Петля

Он когда ее в первый раз целует сам, неизвестно в какой по счету Вселенной, Катя совсем теряет над собой контроль и вместо того, чтобы на поцелуй ответить, рыдает у него на плече весь вечер, осознавая, что сама своими соплями забирает у них время, которого и так мало, и от этого только сильнее заходится слезами. К его чести, Воропаев тогда не растерялся, усадил на диван и просто ждал, баюкая в своих объятиях. Сказал еще, когда она на следующий день с извинениями полезла, что все в порядке, женских слез он с двумя сестрами пережил немало, таким его не отпугнуть. В этой неизвестно какой по счету попытке Воропаев верит ей почти сразу и ей почти не приходится его убеждать и доказывать, что она не сумасшедшая. Это вообще самое тяжелое во всех этих перезапусках, с тех пор как до Кати дошло, что она не единственная каждый раз начинает сначала. Только с Воропаевым дело обстоит иначе, и он, в отличие от нее, себя в петле не осознает, и каждый предыдущий цикл в его голове откладывается мутным воспоминанием, сном. Прошло очень много времени с тех пор, как он объяснил ей это в первый раз, но теперь каждая новая неделя в каждом новом цикле превратилась для Кати в своеобразную игру в кошки-мышки. Она пытается достучаться, а он уходит в отрицание и так по кругу. Без дневника тоже приходится туго, возможность фиксировать события ей бы не помешала, но сколько бы она ни пыталась, написанное в дневнике, в телефоне, на компьютере и даже маминой помадой на зеркале — всё исчезает, стоит пятнице смениться понедельником. Все упоминания прошедшей недели никак не проявлялись в настоящей. Она даже пробовала набить татуировку, в цикле пятнадцатом, наверное. Больно не было, но руку уже после жгло. Била несмелую желтую субмарину, совсем крохотную на запястье. Но утром понедельника ни пленки, ни субмарины на руке не наблюдалось. А писать было необходимо, хотя бы для того, чтобы действительно не сойти с ума. Только на двадцатой неделе Катя обратила внимание на то, что в этот раз все вокруг какое-то другое. Вещи, на первый взгляд привычные, незначительные, мимо которых пройдешь и не заметишь, стали вызывать почти физическое отторжение. Номера на папиной машине — первое, что бросилось в глаза. Катя, уже безбожно опаздывающая, долго и внимательно вглядывалась в цифры на металлической пластине. Номера были чужие. За одной странностью последовали и другие, сознание напуганное, но сосредоточенное, вычисляло несоответствия одно за другим, Катя словно загадки щелкала из детских журналов. Соотносила то, что было когда-то ее, с тем, что есть сейчас, с остервенением ища отличия, которых становилось только больше и которые теперь были все ощутимее. Например, дресс-код в «Зималетто» или рыжая Кира или блондин Александр. Все она перечислить при всем желании не сможет, во-первых, потому что на это уйдет слишком много времени, во-вторых, потому что и сама не все помнит, а в-третьих, просто некому. Дни слились в кучу, тянутся однородной липкой массой с понедельника по пятницу и по новой. В одной из реальностей, например, она Воропаева даже найти не смогла. Он до своего тридцатипятилетия просто-напросто не дожил. Подружки ей тогда статью в интернете показали годичной давности, в которой писали, что вместе со старшими Воропаевыми погиб их средний ребенок — молодой амбициозный министерский служащий, один из наследников модного дома. Вот так вот, Екатерина Валерьевна, вам когда-то давно, еще в той, другой самой первой жизни, хотелось, чтобы Воропаев не мешался, ну так, получите, распишитесь. У этой Катеньки проблем с Воропаевым нет и не было никогда, тут они даже знакомы не были. Остаток той недели Катя, помимо того, что сравнивала всё в этой реальности со своей, еще и думала о том, как бы отреагировал на это ее Воропаев. Угораздило же тебя, Пушкарева. Если так подумать, то в Воропаева, несмотря на редкие поцелуи в других вселенных, она не влюблена. Он ей не нравится. Слишком много яда, интриг и изворотливости на одного человека, даже такого, как он. У них бы, наверное, и не получилось ничего, если отбросить всю эту свистопляску с временной петлей. Потрахались и разбежались через месяц. Он не похож на Дениса, не похож на Жданова, не ее типаж, ну не ее человек, и она ему, наверное, тоже не подходит, слишком идейная и правильная, слишком простая и невыразительная. И даже сейчас, выгибаясь под ним в очередной измененной реальности, в которой они вместе попытались обезвредить генератор заранее, Катя уверена, что любить его она попросту не может. А впивается в его спину ногтями отчаянно, так, что в завтра, которого никогда не будет, у него обязательно появятся рубцы, она больше от того, что цепляться здесь и сейчас ей больше не за кого. Прикипела.