Петля

Лампочка в кладовой мигает и трещит, по стенам расползаются глубокие синие тени; день близится к своему логическому завершению, стрелка на настенных часах к полуночи. В «Зималетто» остался разве что Потапкин, да крысы на производственном этаже, поэтому никто их точно не потревожит и никто не услышит. Как Пушкарева, сидя на столе, говорит скучающе, качая на носке свою черную лакированную туфельку, а Саша слушает внимательно и почему-то верит: в существование какой-то аномалии, в слова о временной петле или не о петле, а скорее о параллельных мирах. Голова от количества информации кипит, вникать в тихую речь становится тяжелее. Катя говорит, что она рассказывает ему об этом, без преувеличений, раз в сто пятнадцатый, и каждый раз, по истечению недели, все начинается сначала, а он, естественно, ничего не помнит. — Знаете, это всего лишь третий раз, когда вы поверили мне почти сразу. — Ее улыбка, мягкая и печальная, теряется в тени. — Жаль, правда, что времени у нас с тобой осталось немного. Воропаев отрывает задумчивый взгляд от ее покачивающейся ножки — юбка на Пушкаревой, если не приглядываться, ничем не отличается от ее обычных, но разрез от бедра, который сразу и не заметишь, делает картинку интересней. Это кажется неправильным. Все кажется неправильным, и Пушкарева не единственная ошибка в уравнении — И смотрит на часы. Действительно немного. Если девочка говорит правду, чуть меньше получаса. — Возможно сегодня вы были убедительнее чем в свои предыдущие. В ответ она лениво качает головой — Нет, просто вы непонятно как, но вспоминаете больше, чем раньше. И от этого убедить вас становится легче. В постоянно сменяющих друг друга реальностях, ты — как константа, Саша. Он заметил, что сейчас, наедине, у Пушкаревой какие-то проблемы с этими пресловутыми «ты»/«вы», но помогать ей в этом он не собирается. Черт его знает, что их связывало раньше в тех, других, проекциях вселенной, почему он вообще мог позволить ей перейти на «ты», но здесь и сейчас ему это не нужно, ей, наверное, тоже. Он ведь для нее опять исчезнет через какой-то десяток минут. Только воздух зря потратят. Кажется, последнее он произносит вслух, потому что она снова качает головой. На этот раз утвердительно. — Вы говорили про взрыв, но ничего не случилось. — Верно. Не уверена, но мне кажется это связано с тем, что, тут, в вашей реальности стоит не теплогенератор, а технология поновее. Возможно, взрыв будет, но позже. — Когда позже, если тут осталось всего ничего до двенадцати, Саша не понял. Катя говорит, что она далеко не физик, а всего лишь экономист, но брала дополнительный курс в университете, потому что тянуло и потому что ей всегда хотелось уйти в физтех. На вопрос Саши о том, почему она не ушла, только плечами пожала, ответила, что денег там сделаешь немного, а они сейчас семье нужны гораздо больше, чем ее страсть к зыбкой материи. Воропаев на это кивает понимающе. В конце концов, он не просто так учился в Гарварде. Не угореть по физике там было просто невозможно. Даже перепоступить хотел, но у отца были на него другие планы, и затея была отложена в долгий ящик. За размышлениями он упустил момент, когда Пушкарева переместилась к нему на пол, села напротив, уперев руки вперед, и теперь смотрела во все глаза, внимательно, будто разрешения спрашивала. — Минута, Саша. И он разрешил. Пушкарева потянулась ближе. Она целовала не торопясь, нежно, будто бы прощалась. С такой Пушкаревой ему прощаться не хотелось, но если она действительно говорит правду, он может только надеяться, что в следующий раз времени у них будет больше.