Петля

— Знаешь, Пушкарева, а это не так уж и плохо. Катя, до этого мерно вышагивающая вокруг застывших в воздухе металлических осколков взорвавшегося теплогенератора, остановилась и подняла на него вопросительный взгляд. — А что тут хорошего, Александр Юрьевич? Если до этого время существовало, пускай цикличное, пускай странное, но стабильное. То теперь мы с вами что-то окончательно сломали и оно остановилось насовсем. — Ну зато теперь его стабильно нет, — Александр пожал плечами. Катя шутку не оценила. Воропаев вздохнул. — Не будьте пессимисткой, вам не идет. Мы же с вами не остановились вместе со всеми, значит, доломали не полностью и это еще можно починить. Воропаев рассуждал уверенно, с ленцой, но дрожащие руки, которые он спешно спрятал в карманах брюк, говорили обо всем, что произнести вслух он был не в состоянии. Сам ведь не верит, просто то ли ее, то ли себя успокоить пытается. Скорее себя, потому что Кате, если честно, уже без разницы, что с ними будет. Ей уже не хочется ни искать варианты, ни решать нерешаемые задачи. Хватит с нее временных парадоксов, она, в конце концов, просто секретарша. Пусть теперь Воропаев думает за двоих. Воздух в самом сердце генератора дрожал и от глубокой непроглядной точки черно-синей материи закручивался спиралью против часовой стрелки. Катя, подначиваемая любопытством и исключительно научным интересом, протянула руку, желая проверить, что же случится, дотронься она до червоточины, до первоисточника своей проблемы. Но Воропаев соображает самую малость быстрее, чем она. Ладонь ее перехватывает, почти как в тот первый раз, а в сердцевину бросает один из осколков. Тот не долетает до точки сантиметр — замирает в воздухе, искрится и рассыпается пылью. Пыль закружилась по спирали. Теперь генератор стал чем-то напоминать Сатурн. — С ума сошла, — шипит Воропаев, дергая Катю на себя, крепко сжимая ее запястье. Катя недовольно морщится. — Пушкарева, не заставляй меня сомневаться в твоих умственных способностях. Куда ты лезешь? Наверное, он думает, что голова у нее совсем бедовая, но объясняться перед ним не хочется. Столько раз пыталась, когда времени было в обрез, из кожи вон лезла, чтобы успеть, а теперь, когда время в принципе как концепт для них существовать перестало, в том смысле, в котором они привыкли его понимать и ощущать, объясняться не хочется совсем. — А что нам еще остается? — прозвучало плаксиво и чуть-чуть отчаянно. Боже, как же она устала. Катя не планировала говорить это так. Катя вообще не собиралась ему отвечать. Но слова вырвались против воли и повисли в воздухе над ними вместе с тем немногим, что осталось генератора. Воропаев не нашел, что ответить, и просто отпустил ее. Им действительно ничего больше не остается. Хотя этот вариант и кажется самым простым и очевидным, он, на самом деле — крайний. При всей неопределенности их положения, умирать снова не хотелось никому. **** Сколько они провели в условном безвременье, наматывая круги возле червоточины — непонятно. Считать вручную попросту достало, а от наручных часов Воропаева пользы не больше, чем от вон той дверцы. Застыли ровно в три часа восемнадцать минут, как и все в этой реальности. С производственного этажа ушли, чтобы, как выразился Воропаев, «кое-кто не соблазнялся неизвестным». Было решено перебраться в воропаевскую квартиру. — Памятник советской архитектуры — это, конечно, здорово, но жить, Екатерина Валерьевна, я предпочитаю в квартире с вещами, которыми можно пользоваться, а не музейными экспонатами, которые вот-вот и в труху. Говорил Воропаев только про вещи, но вспомнились родители. Тоже ведь замерли. Сидят, наверное, неподвижно где-нибудь на кухне. Не дышат. Катю передернуло. Одной оставаться в квартире не хотелось, поэтому она засеменила за Воропаевым к парковке. В машине пахло чем-то перечным. Осмотрев салон, Катя обратила внимание на приклеенную к печке «вонючку». Воропаев, проследив за ее взглядом, недовольно цокнул. «Вонючка» была в форме члена. — Кристина брала машину на вечер. — протянул он на выдохе и одним резким движением сдёрнул ароматизатор с решётки. Ароматизатор улетел в окно, приземлившись недалеко от сортировочных мусорных баков. Катя надулась. Воропаев закатил глаза. — Время замерло, Пушкарева, экология не пострадает от одного пластикового хуя. — У вас бы ничего не отвалилось, если бы вы сделали три шага до урны. — Вам надо — вы и выбрасывайте. Катя с минуту смотрела на него обиженно, а затем вышла из машины, показательно громко хлопнув дверью, в напутствие услышав тихое «бляяя». Обернувшись, она увидела, что Воропаев, вздернув брови вверх и прикрыв рот ладонью, смотрел на нее удивленно, но со смехом, как бы не веря, что она действительно решила, будто бы один донесенный до мусорки пластиковый ароматизатор может спасти планету от экологической катастрофы. Абсурд. Не спасет, конечно, но у Кати принципы. Чинно прошагав к бакам, она нарочито медленно наклонилась и так же медленно подняла ароматизатор, брезгливо обхватив его двумя пальцами. Выдержав паузу — до смешного длинную, — она посмотрела на Воропаева. Тот кивнул, мол, ну и что дальше, и Катя, решив больше не томить, бросила ароматизатор в бак для переработки пластика. Пушкарева не слышала, но видела — Александр Юрьевич ей аплодировал. Она в свою очередь присела в шутливом книксене. **** Машина ожидаемо не завелась, и не ясно, на что вообще он рассчитывал. Задумчиво постукивая пальцами по рулю, Александр откинулся в кресле. — Идти нам часа два. — Это если вашим шагом. Моим — три. Помолчали. — На руках я вас не понесу, и не надейтесь. — Не очень-то и хотелось. Оказалось, что сейчас, когда времени нет, Воропаев помнит если не все, то многое, что с Пушкаревой они успели пережить в других реальностях. — Только, ради бога, не надумывайте себе ничего. Это был не я, и лично я ничего из того, что вы там вытворяли, не делал. — Воропаев отмахивается от нее, как от мухи, и Катя, может быть, и разозлилась на него, если бы не красные уши, которые выдали его с головой. Она ничего надумывать и не собиралась, а вот у него с этим явно проблемы. Катя самодовольно улыбается, не сводя с Александра глаз. Воропаев, нахмурившись, отворачивается к окну. Красный теперь он весь. А в окне застывшие в движении люди, застывшие в полете птицы, недвижимые машины на выезде, и даже ветра нет. Но холодно не было, жарко тоже. Было скорее никак, чем как-то определенно. Машина чудом заводится. Сама. Никто ничего не трогал. Они с Воропаевым переглядываются, и он, очень осторожно, пробует вырулить с парковки. Кате это не нравится, Катя сталкивается с таким впервые. Раньше все было проще, понятнее. Вот сегодня ты умираешь или нет, как хочешь, но неделя кончится, и ты начнешь ее сначала. Правда, стартовала Катя, как позже выяснилось, каждый раз в новом месте, в новой версии реальности, каждый раз все сильнее и сильнее отдаляясь от первоначальной точки. Но это стало рутиной, к этому невозможно привыкнуть, но у нее почти получилось. А вот к этому, непонятному, чужому, сломанному, привыкать не хочется совсем. Если их машина завелась, может ли другая машина точно так же резко прийти в движение? Подумать над этим подольше ей не дают. — Какого.. Катя смотрит туда же, куда и Воропаев, и подавляет желание продолжить ругательство за него. Они снова на парковке, хотя должны быть уже как минимум за ней. Александр сдаёт назад снова, Катя старается следить внимательно за тем, что будет дальше. До выезда остается метр. Но она моргает, и вот они уже всё там же. На парковке. — Бред. Воропаев бьет по рулю, Катя дергается. — Извините, Екатерина Валерьевна, нервы. — Ну надо же. Попытались еще пару раз на машине и несколько раз пешком — все бестолку. Возвращает обратно, что бы они ни делали. Решили на первое время перебраться в комнату отдыха, там хотя бы удобные диваны. К большому сожалению, в комнате отдыха было занято, Кира с Клочковой стояли возле кофемашины. Замерли, видимо, в пылу очередной ссоры. Воропаев, как-то растерянно взглянул на нее и подошел к сестре. Взяв ее несмело на руки, он унес Киру из комнаты, затем то же самое проделал с Клочковой. Негласно было принято решение ситуацию не обсуждать. Сколько прошло времени, неясно, но автомат со снеками на административном этаже был полностью опустошен. Воропаев большую часть времени молчал, сидел напряженно на своей половине, почти не шевелился, будто бы тоже замер вместе со всеми. Но когда Катя подошла ближе, он, словно опомнившись, встревоженно посмотрел на нее снизу вверх. — Что, Пушкарева? Катя не ответила, взяла его за руку и потянула за собой. — Екатерина Валерьевна, что это за детский сад, может, вы объясните, куда вы меня тянете? — Туда, где весь этот пиздец в теории должен закончиться. — Нервы сдали, и у нее тоже. Червоточина стала больше. Черно-синяя материя дрожала и переливалась, заполняя собой все пространство, некогда бывшее подсобкой. Генератора видно не было, вообще ничего сквозь нельзя было разглядеть. Чернота местами была настолько глубокой, что казалось, протяни руку, и она исчезнет без следа раз и навсегда. Воздух вокруг дверного проема втягивался внутрь и вместе с тем выходил наружу чуть выше, но при этом никакого давления не ощущалось. Они стояли так близко, но в червоточину не затягивало, и не отталкивало, хотя, если оценивать только визуально, такой напор воздуха хоть что-нибудь сделать с ними должен был. Например, разорвать на части. — Знаешь что, Пушкарева? — Воропаев даже голову в ее сторону не повернул, продолжая сосредоточенно вглядываться внутрь материи. Ладонь свою он, кстати, так и не выдернул, только руку Катину крепче сжал. — Мне кажется, я тебя... — Договорить Катя ему не дает, упрямо тянет за собой дальше, делая шаг в неизвестность.