. Всё её милое, игривое обаяние испарилось, обнажив сталь и лёд под ним. Она наклонилась к нему, и её шёпот был подобен шипению змеи. — Я отобью тебя у этой серой мыши, чего бы мне это ни стоило... — прошипела она так тихо, что, казалось, слова затерялись в гуле базы, но Гром и Анька их отчётливо услышали. Это был уже не намёк, а открытая декларация войны. Гром почувствовал, как по его спине пробежал холодок. Эти слова были как плевок в душу, в их общую историю. Он увидел, как Анька вздрогнула, и её рука с фломастером дрогнула, оставив на рисунке жёлтую черту, как шрам. В его голове что-то щёлкнуло. Всё, чего он так боялся — грубости, скандала — стало неважным. Важно было защитить её. От этого. От этой ядовитой гадюки. — Илья МОЙ, сучара! — отодвинув фломастеры и вставая, крикнула Анька. Её голос дрожал не от страха, а от ярости, долго копившейся и теперь вырвавшейся наружу. — И я никому его не отдам! Даже тебе! Ты думаешь, всё можно купить или отобрать? Не тут-то было! Ты не знаешь, через что мы прошли! Ты не знаешь, как мы слушали «Nevermind» на одном наушнике, потому что второй сломался! Ты не знаешь, как мы ночевали тут, на этих рваных матрасах, потому что денег на такси не было! Это НАШЕ! И ты здесь никто! — Был твой — станет мой, — съязвила Лесная, скрестив руки на груди. Её голос стал скрипучим и противным. — Зачем ему какая-то невзрачная, некрасивая девка, которая, к тому же, играет на гитаре так себе? Да ещё и шлюха, судя по внешности! Это была последняя капля. Оскорбление, брошенное в лицо, и главное — попытка ударить по самому больному: по музыке Аньки, по её самоощущению как гитаристки. Анька замерла, словно её ударили ножом в солнечное сплетение. Гром увидел, как блеснули слёзы на её глазах, но они не упали. Вместо этого её лицо стало каменным. Все её сомнения и страхи в этот момент кристаллизовались в холодную, чистую решимость. Она больше не боялась. Она была готова драться. Она сделала шаг вперёд, но её опередил Череп. — ЗАТКНИСЬ, СУКА! — заорал Череп, закончивший разговор с Пузырём. — Гром уже сказал, что его сердце принадлежит Аньке, так что не лезь и не порти их отношения. Увижу твои поползновения к Илюхе — гитарой по башке получишь. Усекла, мразь?! Обычно я жалею Мосрайты, но об такую мразь, как ты, я разъебать один не постесняюсь. Я за своего друга, блядь, порвать могу! Я его со второго курса универа знаю, а ты тут за неделю что возомнила?! Ты думаешь, мы тут игрушки для твоих больных фантазий?! Испуганная креативщица кивнула, отступая на шаг под напором ярости Макса. В её глазах впервые мелькнул настоящий животный и неприкрытый страх. Она поняла, что перешла черту, но отступать было поздно. Она видела, как сдвинулись с места Стич и Пузырь, как Провалов нахмурился ещё сильнее. Она была в окружении. — Ну и заебитлз, — удовлетворённо бросил Череп, переводя дух. — Лёнь, ты там что спрашивал у Полинки? — Ещё раз. Полина, почему тебя турнули «Ночные медведи»? — вопросил Провалов, не меняя тона. — Конкретно. Или мы сами сейчас позвоним Сашке, гитаристу «Медведей», он мне как раз в долгу остался. Стич подозвал Пузыря и принялся что-то ему объяснять, а Полина, оправившись от испуга, ответила Провалову с наигранным спокойствием, но её голос всё равно предательски дрожал: — Они просто не принимали мои решения, мнение и прочее. Зависть, обычная зависть. Могу рассказать обо всём отдельно, не при всех. Полина и Провалов сели на диван и принялись тихонько обсуждать вопрос, заданный Леонидом, а Гром подсел к рисующей Аньке. Он обнял её за плечи, и она прижалась к нему, всё ещё взволнованная, но уже не дрожа. Его присутствие действовало на неё успокаивающе. Он чувствовал, как её дыхание выравнивается, как её плечо под его рукой постепенно расслабляется. — Илюш... — произнесла девушка, делая последние штрихи. — Смотри, как я уже сказала, это мы с тобой. Гром посмотрел на рисунок. Он оценил взглядом нарисованных парня и девушку на фоне ночной Москвы, подсвеченных неоновым светом вывесок. Анька изобразила их держащимися за руки, и в этой простоте была такая глубина чувства, что у него перехватило дыхание. На заднем плане угадывались очертания их базы и одинокая гитара, прислонённая к стене. Это был не просто рисунок, это была их история в красках. — Это... офигенно, — улыбнулся басист. Его улыбка была мягкой, какой бывала только с Анькой. — Ты очень красиво рисуешь. Печать-подпись. Это пойдёт на нашу будущую обложку, обещаю. На сингл. Название... «Под нашим зонтом». Или «Неоновые тени». — Правда? — её глаза засияли. Впервые за весь день в них не было ни капли тревоги. — Клянусь Prophet 2000, — сказал он, и они оба тихо рассмеялись. Полина, закончив обсуждение с Проваловым, подошла к Пузырю. Её лицо снова было украшено маской дружелюбия, но глаза бегали по сторонам, оценивая ситуацию. Она пыталась вернуть контроль, найти новую точку опоры. — Егор? — обратилась она к клавишнику. — Скажи, почему ты играешь исключительно на Yamaha Motif ES? — Я просто люблю Ямахи, — очень просто ответил Пузырь, не отрываясь от синтезатора. — Но недельной давности подгон от Грома заставил меня понять, что я в плане клавиш универсал. Prophet 2000 сделал меня кем-то вроде Сергея Курёхина, если ты знаешь, кто это такой. И всякие Депеш Моды, Кьюры и иные Джой Дивижны меня вдохновили. Я вообще клавишник такой, которого не пугает количество клавиш. Играть умею, а значит, для меня любой инструмент офигенен. Главное — что внутри, а не снаружи, — он многозначительно посмотрел на Полину, и та отвела глаза. Его слова прозвучали как намёк, и она его поймала. Это было прямое указание на её пустую, показную сущность. Он вернулся к Стичу: — Так, Кирюх, давай сыграем эту же партию ещё раз. Флэм, теперь хэт... Да етишкин ты... Не так, а с бочкой! Два раза. Теперь малый с бочкой. Опять хэт. Три цикла. На четвёртый хэт открываешь. Вот так весь куплет, кроме последнего такта. В последнем такте с крэшем. В припеве крэш с бочкой, открытый хэт с бочкой и попеременно с малым. Стич заиграл на барабанах, заполняя пространство чёткими, агрессивными ритмами. Полина, заметив, что все чем-то заняты, и никто не обращает на неё внимания, решила воспользоваться моментом. Ей нужно было уединение, чтобы собраться с мыслями и понять, почему её план даёт сбой. Она резко встала, и её движения стали вызывающе медленными, почти театральными. Она провела пальцами по плечам, спуская лямки топика. Ткань скользнула по коже, обнажая загорелые плечи и ключицы. Анька краем глаза наблюдала за этим представлением, чувствуя, как внутри закипает новая волна раздражения. Полина, словно чувствуя взгляд, изогнулась чуть сильнее, потянулась, демонстрируя идеальную осанку и тонкую талию. Она медленно, с ленцой стянула топик через голову, оставшись в кружевном белье, и аккуратно сложила его на стуле. Затем, не торопясь, расстегнула молнию на мини-юбке и позволила ей упасть к ногам. Она перешагнула через ткань, наклонилась, чтобы поднять её, и этот наклон был слишком долгим, слишком грациозным. Анька сжала фломастер с такой силой, что стержень хрустнул. Полина, удовлетворённая произведённым эффектом, бросила быстрый взгляд через плечо и, виляя бёдрами, направилась в душ. Её телефон вызывающе торчал из кармана юбки, оставленной на стуле. Уход в душ был ошибкой Полины, последней и роковой. В этом жесте была её самоуверенность: она считала, что уже всё контролирует, что они разрозненны и поглощены своими делами. Она не учла их сплочённости и того, что Анька наконец перестала бояться. Вода обрушилась на неё горячим, обжигающим потоком. Полина прислонилась лбом к прохладному кафелю, закрыла глаза и позволила себе наконец сбросить маску. Плечи её задрожали. — Что я делаю? — прошептала она в тишину, заглушаемую шумом воды. — Зачем я всё это делаю? Она вспомнила, как впервые увидела Марину на съёмках клипа. Та стояла в свете софитов, идеальная, как фарфоровая кукла, и Полина вдруг почувствовала, что вся её жизнь до этого момента была серой и плоской. Марина посмотрела на неё, улыбнулась, и Полина провалилась в эту улыбку, как в омут. — Мариночка, — прошептала она, и вода смешалась со слезами. — Я так хотела быть достойной тебя. Ты такая красивая, такая талантливая... Я думала, если я разрушу то, что разрушило тебя, ты полюбишь меня по-настоящему. Не просто как «духовную жену», а как... как единственную. Она провела руками по лицу, смахивая воду. — Но я влюбилась в тебя с концами, ты понимаешь? — её голос сорвался на всхлип. — Не в образ, не в идею, а в тебя. В твои дурацкие привычки, в твой смех, в то, как ты морщишь нос, когда сердишься. Я готова была на всё, лишь бы ты смотрела на меня. А теперь... теперь ты хочешь выйти из игры. И я остаюсь одна. Снова одна. Она сползла по стене, садясь на корточки, обхватив колени руками. Вода барабанила по спине. — И этот Илья... — выдохнула она. — Я ведь даже не хотела его. Мне просто нужно было оружие. А он смотрит на свою Аньку так, как я мечтала, чтобы Марина смотрела на меня. С нежностью, с уверенностью, с обещанием. Почему у них получается, а у нас — нет? Почему я всё время проигрываю? Она подняла голову, глядя в потолок. — Я устала притворяться, — прошептала она едва слышно. — Я устала быть той, кем меня хотят видеть. Красивой, дерзкой, недоступной. А я просто хочу, чтобы кто-то увидел меня настоящую. И не отвернулся. Но я сама уже не помню, какая я настоящая. Я столько лет играла роли, что внутри — только эхо. Она заставила себя встать. Включила холодную воду, чтобы смыть слабость. Ей нельзя быть уязвимой. Не здесь. Не сейчас. — Всё, — сказала она своему отражению в кафеле. — Игра продолжается. Я ещё не проиграла. Я никогда не проигрываю. Но в зеркале напротив отражались не её глаза, а глаза испуганной девочки, которая так и не выросла. Пока Полина была в душе, Анька, глядя на дверь, за которой послышалось журчание воды, почувствовала не злорадство, а холодную, ясную решимость. Пришло время узнать правду. — Так... Интересно, — Лебедева залезла в карман Полининой мини-юбки, лежащей на стуле, и достала телефон. Экран засветился от прикосновения. Её пальцы дрожали, но не от страха, а от адреналина. Это был шанс. Шанс докопаться до правды. — Приколись, Макс, эта ебанашка даже пароль не ставит на телефон! Мы можем этим воспользоваться. Давай-ка мы почитаем, с кем и о чём она переписывается… Она открыла переписку с эстрадной певицей Мариной Воловской, бывшей девушкой Черепа. Имя Воловской само по себе было красным флагом. Анька стала листать переписку, начиная с 9 сентября. Полина и Марина делали друг другу разные комплименты, игривые и откровенные намёки, обменивались новостями, репостами мемов и видео, разными фотографиями в разных нарядах и местах, смайликами и нежными голосовыми сообщениями. Анька с отвращением читала, как они называют друг друга «зайкой», «солнышком», «сладенькой». Каждое такое обращение вызывало у неё тошнотворное чувство — это была не естественная нежность, а какая-то вычурная, странная игра. 9 сентября Полина писала Марине: «Мариночка, зайка моя, ты сегодня на фото в чёрном платье просто богиня, даже воздух вокруг тебя должен плавиться от зависти! У тебя такая талия, я прямо обзавидовалась! Дай угадаю, это тот корсет от Dolce? Ты в нём выглядишь как кинодива пятидесятых. Твои губки бантиком — я просто таю. Целую твои сладкие губки!», а та отвечала: «Рыженькая моя, твои чёрные прядки – это твой личный шик, обожаю их целовать. Ты у меня самая стильная девочка в этом городе, а может, и во всей стране! Полюсик, я тебя люблюсик! Ты мой маленький огонёк. Когда увидимся? Я соскучилась по твоим объятиям… Обнимаю тебя мысленно и целую в твои хитрые глазки! Ты знаешь, я вспомнила нашу последнюю встречу — у тебя такой вкусный парфюм, я до сих пор чувствую его на своей коже. Привези мне такой же, когда увидимся, хочу, чтобы ты пахла одинаково, когда я зарываюсь носом в твою шейку». 12 сентября Полина прислала Марине фото платья с припиской: «Мариш, смотри, какое платье нашла! Твоя любимая бирюза. Ты бы в нём была просто неотразима, моя королева! А твои ножки — это просто произведение искусства, я бы смотрела на них вечность! Представляю, как ты в нём кружишься… ммм… Твои лодыжки, твои коленочки… Это всё создано для моих поцелуев!», на что Воловская ответила: «Ой, какое нежное! Сладкая моя, ты такая внимательная... Ты единственная, кто понимает мой вкус. У тебя самой глаз-алмаз, рыжуля. Это платье прямо создано для нас двоих, да? Целую тебя в твои рыжие локоны! Люблю-люблю-люблю, малышка моя! А знаешь, я бы хотела примерить его для тебя. Только для тебя. Чтобы ты смотрела, как я кружусь, а потом поймала меня в свои объятия... И знаешь, я вчера купила тебе подарок — тот самый шёлковый халатик, который тебе понравился в бутике. Он цвета твоих глаз. Хочу увидеть его на тебе. Или снять его с тебя». Аньку передёрнуло от этой слащавой, фальшивой нежности, казавшейся таргетированной и рассчитанной. «Это не любовь, — думала она, пролистывая сообщения. — Это взаимная инъекция лести. Они друг другу льстят, как два отражения в кривом зеркале». Особое отвращение у неё вызывали комплименты, касающиеся внешности и «шика» — в них чувствовалась зависть и желание обладать той же гламурной, безупречной оболочкой. Она вспомнила, как Полина смотрела на её простые джинсы и футболку, и поняла, что эти комплименты для Лесной были валютой, которой она покупала расположение и восхищение, в котором так отчаянно нуждалась. 15 сентября Марина писала Полине: «Рыжуля, скучаю по тебе ужасно. Ты единственная, кто меня по-настоящему понимает. Все эти мужики — им только одно надо, а ты... ты особенная. Твои глазки зелёные — это моя слабость. Я могу утонуть в них, честно. Полюсик, я тебя люблюсик! Ты мой лучик в этом сером мире. Иногда я просыпаюсь ночью и думаю: вот бы ты была рядом. Твои ручки на моей талии, твой шёпот... Мне так тепло от этих мыслей. Я представляю, как мы просыпаемся в одной постели, и ты первая, кого я вижу. Твои волосы растрёпаны, ты щуришься от солнца и улыбаешься мне. Это моя любимая фантазия», и Полина отвечала: «Зайка, я тоже по тебе скучаю. Ты самая красивая, самая талантливая, самая нежная и любимая... Когда мы увидимся, я расцелую тебя всю-всю! У нас с тобой такая связь, какой у меня ни с кем не было. Ты понимаешь меня с полуслова, с полувздоха... Ты снишься мне каждую ночь, честно. Иногда я просыпаюсь и тянусь к телефону, чтобы написать тебе, но сдерживаюсь, чтобы не разбудить. Ты спишь, моя королева, а я думаю о тебе! Я уже купила нам одинаковые пижамы, представляешь? Мягкие, шёлковые. Чтобы, когда ты приедешь, мы были как две половинки одного целого. Даже одинаково пахли». В одном из голосовых сообщений Марина шептала в микрофон телефона, сладко постанывая: — Полиночка… мне так хорошо, когда я думаю о тебе… ты моя сладкая… Я закрываю глаза и представляю тебя рядом, твои руки… Мне так тепло от этих мыслей… целую тебя везде-везде… Любимая, я сегодня была на примерке, и то красное платье так облегало фигуру, а я думала — вот бы ты видела… вот бы ты потрогала эту ткань… и меня… Спокойной ночи, моя ненаглядная рыжуля. Пусть тебе приснится наш идеальный день. Мы в Париже, пьём кофе на крыше, и никто нам не мешает. В другом голосовом сообщении Полина плескала водой в ванне и что-то говорила в телефон томным и расслабленным голосом: — Мариш, любимая, я сейчас лежу в водичке, представляю, что ты рядом… такая нежная, такая тёплая… Водичка стекает по твоей коже, а я целую каждую капельку на твоей спинке… Мне так хорошо, когда я думаю о тебе, Мариночка… Ты моя самая красивая девочка на свете… А знаешь, я бы хотела, чтобы ты была здесь. Прямо сейчас. Мы бы лежали в этой ванне, обнявшись, и смотрели бы на звёзды в окне. Я бы массировала тебе плечи, а ты бы мурлыкала, как кошечка. Я так хочу этого. Так хочу тебя. Спокойной ночи, моя королева. Твой сон будет сладким, я обещаю. Целую тебя на сон грядущий, моя богиня. Из-за шума воды Анька могла разобрать только обрывки фраз, но интимный, мурлыкающий тон не оставлял сомнений в характере их близости. Каждый новый комплимент вызывал у Аньки лишь раздражение. Это была не настоящая близость, а какой-то странный, показной ритуал взаимного обожания, который казался гнилым изнутри. Особенно её бесили слова «люблю» и «обожаю», брошенные так легко, между обсуждением сплетен и планов на творчество и совместные походы куда-нибудь. Это оскверняло сами эти чувства, делая их инструментом в грязной игре. Марина 19 сентября даже весьма откровенно и оригинально поздравила Полину с днём рождения, отправив ей текст в лучших традициях двух подруг: «Ягодка моя сладкая, Полиночка, с днём рождения тебя поздравляю, любовь моя единственная! Пусть каждый твой день будет таким же ярким и дерзким, как твои рыжие волосы, и таким же глубоким, как твои хитрющие зелёные глазки! Целую тебя во все твои самые сладкие места, любимая моя рыжуля, особенно в твою нежную попочку и в шейку! А ещё я приготовила для тебя подарочек… Держи, принцесса, это только для тебя. Предупреждаю, это очень горячо!». К сообщению прилагалось трёхминутное видео. Анька, поколебавшись секунду, нажала на превью. На экране заиграла медленная, чувственная музыка, и Марина Воловская — в полумраке, в нежно-розовом платье, с идеально уложенными волосами — начала танцевать. Это был очень откровенный и профессиональный стриптиз. Каждое движение было выверенным, пластичным, предназначенным для того, чтобы сводить с ума. Марина смотрела в камеру, медленно проводила руками по своему телу, изгибалась, касалась ткани, затем расстегнула платье, под которым был пастельный топик с пуговицами. Она расстегнула и его, оставшись в кружевном белье, и продолжила танец, проводя пальцами по ключицам, по животу, задерживаясь на бедрах. Её взгляд был тяжёлым, призывным, профессионально-соблазнительным. В конце она послала в камеру воздушный поцелуй и прошептала: — С днём рождения, моя духовная жена, а скоро, может быть, и официальная… Жду нашей встречи. Раздень меня сама, когда увидимся. Я хочу чувствовать твои руки. Хочу, чтобы ты смотрела на меня так, как никто и никогда не смотрел. И чтобы после этого поцеловала. Крепко-крепко. А потом мы закажем пиццу и будем смотреть дурацкие комедии до утра. И это будет лучший день в нашей жизни, любимая! Анька почувствовала, как жар приливает к щекам. Внезапная откровенность этого подарка ошеломила её. Она видела, как профессионально двигалась Воловская, как всё было продумано до мелочей: свет, музыка, взгляды в камеру. Она оторвала взгляд от экрана и посмотрела на Макса. — Макс, глянь, — тихо сказала она, протягивая телефон. — Это Марина. Она... она очень красивая. Профессионально двигается. Как будто всю жизнь этим занималась. Череп взял телефон, и его лицо окаменело. Он смотрел на видео молча, и Анька видела, как желваки ходят на его скулах. Но когда экран погас, он лишь криво усмехнулся. — Красивая, да, — сказал он глухо. — Всегда была красивой. Только красота — это ещё не всё, Ань. Ты вот тоже красивая. По-настоящему. А это... это обёртка. Фантик. И внутри пусто. Хотя я-то почём знаю, кто кого красивее? Я не Вячеслав Зайцев, чтобы о моде и красоте судить. Ладно, забей, Ань, это я с образами играюсь. Но ты права — в ней есть сексуальность, отрицать не буду. Раньше у меня от одного её взгляда коленки подкашивались. Теперь... теперь я вижу только пустоту. Но, может быть, я за этой пустотой ни хера не вижу? Ладно, потом с этим разберёмся, Ань. Продолжай вести наблюдение. Он вернул телефон, и Анька продолжила листать переписку. Полина явно оценила подарок по достоинству, ответив: «Мариночка, радость моя, это самый прекрасный подарок в моей жизни! Ты у меня, как всегда, самая-самая сексуальная, нежная, ласковая, романтичная и горячая девочка на свете, моя дорогая! Твоя пластика, твой взгляд… Ты у меня богиня. Целую тебя в ответ во все твои самые-самые сладкие места, зайка, даже в шейку и попочку! Когда-нибудь я тоже для тебя разденусь, обещаю тебе, моя ненаглядная! Я придумаю для тебя самый красивый стриптиз на свете под твою любимую музыку, ты будешь в экстазе и точно захочешь меня раздеть вживую! Ты достойна самого красивого стриптиза на свете, моя королева. И я тоже хочу этого. Хочу, чтобы твои руки коснулись меня. Ты даже не представляешь, как я мечтаю об этом. Мы сделаем это обязательно. Вместе. Я сниму с тебя всё, а потом ты — с меня. И мы будем смотреть друг на друга и не верить, что это наконец случилось». Марина отписалась Полине: «Обещаешь, рыжуля? Я буду ждать. Ты у меня такая загадочная, такая красивая... Когда ты разденешься для меня, это будет настоящий праздник. И да, я тоже хочу раздеть тебя. Медленно, с наслаждением… В поцелуе. Обожаю тебя, моя сладкая. Целую каждый миллиметр твоей кожи. Люблюсики-люблюсики! Ты моя единственная духовная жена, и я хочу, чтобы это стало реальностью. Чтобы мы просыпались в одной постели и завтракали вместе. Чтобы я красила тебе волосы, а ты поправляла мне макияж. Чтобы мы ссорились и мирились, причём мирились в постельке, под твоим любимым розовым пледиком, детка... Я так хочу быть с тобой, Полюсик. Правда-правда. Я куплю тебе то колечко. С бриллиантом, как ты любишь. И мы никому не скажем, что оно из ювелирного, а не от «Тиффани». Главное, что от меня. Это будет наш секретик». Ответ Полины и ответ Марины на него были такими же слащавыми, как и всё их общение, окончательно закрепив в сознании Аньки картину их противоестественного альянса. Всё это было странно и невероятно интимно, но ещё не было прямым доказательством злого умысла. Промотав до последнего сообщения, 17 октября, Лебедева начала читать вслух, и её голос стал твёрдым и холодным: — Ага… Это сегодня в девять пятнадцать утра, ребят. Как бы прочитать-то так, чтоб не стошнило… «Мариш, зайка моя, я втираюсь в доверие к этому тупому басисту Грому, чтобы увести его у Аньки. Это взбесит Черепа. Я знаю, как ты его ненавидишь, так что я отомщу ему за тебя, разрушу их «семью» изнутри! Люблю тебя, моя сладкая!». Вот же ведьма! Макс, гляди, чего эта мымра твоей бывшей пишет. — Подожди, там дальше что-то есть, — Череп взял телефон и продолжил читать, листая переписку дальше. — Вот, Маринка ей отвечает, но... Странно как-то. «Полюсик, ты, конечно, моя самая любимая, но... я уже не знаю, зачем мне всё это. Я ненавидела Макса, думала, что он сломал мне жизнь. А потом встретила Николая Рюмина, и этот козёл, оказалось, просто использовал меня, выкачивал деньги, унижал, а потом оказалось, что ему нужен был только секс. А Макс... он хотя бы был настоящим. Помню, как он дарил мне полевые цветы, потому что знал, что я ненавижу срезанные розы, они быстро вянут. А я тогда только смеялась над ним, считала его нищим неудачником. А он просто хотел, чтобы мне было приятно. Я, наверное, сама всё испортила. Променяла его на блестящую обёртку. Теперь понимаю, что дура была. Что вся эта твоя затея с местью... зачем? Это ничего не вернёт. И мне не легче. И тебе, наверное, тоже не станет. Прости, рыжуля. Я, наверное, не та героиня, которую ты себе придумала. Да, зай, я тебя, конечно, очень-очень люблю, но твои методы... они слишком жестокие. И в конечном счёте они ранят только нас самих. Я хочу выйти из этой игры. Пока не поздно. Пока я совсем не забыла, каково это — быть нормальным человеком». Череп замолчал. Его пальцы, сжимавшие телефон, разжались. Он смотрел на экран остановившимся взглядом, и Анька видела, как дрогнули его губы. — Бля... — выдохнул он. — Она... она это написала? Серьёзно? Она признаёт, что сама виновата... И говорит, что хочет выйти из этой игры... — Макс, ты как? — тихо спросила Анька. — Я... не знаю, — Череп провёл рукой по лицу. — Вроде нормально, но подумать есть над чем. Просто вот… Ань, вот посмотри на меня! Загляни мне, блин, в душу! Я, дурак, думал, что я виноват. Что недостаточно старался, недостаточно зарабатывал, недостаточно риффы выдрачивал, недостаточно был для неё крут. А она... она сама. И теперь жалеет. А я... я уже ничего не чувствую. Наверное. Хотя… Ну ёбаный в рот, как же сказать… Его голос дрогнул. Он снова посмотрел на экран, на слова Марины: «Он хотя бы был настоящим». — Хотя нет, — тихо сказал он. — Чувствую. Я её... я её никогда не переставал любить, Ань. Просто запер это так глубоко, что думал — похоронил. А она жива. И она... она не враг. Она такая же жертва этой всей хуйни, как и мы. И её жалко. По-настоящему жалко. Анька смотрела на Макса и видела, как меняется его лицо — с него сползала маска циничного фронтмена, обнажая ту самую рану, которую он так долго прятал. Она вдруг поняла, что всё это время, пока она переживала из-за Полины, Макс переживал не меньше. Только молча. По-своему. — Знаешь, Макс, — тихо сказала она, — я хочу тебе кое-что сказать. Ты только не ржи. — Чего? — Череп поднял на неё всё ещё влажные глаза. — Я посмотрела страницу Марины. Ну, когда через семейное положение Полины перешла. И знаешь... — Анька запнулась, подбирая слова. — Максим, я тебе должна сказать, у тебя бывшая просто офигенная. Серьёзно. — Чего? — Череп моргнул, не понимая, куда Анька клонит. — Я не шучу. Она... — Анька задумалась, пытаясь сформулировать. — У неё такие глаза... умные, я бы сказала. Не просто красивые, а с искрой. Она на своих фото не всегда улыбается, но когда улыбается — у неё ямочки на щеках появляются, и она сразу становится тёплой, домашней. И ещё у неё руки... я обратила внимание. Длинные пальцы, как у пианистки. И она ими так нежно держит микрофон, как будто это что-то очень хрупкое и ценное. Я смотрела несколько её интервью — она часто сбивается, когда волнуется, но не пытается это скрыть, а просто смеётся над собой. Это обезоруживает. И она любит чёрный юмор, судя по репостам. И котов. У неё их трое, и она каждому шьёт маленькие жилетки. Представляешь? Жилетки для котов! Это же такое… человеческое. И она пишет стихи, но стесняется их публиковать, только иногда выкладывает отрывки в сторис, а потом удаляет. А ещё она боится высоты, но ради съёмок клипа забралась на крышу небоскрёба и тряслась там три часа, но никому не сказала, что ей страшно, потому что не хотела подводить команду. И... я не знаю, Макс. Она не пустая. Она совсем не пустая. Просто она, как и ты, надела на себя слишком много брони. Но под ней — живой человек. И очень красивый. Не внешне даже, а... внутренне. Ты был прав. Она настоящая. Череп слушал, затаив дыхание. Когда Анька закончила, он долго молчал, глядя куда-то в стену. — Спасибо, Ань… — наконец выдохнул он. — За то, что увидела это. За то, что сказала. Я... я не знал, что она шьёт жилетки котам. Это так... это так на неё похоже. Она всегда хотела завести кота, но у неё аллергия была. А потом переросла, наверное. Или просто перестала бояться. Как и многого другого. Офигеть! Череп замолчал, уставившись в пол. Его пальцы бессознательно теребили ремень гитары, и было видно, как тяжело ему даются следующие слова. — Я, короче, официально объявляю, друзья: я дебил, — он обвёл взглядом всех присутствующих. — Слышите? Я — дебил. Я, Максим Степанович Череповский по прозвищу Череп, лидер группы «Боль поколений», автор текстов, гитарист и вокалист, сын Степана Череповского, владельца зеленоградской сети магазинов игрушек, официально заявляю — я дебил. Тупая скотина, которая за своим самолюбием ничего не видела. Я год ненавидел её, думал, что она пустышка, карьеристка, которая променяла меня на деньги и блеск. А она, оказывается... она всё это время жила и думала, что я её бросил. Или что я её не стоил. Или что она меня не стоила. Я не знаю, что у неё в голове, блядь! Но я даже не попытался узнать! Я просто закрылся и делал вид, что мне всё равно. А она шила жилетки своим котам и боялась высоты! И молчала! Как и я! Оба дебилы! Два дебила, которые разбежались в разные стороны и делали вид, что им нормально! А нам не нормально, блядь! Нам обоим не нормально! Его голос сорвался на фальцет. Он вцепился в волосы, дёргая их с такой силой, будто хотел вырвать с корнем. — Я дебил, — повторил он уже тише, почти шёпотом. — Я даже не знал, что у неё коты есть. Почти три года были вместе, а я не знал, что она любит кошек. Потому что я не спрашивал. Или она не говорила. Или мы оба, блядь, играли в молчанку. И вот результат. Она — с Полиной и её интригами, я — тут, на базе, с вами. И оба несчастны. Потому что мы дебилы. Самые настоящие. — Степаныч, блин, ты чего квасишься? — Стич внезапно оказался рядом, положив руку на плечо Черепа с явным намерением успокоить. — Не надо! Слышишь? Ты не виноват. Она сама свой выбор сделала, сама про него написала. А то, что она сейчас жалеет... это не твоя ноша. Но если ты хочешь ей помочь — давай поможем. — Да как я ей помогу? — Череп поднял на барабанщика опустошённый взгляд. — Она меня ненавидит. Или думает, что ненавидит. Или уже не знает, что чувствует. Я сам не знаю, что чувствую! Я её люблю, но как к этому подойти? Сказать: «Привет, я понял, что был мудаком, давай начнём сначала?». Это же смешно, блядь. У неё новая жизнь, у меня тоже. У неё папики, которые её только трахают и деньгами заваливают, туры, студия. У меня группа, турне, планы, родители мозги ебут из-за того, что я с ними перестал общаться. Мы уже не те, кто несколько лет назад сидел на кухне и мечтал покорить мир. Мы изменились. Я изменился. А она... она всё ещё шьёт жилетки котам. И боится высоты. И пишет стихи, которые стесняется публиковать. Значит, внутри она осталась прежней. А снаружи... Снаружи мы оба нацепили столько брони, что не видим друг друга. — А вот это уже не вопрос, — Стич хитро прищурился. — У меня план есть. Для этого нам понадобится одно из фото Полины, а также моё знание известной нам всем волшебной программы. Готов удивляться? — Всегда готов! — ответил Череп, утерев подступающую слезинку. Стич открыл рабочий ноутбук. Его пальцы залетали по клавиатуре с непривычной для барабанщика скоростью. — Щас одна манипуляция... — Стич вошёл на страницу Полины в ВК, одним махом подобрав пароль. Он оказался простым: им была дата рождения Воловской, двадцать третье января две тысячи первого года. — Знаете, что я сделаю? — хитро улыбнулся барабанщик, скачивая одну из фотографий Полины и открывая её в Photoshop. — Лёгким движением руки Полина Лесная превращается в... угадайте кого? — В вызывающую особу типа какой-нибудь Джессики Рэббит? — предположил Череп, хотя и понимал абсурдность собственных слов. — В какую-то страшную херню? — спросил Гром со смехом, в котором слышалось облегчение от того, что можно наконец действовать. — Почти, парни, — ухмыльнулся Стич. — В эффектную злодейку, которую в два счёта сольют все, кто может это сделать. Подставляем Воловскую на фото, делаем так, чтобы казалось, что Марина обнимается с Полиной на фоне наших афиш, и выставляем это в ВК от её имени. Даже саундпродюсер Миха Авдеев, бойфренд Маринки, будет в шоке. Я это гарантирую! Он ненавидит, когда его имя или репутацию связывают с грязными интригами и копанием в дерьме. — Зная Миху, как человека, я сразу понимаю, что он заведётся, — заявил Череп, который практически с детства знал Авдеева. — Мишка мой друг с детского сада, крутой чувак, аранжировщик и исполнитель. Он рэперов и рокеров пишет у себя всяких, имеет крутую репутацию. Ему не впервой разгребать дерьмо за своей пассией, но на такую срань он точно не подпишется. Стич добавил на своё «произведение» надпись «Марина + Полина = Конец «Боли поколений»» и выложил фото на страницу Полины от её имени как отдельный пост. Он сделал его видимым для всех друзей, включая обширные списки контактов обеих девиц. Спустя несколько минут под постом появился комментарий от Миши Авдеева: «Марина, ты что, совсем офигела? Зачем портить жизнь одной из крутейших групп современности?!». Череп открыл свой диалог с Авдеевым в ВК и записал ему голосовое сообщение, стараясь говорить спокойно, но твёрдо: — Короче, Мих, смотри чё. Твоя Маринка такая же манипуляторша, как и Полина. Они обе, как выяснилось, ненавидят меня и за что-то хотят отомстить, а также обосрать нашей группе репутацию. Плюс ещё наши инсайдеры, мощнейшие ребята, слили фотку, где Лесная с Воловской планируют против нашей группы заговор. Это дело нехорошее, и я не мог не донести это до тебя. Короче, что тебе делать с этой информацией, решай сам и действуй по уму. Увидимся. Авдеев почти сразу ответил Черепу голосовым сообщением, в котором его голос был хриплым от злости: — Охуеть! Максим, ты прям мой главный информатор! Я не думал, что эти две пизды опустятся до ТАКИХ манипуляций. Я сегодня же аннулирую контракт с Мариной и передам своим агентам, чтобы не подпускали ко мне ни её, ни Лесную. Спасибо, брат. Ты меня от огромной жопы спас. Репутация дороже. — Ну всё, заебись, — улыбнулся довольный Череп, чувствуя, как груз ответственности спадает с его плеч. — Стич, красавчик! Я знал, что нужно было что-то предпринять! — Погоди, Макс, — вмешался Гром, внимательно глядя на друга. — А может, не надо Маринку топить? Она же сама хочет выйти из игры. Она написала, что жалеет. Может, ей не наказание нужно, а помощь? Череп замер. Он посмотрел на экран, где всё ещё светилась переписка, на слова Марины: «Я хочу выйти из этой игры. Пока не поздно». — Ты прав, — тихо сказал он. — Не надо её топить. Надо её вытаскивать. И на следующем её концерте я ей что-нибудь подарю. Не знаю ещё, что. Может, тот самый сборник стихов Цветаевой, который она хотела, но у неё никогда не было денег его купить в том красивом издании. Она говорила, что обложка там как рассвет. Или пластинку «Кино» от Maschina Records? Она всегда заслушивалась «Группой крови», когда мы были вместе. Я помню, мы сидели на полу в её комнате, и она партию Каспаряна из «Попробуй спеть вместе со мной» повторить пыталась. Чёрт, я до сих пор это помню. Может, это знак? Он снова взял телефон, открыл диалог с Авдеевым и записал ещё одно сообщение: — Мих, слушай, забей. Не надо её контракт аннулировать. Она... она не враг. Она просто запуталась. Я сам с ней разберусь. Если ты хочешь, чтобы она вырвалась, дай ей шанс. Пожалуйста. Повисла тишина. Череп смотрел на экран, затаив дыхание. Через минуту пришёл ответ от Авдеева: — Ладно, Макс. Ради тебя. Но если она ещё раз... сам знаешь. — Знаю, — выдохнул Череп. — Спасибо, брат. Он быстро спрятал телефон Полины, и ребята сели на диван с невинными лицами, погрузившись в обсуждение обзора Люды Плисецкой на их последний альбом. Они специально говорили чуть громче обычного, чтобы заглушить шум воды из душа. Полина вышла из душа, завёрнутая в полотенце. От её кожи исходил пар, а волосы висели, как у русалки. Она выглядела расслабленной и даже счастливой, не подозревая о буре, которая разыгралась за дверью. На её лице была та же самодовольная полуулыбка. — С лёгким паром! — наигранно провозгласил Леонид, заметив Лесную. — Спасибо, Леонид Сергеевич! — ответила Полина с улыбкой, которая тут же стала натянутой, когда она почувствовала атмосферу в комнате. Она была всё той же — напряжённой, но теперь в ней витало ещё и чувство скрытого торжества. — Вы что, о чём-то интересном разговариваете? — Так, ерунда, — отмахнулся Гром, стараясь не погружать Лесную в детали, — не переживай, просто немного разогреваемся перед репетицией. Обсуждаем обзор Люды Плисецкой. Анька, всё ещё возящаяся с карандашом и фломастерами, наблюдала за Полиной с подозрением, которое уже не скрывала. Она продолжала поглядывать на девушку, не скрывая своего раздражения. Гром заметил это и подошёл к своей подруге, нежно глядя ей в глаза. — Ань, не переживай. Всё нормально, — сказал он, обняв её за плечи. В его голосе теперь была твёрдая, спокойная сила. — Мы разберёмся. Взгляд Полины переместился к Грому, который обнимал Аньку. Её улыбка поблекла, и она отвела взгляд, чувствуя, что что-то упустила, что баланс сил изменился, но не понимая, как именно. В воздухе висела странная тишина, которую не могли заполнить даже разговоры об обзоре. — Вы мой телефон не видели? — спросила креативщица, подходя к своей одежде. Её голос прозвучал чуть выше обычного. — Нет, — пожал плечами Череп с идеальной миной невинности. — Наверно, ты его положила куда-то. Полина подошла к своим шортам и порылась в карманах. Телефон был на своём законном месте. Она вздохнула с облегчением, но это облегчение длилось недолго. На нём отразились уведомления: десятки лайков, репостов и комментариев под новым постом. Её пальцы затряслись. Она наспех оделась в топик и шорты, вытерла волосы и села на пуф, пытаясь восстановить свой образ милой и заинтересованной участницы процесса, но её глаза лихорадочно бегали по экрану. Она видела комментарий Авдеева. Видела реакцию друзей. Её мир рушился в реальном времени. Загудела вибрация, и раздался звук звонка в ВК. Звонил Полине Миша Авдеев. Вызов горел на экране, как сигнал тревоги. Она замерла, глядя на имя, как кролик на удава. Потом дрожащей рукой поднесла телефон к уху. — Что ж ты, блядь, зараза такая, себе позволяешь? — жёстко, без предисловий начал разговор Миша. Его голос был низким и опасным, как рокот приближающейся грозы. — Мне уже всё известно о твоих манипуляциях. — Каких манипуляциях? — не поняла Лесная, но её голос дрогнул. Она инстинктивно поняла, что игра раскрыта, но ещё пыталась играть роль. — Не прикидывайся, мразь! Мы всё знаем! — прикрикнула на манипуляторшу Анька, не выдержав. Она встала, и её обычно лёгкая и подвижная фигура сейчас казалась монолитом. — Так что отвечай за базар честно и не пизди. Вскрылось всё. Абсолютно, на хер, всё. Твоя переписка с Воловской. Все твои милые планы. — Привет, Миша, — влез Леонид и махнул Авдееву рукой, переводя разговор в другое русло. Он включил громкую связь на телефоне, чтобы все слышали. — Как сам? Как сала килограмм? — Привет, Лёнь, — ответил Авдеев, слегка сбавив тон, но гнев в его голосе не утихал. — Да нормально, писал сегодня с Гудком новый трек. У него такой там вокал мощный, я те отвечаю, поплывёшь! Обязательно послушай, как выйдет. Называется «Ни секунды сомнений». — Хорошее название, Миш, заценю, как выйдет, — кивнул Провалов, удерживая разговор на уровне. — Но что ты хотел сказать Полине? Авдеев помедлил, будто взвешивая слова, затем с нажимом продолжил, как будто стуча молотком по гвоздю: — Полина, тебя турнули из «Ночных медведей» не потому, что тебя не понимали. Это было из-за твоих интриг и постоянных попыток манипулировать всеми вокруг. И как я понял, ты решила провернуть тот же трюк с «Болью поколений»? С Громом и Анькой? И ещё со мной через Маринку? — Миша, это недоразумение… — начала оправдываться Полина. Её лицо побледнело, а на лбу выступили капельки пота, но не от душа. Она чувствовала, как напряжение в комнате нарастает, как стены теперь смыкаются вокруг неё. — Это фото… это подстава… — Недоразумение? Ты, значит, подружилась с Воловской, чтобы разрушить группу изнутри, и это недоразумение? — голос Авдеева был полон такого ледяного презрения, что, казалось, температура в комнате упала. — Я не знаю, что у тебя в голове, но это последнее, что тебе стоило бы сделать. Ты думала, никто не заметит? Думала, что легко сможешь переиграть всех? Ты ошиблась, сука. Игра, блядь, окончена, на хуй. Полина замерла, понимая, что её планы рухнули с оглушительным треском. Её уверенность, как глянцевый панцирь, испарилась, когда она увидела, как Череп и Анька сжали кулаки, готовые защитить свою группу, как Гром стоял рядом не как растерянный парень, а как защитник, и как Стич с Пузырём смотрели на неё с холодным осуждением. Она была одна против пятерых, и её оружие, которым были ложь и манипуляции, было отобрано и обращено против неё. Её актёрская игра закончилась, и теперь на сцене стояла просто жалкая, напуганная девушка, пойманная на горячем. — Полина, — голос Черепа прозвучал глухо, но твёрдо, — у тебя есть ровно пять минут, чтобы собрать свои вещи и уйти отсюда. Навсегда. И если я хоть раз услышу твоё имя в каком-либо контексте, связанном с нами или с кем-либо из нашего круга, то ты очень пожалеешь. У меня, в отличие от тебя, шлюха, связи не виртуальные. Я знаю, где ты живёшь. И знаю людей, которые с удовольствием напомнят тебе о границах. — Что?! — попыталась возразить Полина, но её голос сорвался на визгливую ноту. — Вы не можете… Я же хотела помочь! Гром, до этого молчавший, сделал шаг вперёд. Его лицо было суровым, как гранит. — На перроне конь в пальто! Ты думала, мы просто будем терпеть твоё поведение? Думала, что твои интриги пройдут незамеченными? — голос басиста был ледяным и резал, как стекло. — Мы семья, а ты попыталась разрушить её. За это прощения нет. Ведь, как говорил Доминик Торетто, семья — это самое главное. А посягательство на семью… карается. Убирайся. Пока цела. Стич закрыл ноутбук и поднялся с дивана, посмотрев на Полину с таким презрением, что та невольно съёжилась: — Ты переоценила свои силы, Лесная. Игра закончена. Причём не в твою сучью пользу. И знаешь, что самое смешное? Ты даже на барабанах играть нормально не научилась. Всё у тебя поверхностно. И игра, и жизнь. Полина замерла, осознавая, что всё пошло не так, как она планировала. Её лицо выражало растерянность и страх. Она поняла, что все пути назад отрезаны, и ей остаётся только одно — уйти, пока не стало хуже. Унижение жгло её изнутри сильнее любого табаско. Она чувствовала, как горит лицо от стыда и ярости. — Но... я же... — пролепетала она, бессильно опуская руки. — Заткни ебало, манипуляторша! — осадил Лесную Череп, сделав шаг вперёд. — Уёбывай на хуй отсюда и больше никогда не появляйся ни в музыкальной индустрии, ни в нашей жизни. Поняла, сука?! Никогда! И передай своей подружке Маринке, что её карьере на моих глазах пришёл пиздец. Я везде успею, как ёбаный Фигаро в той опере. Её уже слил Авдеев, а я добью. У меня в кармане парочка её «творческих» секретов, которые она так любит скрывать. Пусть готовится. — Но... но... — Полина бессмысленно повторяла это слово, чувствуя, что её ум, привыкший к хитрым схемам, отказывался работать в ситуации прямого и грубого силового воздействия. Она была как компьютер, у которого выдернули шнур из розетки. — Говно! — снова осадил Полину Череп, в глазах которого вспыхнули те самые огоньки, которые видели только близкие друзья в моменты его самого дикого гнева. — Лёнь, прошу тебя покорнейше, выставь эту грязную интриганку на хер отсюда, а то я ей ебало расквашу. Руки чешутся шо пиздец. — Полина, ты знаешь, наверное, что я бывший моряк, — начал читать нотации несчастной манипуляторше Провалов, вставая и принимая вид сурового капитана, выносящего приговор провинившемуся матросу. — У нас в радиотехнической части и в целом на флоте не любили обманщиков и манипуляторов. За такое на рею отправляют обычно. Я бы подвесил тебя на мачте, но у нас тут нет мачт. Поэтому лучше уйди. Совсем уйди. Не мозоль глаза и не порти нервы. Тебе не место ни в нашей группе, ни в музыке в целом. Ищи себе другую песочницу, крыса. Ты хуже мошенников из «Газпром Инвест» и прочих. Полина, побледнев и задрожав, осознавала, что её манипуляции полностью раскрыты, и теперь нет никакого пути к исправлению ситуации. В её глазах засверкали слёзы, но её гордость не позволила им пролиться. Она лишь судорожно сглотнула. — Я… я не знаю, что теперь делать, — всхлипнула она, и в этом всхлипе было больше театральности, чем искреннего раскаяния. Она всё ещё пыталась сыграть на жалость. — Съебаться отсюда, вот что делать! — выдавил из себя Гром, глядя Лесной в глаза и не отводя взгляда. Впервые за всю неделю он смотрел на неё без тени смущения или неловкости. Только с холодным, чистым отвращением. — И побыстрее. Пока мы не передумали быть вежливыми. Полина стала дрожащими руками собирать вещи, запихивая их в свою стильную сумку без всякого порядка. Внутреннее разочарование и страх переполняли её, но она старалась не показать этого, держа голову высоко, хотя её подбородок предательски дёргался. Пытаясь сохранить остатки достоинства, она с трудом выдерживала взгляды членов группы, которые выражали недовольство и неприязнь, смешанные с брезгливым любопытством, как смотрят на выползшую из-под плинтуса многоножку. Взвалив на плечо сумочку, разоблачённая манипуляторша, не сказав больше ни слова, в слезах выбежала на улицу, громко хлопнув дверью. Звук этого хлопка прозвучал как выстрел, завершающий нелепый и грязный спектакль. В комнате воцарилась тишина, тяжёлая и звонкая одновременно. Её нарушил Провалов, глубоко вздохнув и вытирая ладонью лицо. — Ура, получается? — с усталой, но искренней улыбкой задал риторический вопрос Леонид. — Получается, так, — кивнул Череп, разжимая кулаки и чувствуя, как адреналин начинает отступать, оставляя после себя пустоту и горечь. — Но горечь, дорогие мои, всё равно осталась. Пытается разрушить то, что мы создавали. Из зависти? Из скуки? Хрен её знает. Противно, блин. Просто противно, что такие люди существуют. — Какого хера вообще? — вздохнул Гром, опускаясь рядом с Анькой за столик и проводя рукой по волосам. — Как люди вообще могут быть такими подлыми? Сначала Воловская, теперь эта Полина. Хотя вот Воловскую исправить шансы ещё есть. Ань, спасибо, что держишься. Ой, я манал этот мир… Иногда кажется, что музыка — это единственное, что в нём ещё не испорчено. И то, если её не трогают вот такие... Он не нашёл слова, только махнул рукой в сторону двери. Анька только усмехнулась, снова взявшись за рисование, но теперь её движения были спокойными, а лицо — умиротворённым. — Всё нормально, Илюш. Мы справимся. Самое главное — что теперь мы знаем, что и кто нам не нужен. А ты постарайся не переживать из-за этой ерунды. Она того не стоила. Ни капли. Просто мусор, который мы вынесли за дверь. — Верно, — согласился Стич, возвращаясь к своей установке и легко постукивая палочками по ободу малого барабана, как джазмен. — Мы должны сосредоточиться на нашей музыке, а не на этих гадостях. Шум ушёл. Теперь снова можно слышать ноты. Давайте сыграем что-нибудь простое. Чтобы очистить воздух. — А я-то знаете как взвинчен? — встрял Пузырь, похлопывая Стича по спине. Глаза Егора блестели от возбуждения. — Я после этого всего, после нашей последней песни, после этого пиздеца чувствую прилив, блин! Нам предстоит много работы. Неважно, кто встанет у нас на пути, Полина там, Хуина, вообще поебать, надо двигаться и держаться. И играть. Играть так, чтобы стены дрожали. У меня уже новый синтезаторный пассаж родился, прямо сейчас наиграю! В комнате вновь воцарилось спокойствие, хотя атмосфера оставалась напряжённой, как после грозы, когда воздух чист, но пахнет озоном и ожиданием. Было ощущение, что они прошли через испытание и стали сильнее. — Чёрт возьми, — произнёс Череп, обмениваясь взглядами с остальными участниками, — если нам, сука, нах, вдруг придётся решать ещё какие-то подобные проблемы, я сразу говорю: хватит тратить время на этих интриганов. Мы сами создадим своё будущее, а не будем позволять другим управлять нашими судьбами. С сегодняшнего дня, дорогие мои, единственное ограничение в нашем хлеву — политика жёсткого карантина. Чужих не пускаем. Только коллег, блогеров и журналистов. Последних при условии, что они не будут навязываться с лишними вопросами, задевающими самые личные струны. — Согласен, — кивнул Гром, кидая последний взгляд на дверь, за которой исчезла Полина. — Всё, что нам нужно — это работать над нашей музыкой и концентрироваться на том, что действительно важно. Не стоит тратить время на тех, кто не ценит нас и пытается разрушить всё, что мы создаём. Мы — пятеро, с нами Миша, Люда Плисецкая, Алина Садовская и Лёня. Этого достаточно. Басист наклонился к Аньке, которая дорисовывала последние детали на своём рисунке, и шепнул ей так, чтобы слышала только она: — Ань, не забывай. Я тебя люблю и готов защищать. А ещё я бы хотел, чтобы ты была моей девушкой. Официально. Не просто «мы вместе», а чтобы все знали. Если, конечно, ты хочешь. Анька обернулась к Грому. Её глаза засверкали от неожиданности и счастья. Её лицо озарилось теплотой и нежностью. Вся горечь, весь страх ушли, растворились в этом взгляде. — Илья, — произнесла она, откладывая фломастер и поворачиваясь к басисту всем телом, — ты знаешь, что я тебя тоже люблю. Ты знаешь, как мне важно, чтобы всё было честно и правильно. Если ты готов защищать меня, то я готова быть рядом с тобой. И не только рядом, а именно с тобой. Я согласна быть твоей девушкой. Официально. Пусть весь мир знает, если ему так интересно. А мне похуй на весь мир, если ты рядом. Гром обнял Аньку, и их губы встретились в долгом, нежном поцелуе, который выражал всю ту любовь и поддержку, которую они испытывали друг к другу. Они были едины в своей решимости и понимании, что вместе смогут справиться с любыми трудностями. За их спинами Череп, Пузырь и Стич переглянулись и ухмыльнулись, но не стали комментировать, лишь тихо похлопали в ладоши. Провалов усмехнулся в усы. — Теперь мы должны сосредоточиться на нашей музыке и продолжать работать, — сказал Гром, отстраняясь от поцелуя. — Аня, ты со мной, и это главное. Всё остальное — это просто мелочи, которые мы преодолеем. — Согласна, — ответила Анька, сжимая руку басиста. — Давайте покажем, на что мы способны. Не манипуляторам от индустрии, а себе. И нашим слушателям, на хрен! Группа снова собралась, настроившись на работу. Их общая цель была ясна — музыка и единство. Они знали, что впереди будут ещё испытания, но они были готовы встретить их вместе, как команда, как семья. Стич отсчитал ритм, и база наполнилась звуками новой, чистой, своей музыки — музыки, которая была сильнее любой лжи. Воздух постепенно очистился от запаха чужих духов, и снова запахло пылью, деревом и их собственным, родным потом — запахом творчества и дома.