Шторм эмоций

— Он меня дотронулся… Быть не может, — кружилось в мыслях Степана, заставляя его сердце неистово трепетать. — Мы снова с ним встретились. Это какой-то подарок судьбы, не иначе. Я не заслуживаю от неё такой щедрости. Молодой человек в течение суток жил мыслью о скорейшей встрече с исполнителем в переходе. Когда он слышал его по мере приближения, то не мог нормально идти — ноги становились ватными. Он сходил с ума по музыканту, когда не видел его и даже сейчас, в непосредственной близости. Его голос ласкал слух, добрая улыбка распаляла внутри необъяснимое щекочущее тепло. Такого Степан прежде не испытывал. У него не было человека, на которого он мог смотреть с обожанием и стыдиться этого, не было того, чьё внимание хотелось получать бесконечно. Он знал и видел: взгляд музыканта другой, не как у остальных смотрящих, — искренний, честный, а не оценивающий. Настоящий идеал. Разговаривать с ним было сложно. Слова не проходили насквозь через голову, ни в коем случае. Парня наоборот хотелось слушать, потому что его певучий голос растворялся в голове и приятно дурманил. «Да, говори ещё что-то, я слушаю… Наслаждаюсь…» Единственное, что себе не осмелился позволить Степан — это посмотреть на своего обожаемого, поскольку ещё не мог смириться с тем, что тот выделил его для себя среди невзрачной толпы, в которую он вообще-то хорошо вписывался. Блёклая одежда, ординарная внешность — всё это и погружало молодого человека в сплошь неизменную среду таких же, как он. Но этот гитарист, который так по-свойски обращался на «ты» к незнакомцу, перевернул с ног на голову его мир. Пользуясь тем, что музыкант убирал гитару, Степан быстро пробежался по нему взглядом. Ещё на подходе он заприметил на нём новые вещи, точнее, футболку, бессовестно обтягивающую подтянутый торс. Внутри что-то ёкнуло, и молодой человек нервно сглотнул. Кончики его ушей запылали. Грудь изнывала и просила к ней прикоснуться. Мысленно Степан был в ином измерении, воздушном и полном фантазий, где он уже обжимался с музыкантом на том же месте под скучающей одинокой лампочкой. Но реальность в очередной раз развеяла представшую в воображении картинку. Молодой человек быстро облизнул пересохшие губы и наблюдал за тем, как другой собирался уходить. — Как тебя, кстати, зовут? — поинтересовался парень. Слух моментально пронзила дружелюбная интонация, от которой сердце забилось чаще. — Меня Кирилл. Он сразу протянул руку. Молодой человек посмотрел сначала неё, затем перевёл взгляд на свой объект воздыханий. Его имя звенело в голове, отдавалось эхом и циркулировало вместе с кровью. Теперь оно стало неотъемлемой частью жизни Степана. Он запомнит его навсегда. — Кирилл… — про себя повторил молодой человек, словно смакуя звучание. — А меня зовут Степан. Голос его не был похож на привычный. Хитрая интонация, неприкрытая игривость. Кто говорил вместо настоящего Степана? Кто вместо него уверенно пожал протянутую руку? — Очень приятно, — заключил парень. Все зачастую выплёвывали эту фразу без особого внимания и говорили её формально, но гитарист в ней сделал акцент, причём на первое слово. То ли он проникся игривостью, то ли на что-то намекал. Так или иначе, внутри Степана он вызвал бурю эмоций. Особенно, когда рассмеялся. — Вывел всё в шутку. А мне не до смеха. Я не хочу его отпускать, — думал архивариус, смотря в спину уходящему и вскоре скрывшемуся исполнителю. Молодой человек поднял руку, которой пожал чужую, раскрыл ладонь и изучающе взглянул на неё. Припал губами. Вдохнул запах. Облизнул. Великолепные ощущения. То, что испытывал Степан, можно было назвать любовью. Его любовь не являлась тривиальной, замызганной обыденностью, в которой жило подавляющее большинство. Он любил страстно и горячо. Безумно. И под действием сего светлого чувства он действительно мгновенно преобразился. В обычной жизни по щелчку пальца вряд ли он бы смог набраться таким количеством уверенности. Всему виной сила любви и желание получать внимание от Кирилла. Оказанное однажды, теперь его было мало. Неподдельный интерес гитарист скрывал или не мог смириться с его наличием, хотя ещё при первой встрече он осознанно признался, что Степан относился к числу тех уважаемых «немногих». Он уважал Степана. Уже хорошо. Испытывал к нему хоть что-то. И надеждой на большее сам Степан упивался.

***

      Обычно после возвращения в квартиру молодой человек первым делом мыл руки. Сегодняшний день был исключением. Степан плюхнулся на диван в гостиной, изнемогая от тепла, распирающего грудь. Теперь он мог её касаться. Расстегнув рубашку, он трогал вставшие раскалённые соски, не сдерживая звонких стонов. Томимый ожиданием член вожделенно болел, тоже нуждаясь в прикосновениях. Одной рукой Степан продолжал ласкать грудь, другой он поглаживал своё возбуждение, готовое порвать мешающую ткань брюк. Вкупе с тем, какие картинки мелькали перед закрытыми глазами и какие сюжеты рисовало тронутое воображение, касания ощущались явственнее и будто прошибали тело электрическим током: обтянутый футболкой спортивный торс Кирилла, его чарующая улыбка, тягучий, как мёд, тембр голоса, сильные руки, выразительные черты лица… Парень заполнял собой всё, всю жизнь молодого человека. Степан избавился от штанов и нижнего белья, пропитанного в одной точке предэякулятом. Он воспользовался естественной смазкой, которая была в избытке, и уже собирался кончить. Однако вместо спешной дрочки он медленно, страстно занимался самоудовлетворением. Изводил себя, возвращаясь к фантазии о близости в общественном месте с Кириллом. Музыкант прижал архивариуса к стене и целовал так жадно, словно хотел впитать все его жизненные соки. Грубыми руками он не стеснялся исследовать чужое покладистое тело, ставшее таким в надёжных объятиях. Парень обходился с молодым человеком, как с музыкальным инструментом — в ответ на прикосновения тот тоже отзывался звуками различной высоты: там, где было приятно — он звучал громко. Впрочем, и всё, ведь приятно было везде. Во всём уверенный Кирилл также уверенно сжимал в руках задницу Степана. Того это заводило до предела. — Кирилл… — шептал молодой человек чужое имя, от которого голова шла кругом. Симптомы были похожи на болезнь. И на самом деле: Степан болел гитаристом, и он же являлся его желанным, необходимым лекарством. Никто другой. Только он. Жар распространился по всему телу, и ему давно надо было выйти наружу. Фантазия исчезла, когда молодой человек слегка зажмурил глаза. Естественным образом движения рукой ускорились. Той самой рукой, которую музыкант не слишком крепко, с дружелюбием и толикой доброты пожал. Его прикосновение ещё теплилось на взмокшей ладони… Степан водил по члену в умеренном темпе. Рука скользила по склизкой поверхности с характерным звуком. Голова сама собой упала набок, как и спина рефлекторно выгнулась. Вслед за тем пришло и окончание — белые капли выплеснулись на грудь и живот молодого человека. Тяжело дыша, он пребывал в послеоргазменной истоме, от которой всё тело ощущалось невесомым. Степан не шевелился примерно пять минут, по-прежнему приходя в себя и физически, и морально. Восстановление требовалось не только телу, но и мыслям. О чём же теперь думала безумная голова молодого человека? — Я схожу с ума. Или, скорее, уже сошёл. Раньше незнакомцы, посмотревшие в мою сторону, не доводили меня до такого. А на Кирилле я помешался. И верно, потому что он обратил на меня внимание. Другое внимание, окрашенное совсем иными эмоциями: безобидным любопытством, бескорыстным интересом, дружеской посредственностью. Сложно объяснить, легче почувствовать. И я почувствовал. Впервые кто-то открыто смотрел на меня, в то же время не скрывая того, о чём думал. — Мои чувства выглядят настоящим безумием. Почему я просто не начал с Кириллом отношения, как это делают нормальные люди? Нет, нельзя. Я — ненормальный. Я хочу любви и отношений, но вместе с тем понимаю, что это не для меня, потому что боюсь быть непонятым, непринятым. Мои проблемы будут никому не нужны, понять и принять их могу только я сам. Так было всегда. Мысли Степана то и дело возвращались в прошлое, когда он начинал копаться в себе. Отношениям с родителями будто было предрешено быть холодными. Мальчик становился свидетелем нередких ссор с битьём посуды, внеплановым капитальным ремонтом, во время которого ломалась мебель. Он утешал и успокаивал мать — к ней отчего-то был ближе. Но не мог получить того же от неё. Не мог получить даже каплю должного внимания. — Мам, каким цветом это раскрасить: жёлтым или зелёным? — Каким хочешь. — Мам, смотри, что у меня получилось! — Угу. — Мам, меня в школе задирали. — И что? Дай сдачи. — Мам, я больше не могу там учиться. — Мне что сделать? Я не пойду позориться в школу, забирая документы. — Я буду учиться на архивариуса. — Как хочешь. На лице молодого человека проскользнула улыбка. Ему нравилось вспоминать прошлое, отдавая себе отчёт в том, что с ним он расстался буквально. Ссоры тянулись из детства в отрочество, из отрочества в юность, им попросту не было конца. А попытки разобраться в них не принимались с обеих сторон. Так что избавиться от ругани получилось лишь уходом от неё. Сначала молодой человек молча выслушивал слёзные звонки и просьбы вернуться, а затем заблокировал все контакты. Ему часто говорили, что возможностью выбирать родных никто не обладал. Но каждый обладал возможностью сделать выбор в пользу общения с ними или в пользу отдаления, порой заслуженного. Неуверенность в себе и нелюбовь к себе, недоверие к людям и тревожность — с таким багажом качеств Степан сепарировался от родителей. И вот, к чему пришёл — к прогрессирующему безумию. Молодой человек поднялся с дивана и направился в ванную. После ванной на кухню. Из кухни — в спальню. И неотрывно за ним следовала навязчивая мысль, трезвонящая о своей важности: — Случайные встречи в переходе ненадёжны и могут в любой момент прекратиться. Я хочу видеть Кирилла часто. Всегда. А для этого нужно предпринять серьёзные меры. С этой же мыслью Степан заснул, и во сне он видел варианты того, как мог приблизить к себе своего любимого.