Без сожаления

      День начался для Эймонда без особенностей — всё шло как обычно: утренняя тренировка, короткий разговор с Аллисентой, несколько сухих распоряжений слугам. Но в глубине его сознания, словно заноза, сидела мысль о грядущем событии. Сегодня во дворце ожидали прибытия Рейниры и её детей — Джейкейриса и Люцериса, тех самых, чьё существование вызывало в нём одновременно злость, презрение и… нечто, что он сам предпочитал не называть. И, разумеется, Деймон тоже будет — куда же без него. В честь этого Визерис распорядился устроить семейный обед, «для сплочения родственных уз», как выразился он с болезненной улыбкой. Эймонд скривился, едва вспомнив эти слова. Семейный обед. Под одной крышей — все они. И, разумеется, ему предстояло появиться там не одному. Мысль о том, что ему придётся сидеть рядом со своей женой, казалась пыткой. Даже не сам ужин, не Рейнира с её самодовольными отпрысками — а именно необходимость провести вечер с той, чьё присутствие вызывало у него раздражение. Он не хотел, чтобы её видели рядом с ним. Не хотел давать повода для сплетен. Не хотел… чувствовать. Эймонд тяжело вздохнул, сдерживая подступающую головную боль. Каждый час до ужина тянулся мучительно долго. Он ловил себя на том, что ищет повод не идти — тренировку, совет, хотя бы внезапный приступ ярости у Эйгона — но понимал: мать этого не допустит. Аллисента всегда следила, чтобы её сын не позорил семью отсутствием, особенно в такие моменты. Когда наступил вечер, он собрался, как на бой. Надел тёмный камзол, застегнул пряжку на плаще, глянул на своё отражение в зеркале — холодное, отчуждённое, без намёка на сомнение. И направился в зал. Изнутри доносились звуки смеха, разговоров, звон кубков — атмосфера казалась почти тёплой, почти настоящей, если не знать, сколько яда скрыто за этими улыбками. Эймонд остановился у дверей, сделал глубокий вдох, будто входил на арену, и шагнул внутрь. С первого взгляда он заметил всех: Деймона — с неизменной тенью усмешки; родителей — Аллисенту и Визериса, сидящих рядом, но словно разделённых стеной. Елена и Эйгон — чуть поодаль, и, наконец, она. Лиззария. Она сидела у дальнего конца стола, прямая, но немного зажатая, как гость, случайно оказавшийся среди чужих. Свет свечей касался её волос, придавая им мягкое золото, но в этом блеске чувствовалась неуверенность. Её взгляд то и дело скользил к Эймонду, как будто она пыталась понять, стоит ли ей вообще смотреть в его сторону. Аллисента первой заметила сына и пригласила его жестом. — Эймонд, подойди, — произнесла она тихо, с материнской строгостью. Он подчинился, подошёл и занял место. Поздоровался с отцом, обменялся коротким взглядом с Еленой. Он ни разу не посмотрел в сторону Лиззарии, как будто её просто не существовало. Он не хотел давать никому — особенно Эйгону — повода заметить хоть тень эмоции. Эйгон, впрочем, не нуждался в поводе. Сидя напротив, он то и дело бросал взгляд на брата и его жену, улыбаясь краем губ, словно догадывался о каждом раздражающем Эймонда движении. Он игрался с кубком, откинувшись на спинку стула, и, поправляя выбившиеся из-под короны пряди, нарочито громко сказал: — Какая прелесть, когда семьи собираются вместе, не правда ли, брат? Даже те, кто обычно предпочитает одиночество. Эймонд почувствовал, как по спине пробежала волна злости. Он не ответил. Только стиснул зубы, глядя на свой кубок, и бросил короткий взгляд на жену. Та явно чувствовала себя неловко — взгляд её метался, пальцы нервно сжимали край салфетки. Эйгон, заметив это, усмехнулся. Деймон, сидящий чуть поодаль, лениво облокотился на спинку стула и с видимым интересом наблюдал за молодой северянкой. Его взгляд был не просто любопытным — он изучал. Каждое движение Лиззарии, каждый её взгляд, неловкий или осознанный, каждое слово — всё выдавало в ней не просто девушку с Севера, но человека, привыкшего скрывать внутренний огонь под покровом сдержанности. Деймон не был сентиментален, но в ней чувствовалась сила, и он это отметил. Возможно, именно это и привлекло внимание его племянника. Он помнил их свадьбу — торжественную, но холодную, словно больше походящую на подписание договора, чем на союз сердец. И теперь, спустя несколько месяцев, наблюдать их вместе было, пожалуй, даже любопытнее, чем любое придворное представление. Эймонд же выглядел, как мраморная статуя. Его поза была выверена, спина прямая, лицо бесстрастное, но внутреннее раздражение сквозило в каждом движении. Он ненавидел этот фарс. Брак — сделку, разговоры, взгляды, всё. И больше всего он ненавидел необходимость делать вид, будто всё в порядке. Его взгляд то и дело скользил по лицам присутствующих, а губы оставались сжатыми в тонкую линию. Он сосредоточился на еде, механически перекладывая куски с одной стороны тарелки на другую. Каждый раз, когда Лиззария чуть двигалась, поправляла платье или вздыхала, он ощущал внутреннее напряжение. Казалось, весь зал наблюдает за ними, а шепот за спиной уже расползается, как дым. Он видел, как слуги, проходя мимо, косились на них, и едва заметная гримаса раздражения мелькнула на его лице. Они будут говорить. Конечно будут. Им ведь больше нечего делать, кроме как плести сплетни о "молодом принце и его северной жене". Эймонд сжал кубок в руке чуть сильнее, чем следовало. Металл под его пальцами неприятно скрипнул. Он сделал глоток вина, тяжело выдохнул и наконец решился посмотреть на жену. Лиззария, вся в своих мыслях, ковырялась вилкой в еде, словно не знала, как себя вести. Иногда бросала короткие взгляды в его сторону — осторожные, как будто пыталась прочитать по его лицу, чего от неё ждут. Эймонд чуть склонил голову, приподняв бровь, и наконец заговорил: — Что-то не так, Лиззария? — голос его был тих, почти ленив, но в нём сквозило лёгкое напряжение. — Ты всё время ёрзаешь. Она вздохнула, не поднимая глаз, и выдохнула с досадой: — Я хочу на тренировку… А меня притащили сюда. Слова прозвучали почти по-детски, с лёгкой каплей упрямства. Эймонд удивился, но уголок его губ чуть дрогнул. Впервые за весь вечер он позволил себе улыбнуться — коротко, сухо, но всё же искренне. — На тренировку? — хмыкнул он, делая вид, будто обдумывает её слова. — Хочешь улизнуть с королевского обеда ради меча? — Лучше меч, чем эти… — она осеклась, осознав, что говорит слишком громко, и шепнула, — …все эти натянутые улыбки. Эймонд едва заметно кивнул, почти с одобрением. Он взял её руку, как бы невзначай, мягко перебирая её пальцы. Его прикосновение было тёплым, но контролируемым — не из нежности, а из желания сыграть свою роль. Он поднял её ладонь к губам и коснулся её кожи коротким поцелуем, как полагалось приличному мужу. — Тогда пойдём. — произнёс он низко, глядя прямо в её глаза. — Мы улизнём, и ты получишь свою тренировку. Она, не удержавшись, улыбнулась уголком губ, а затем бросила взгляд через стол — прямо на Эйгона. — Пока твой брат пялится на нас, — прошептала она с лёгкой усмешкой, — это невозможно. Эймонд последовал её взгляду. Эйгон, как обычно, уже изрядно пьян, сидел, откинувшись на спинку стула, и наблюдал за ними с тем самым самодовольным выражением, которое всегда хотелось стереть ударом. Его кубок был почти пуст, а глаза блестели от вина и злорадства. — Эйгон — пьяный придурок, — холодно бросил Эймонд, откидываясь в кресле. — Не обращай на него внимания. Скорее уж он попробует устроить со мной драку, чем догадается, что мы просто хотим уйти.       Северянка уже раскрыла рот, собираясь что-то ответить Эймонду, как вдруг двери зала распахнулись с гулким эхом. Поток холодного воздуха ворвался внутрь, и все головы за столом повернулись к входу. На пороге стояла Рейнира Таргариен — старшая сестра Эймонда, дочь Визериса и жена его дяди, Деймона. Её появление было подобно тихой буре: медленные, уверенные шаги, приподнятый подбородок, взгляд — спокойный, но острый, будто сталь. Лиззария невольно выпрямилась, опустив глаза, как только взгляды всех присутствующих обратились к вошедшей. Она всё ещё плохо разбиралась в сложной сети родственных связей этой семьи, где каждый родственник одновременно был врагом, союзником или тенью былых ошибок. В голове у неё путались титулы и имена, но она знала одно — эта женщина обладала властью, даже если сейчас не сидела на троне. Рейнира держала ладонь на заметно округлившемся животе — беременность уже была на позднем сроке. Её лицо выглядело усталым, кожа чуть побледнела, но глаза оставались живыми и цепкими. Ходили слухи, что она ждёт близнецов — мальчиков. Рядом, почти наступая друг другу на пятки, шли её сыновья — Джекейрис и Люцерис. Оба черноволосые, оба слишком похожие на своего покойного отца — сэра Харвина Стронга, а не на прежнего мужа их матери, Лейнора Велариона. Но за столом об этом предпочитали не говорить. Визерис, ослеплённый любовью к дочери, продолжал притворяться, что верит в их «веларионскую» кровь. Пришедшие заняли свои места. Деймон, с насмешливой полуулыбкой, мягко коснулся руки Рейниры, помогая ей сесть. Джекейрис и Люцерис опустились на стулья рядом, оба с видом вежливого, но холодного раздражения. Люцерис, не скрываясь, бросил короткий, почти дерзкий взгляд в сторону Эймонда. Одноглазый принц почувствовал, как внутри поднимается знакомая волна гнева. Его губы приоткрылись, но он быстро заставил себя сохранять каменное выражение лица. Однако, когда Люцерис устроился прямо напротив него, Эймонд почувствовал, как мышцы на его лице невольно дёрнулись. Он поймал самодовольный взгляд Эйгона, и раздражение усилилось. От брата ощутимо тянуло вином — запах ударил почти физически. Эймонд стиснул зубы, и едва заметный нерв на его щеке дрогнул. — Эйгон, — низко, почти рыча, проговорил он, прищурив единственный глаз. — Объясни мне, почему мы должны сидеть тут, когда от тебя разит, как от винного погреба? Эйгон лениво откинулся на спинку стула, кубок в руке опасно накренился, и он хмыкнул: — Мы семья, братец, — протянул он с невнятной улыбкой. — А семья должна сидеть за одним столом. В ответ Эймонд медленно выдохнул, взглянув на родителей. Аллисента и Визерис выглядели одинаково раздражёнными. Мать, сжимающая губы в тонкую линию, уже мысленно готовила упрёки сыну, а Визерис — устал, и это читалось в каждом его движении. — Семья, — хмыкнул Эймонд, отпивая вино, не сводя глаз с брата. — Если бы это было правдой, ты бы не пил из моего кубка, Эйгон. Люцерис не удержался и усмехнулся, произнося с напускной невинностью: — О, дядя сегодня не в духе. Эймонд медленно повернулся к нему, не моргая. — Я в порядке, Люцерис, — ответил он с ледяным спокойствием, поднеся бокал к губам. — Просто не люблю запах лжи и вина за одним столом. Тишина на мгновение накрыла зал, нарушаемая лишь звоном столовых приборов. Лиззария, сидевшая рядом с мужем, напряжённо следила за происходящим. Она осторожно переводила взгляд с одного лица на другое, стараясь понять, кто есть кто в этой странной игре взглядов и полутонов. Когда её глаза остановились на Аллисенте, в сердце невольно кольнуло любопытство. Женщина излучала холодную, безупречную власть — такую, к которой Лиззария не привыкла. В её лице не было мягкости, только железная решимость и усталое достоинство. Эймонд заметил этот взгляд и, не отрывая глаз от тарелки, тихо произнёс: — Не пялься, Лиззария. Это грубо. Она тут же опустила голову, щеки тронулись лёгким румянцем. Молчание длилось недолго — Визерис, тяжело поднявшись, попытался вернуть беседе хоть подобие тепла: — Итак, — начал он, слабо улыбаясь, — я рад, что мы все снова собрались здесь. Голос его звучал натужно, словно сквозь усилие. Эймонд поднял взгляд на отца, и в груди кольнуло что-то странное — смесь раздражения и жалости. — Да, Ваше Величество, — произнёс он ровным, почти безжизненным тоном. — Это... значимое событие. Визерис одобрительно кивнул, не уловив сарказма, и обратился к Эйгону: — Как тебе даётся правление, сын мой? Эйгон, лениво приподняв брови, небрежно пожал плечами: — Всё идёт хорошо, отец. Я просто... стараюсь получать удовольствие, когда могу. Эймонд закатил глаз, но промолчал. Даже Визерис, похоже, понял, насколько пусты были эти слова. Он медленно перевёл взгляд на Эймонда и его жену, сидевшую неловко, словно на иголках. — А ты, Эймонд? — спросил он с добродушной улыбкой. — Как семейная жизнь? У принца мгновенно напряглась челюсть. Слова отца ударили, как пощёчина. Он сжал кубок так, что побелели пальцы, но голос его оставался спокойным: — Всё идёт достаточно хорошо, отец. У нас полное взаимопонимание с моей... дорогой женой.       — О, это правда? — спросила его, вдруг встрявшая в разговор, Алиисента. — Тогда почему же, сын мой, кровь твоей жены ещё не обагрила простыни вашего с ней ложа? Меня как твою мать, очень беспокоит появление наследников. — проговорила его мать со строгостью в тоне, зная холодность сына к окружающим и так же нетерпение Старков укорениться в их "драконьем гнезде".       Услышав этот вопрос, за столом все начали шептаться.       И Эймонд почувствовал, как его захлестнула волна раздражения. Он точно знал, к чему она клонит, и ему не нравилось, что его личную жизнь так нагло обсуждают при всех. Он крепко сжал кулаки, пытаясь сохранить самообладание.       — Это личное дело, мама, — процедил он сквозь зубы. — И оно не предназначено для публичного обсуждения.       — Эймонд! — рука Визериса ударила по столу, заставив всех напрячься, — Вы женаты уже четыре месяца, а до сих пор не были близки? В чем дело?!       Одноглазый принц замешкался на секунду, наблюдая когда рука отца ударила по столу, чувствуя, как груз ожиданий давит на него, словно ярмо на шее. Он глубоко вздохнул, пытаясь сохранять самообладание.       — Мы не торопимся, отец, — твёрдо сказал он. — Спешить некуда, — мгновение он молчал, словно пытаясь решить, что сказать, прежде чем медленно поднял взгляд на отца и тихо откашлялся, — Она молода, отец. Моложе меня. Я всё ещё не решаюсь консумировать наш брак.       Принц чувствовал на себе взгляды всех, кто сидел за столом, и напряжение нарастало. Он знал, что все ждут от него ребёнка, но мысль о том, чтобы делить постель с женой, была ему… неприятна, мягко говоря.       — Ха-ха-ха! — рассмеялся Эйгон, — Да у него просто не стоит на нее! — Выплюнул он слова, словно они ничего не значили, а затем сделал глоток вина, — Нет, ну разве это не очевидно? Будь я на его месте, я бы уже давно трахнул эту дочь Старка!       Младший почувствовал, как в нём вспыхнул гнев от слов старшего брата, его лицо покраснело от злости и унижения. Как он посмел так грубо и неуважительно отозваться о его жене в присутствии их семьи?       — Хватит, — процедил он сквозь стиснутые зубы. — Придержи свои комментарии при себе, брат, или я заставлю тебя замолчать.       Эймонд был явно раздражён. Его губы сжались в тонкую линию, костяшки пальцев побелели от того, как сильно он сжимал кулаки. Выражение его лица было нечитаемое, но, по правде говоря, он кипел внутри, хотя и не показывал этого. Он сделал глубокий вдох, затем медленно поднес кубок с вином к губам, стараясь сохранять невозмутимость и самообладание. В такие моменты он был рад, что у него только один глаз, ведь гораздо проще удавалось скрыть мысли.       Эйгон просто ухмыльнулся в ответ, явно наслаждаясь тем, что выводит брата из себя. Для него это была игра — посмотреть, как далеко он смог зайти, прежде чем тот сорвался.       — Больная тема, Эймонд? — спросил он, и в его голосе слышалась насмешка. — Маленькая волчица не соответствует твоим стандартам?       Одноглазый принц больше не мог этого выносить. Оскорбления, насмешки, постоянные напоминания о том, что он застрял в этом браке, и тот факт, что его собственная семья, казалось, наслаждалась его дискомфортом, — всё это было слишком тяжело для него. Он швырнул салфетку на стол, и звук был резким и сердитым, прежде чем он встал со стула.       — С меня хватит, — сказал он низким и опасным голосом. — Прошу прощения.       Он не оглянулся, выходя из столовой, и звук закрывающейся за ним двери эхом разнёсся в напряжённой тишине.       Деймон оглядел всех присутствующих, включая застывшую на месте Лиззарию с красными, как помидоры, щеками, и, растянувшись на стуле, проговорил:       — Ну, ничегошеньки не меняется, правда, Рейнира? — обратился он к ней.       Лиззария сидела в оцепенении, её глаза увлажнились, ей было обидно, что её супруг решил сбежать, оставив её разбираться со всем этим.       Взгляд Эйегона внезапно переместился на Лиззарию, и он заметил её красноватые глаза и подавленное состояние. Уголки его губ приподнялись в хитрой улыбке, и он слегка наклонился вперёд.       — Ну-ну, малышка Старк, — протянул он. — Похоже, твой муж только что бросил тебя. Немного трусоват, не так ли?       Алисента бросила на него неодобрительный взгляд, но он проигнорировал её, продолжая смотреть на Лиззарию. Он с большим удовольствием наблюдал за её уязвимостью, словно кот, который только что загнал мышь в угол.       — Должно быть, тяжело, когда не можешь привлечь внимание своего мужа, да? — сказал он с насмешкой в голосе. — Неудивительно, что он не прыгает к тебе в постель. Я имею в виду, посмотри на себя. Такое ощущение, что ты даже не стараешься. — Он откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди, и продолжил свои насмешки. — В тебе нет огня, как и на твоём холодном Севере, — продолжил он. — Неудивительно, что он так расстроен. Держу пари, он проводит больше времени со своим мечом, чем с тобой.       Девушка сглотнула, рассеянно проведя рукой по своим волнистым каштановым волосам, доходившим до лопаток, и бросила взгляд на Алисенту и Визериса, ища поддержки и защиты, ведь она была так далеко от своего дома и родных, от всего, что ей было дорого. Нет, Лиззи ни в коем случае не была трусихой, но перепалка с королём Эйгоном не увенчалась бы ничем хорошим.       Мать семейства заметила, что Лиззария смотрит на неё в поисках поддержки, и её сердце сжалось от жалости к юной девушке, которая была так далеко от дома. Она видела в её глазах неловкость и беспомощность и хотела что-то сказать, поддержать её. Однако Эйгону явно нравилось это представление, и прежде чем Алисент успела что-то сказать, он продолжил издеваться над ней. — И скажи мне, волчонок, ты хоть знаешь, как доставить удовольствие мужчине? — спросил он с насмешкой в голосе. — Я э… Никогда не думала об этом, — проговорила юная Старк, стараясь звучать ровно. — Меня окружали только отец и старший брат, а также слуги в нашем доме… И я общалась очень мало с другими чужими мужчинами.       Улыбка Эйгона стала шире, когда он увидел, что она пытается найти ответ. Он слишком сильно наслаждался этим, получая удовольствие от её неловкости и неопытности.       — Ах, так ты невежественна, — сказал он с усмешкой, — Я не удивлен, учитывая твое северное воспитание. Полагаю, таких девушек, как ты, не учат тому, как доставить удовольствие мужчине там, на ледяном севере, а?       За столом повисла гнетущая тишина. Только дыхание и лёгкий звон кубков нарушали её. Лиззария, сидевшая словно под ударом грома, не знала, куда девать глаза — они метались то на Визериса, то на Аллисенту, то на дверь, за которой исчез её муж. Её пальцы дрожали, сжимая край стола, а по спине бежали холодные мурашки. Слова Эйгона эхом звучали в голове, и ей казалось, что все взгляды в зале пронзают её, оценивают, осуждают. Аллисента медленно выдохнула, явно сдерживая раздражение, её пальцы нервно постукивали по бокалу. — Ты перегнул, Эйгон, — произнесла она с ледяным спокойствием, но в голосе чувствовалась ярость. — Не смей так говорить о жене своего брата. — О, мама, не нужно драматизировать, — лениво протянул Эйгон, хихикая, — я всего лишь сказал вслух то, что все думают. — Он повернулся к Рейнире, глаза его блеснули. — Или вы, милая сестрица, считаете, что у нашего благородного Эймонда хватает страсти, чтобы хотя бы притронуться к женщине? Рейнира медленно подняла брови, её губы тронула холодная усмешка. — Я считаю, что некоторые мужчины говорят слишком много, когда их язык развязан вином, — ответила она, делая глоток из своего кубка. — Но не волнуйся, Эйгон, твоя слава, кажется, и без того гремит по всем борделям столицы. Деймон тихо рассмеялся, сдержанно, но достаточно громко, чтобы все услышали. Его глаза сверкнули азартом. — А ведь Рейнира права, — сказал он, откинувшись на спинку стула. — Ты, Эйгон, всегда был треплом, не способным держать язык за зубами. — Он повернул голову в сторону, где недавно сидел Эймонд. — А младший твой, похоже, унаследовал хоть немного чести. Хоть кто-то в этом зале ещё помнит, что значит сдержанность. Эйгон скривился, но промолчал, лишь вяло повертел бокал в руке. Визерис, устало опершись локтями о стол, выглядел измученным — то ли разговором, то ли собственными мыслями. Его взгляд блуждал по лицам родных, в которых отражались усталость, раздражение и злость. — Это должен был быть семейный ужин, — пробормотал он, глядя в никуда. — Семейный… — Он тяжело вздохнул, закрывая глаза. — Но вы все, как волки, готовые перегрызть друг другу глотки. — Волки, говорите? — пробормотал Деймон, усмехнувшись. — Тогда всё вполне символично. Ведь здесь теперь есть и настоящая волчица. — Его взгляд медленно скользнул к Лиззарии. — Что скажешь, девочка с Севера? У нас тут не слишком жарко для тебя? Она вздрогнула от его тона и, не поднимая глаз, тихо ответила: — Всё в порядке, милорд. — В порядке, — хмыкнул он. — Полагаю, твой муж не согласен. — Деймон, — резко оборвала его Рейнира, — довольно. Девочка не виновата в том, что мужчины вокруг неё забыли о приличиях. Деймон, чуть приподняв руки, в притворном примирении усмехнулся: — Конечно, дорогая. Просто забавно наблюдать, как твоя семья разваливается за одним столом. Рейнира медленно подняла взгляд от бокала, в котором лениво колыхалось вино, и её губы тронула лёгкая, почти усталая улыбка. — Пожалуй, ты прав, — ответила она тихо, — с каждым годом я всё больше убеждаюсь, что в этой семье всё неизменно. Мы рождены сражаться — даже за одним столом. Она говорила спокойно, но в её голосе сквозила усталость, а глаза, полные серебристого блеска, скользнули по лицам родных. Её взгляд задержался на Визерисе — тот выглядел бледным, раздражённым и, похоже, готовым вот-вот сорваться. — Деймон, — резко вмешалась Аллисента, её голос зазвенел, как лезвие. — Это не время для насмешек. Твой племянник покинул зал, униженный перед всей семьёй. — Унижен? — переспросил Деймон с ленивой ухмылкой. — Или, может, просто слишком гордый, чтобы остаться? Твоя кровь, не так ли, Аллисента? Всегда думаете, что честь — это маска, а не шрам. — Осторожнее, — процедила она, напрягая пальцы, будто сдерживая желание ударить по столу. — Ты говоришь слишком свободно. — А ты слишком часто молчишь, когда стоит сказать, — парировал он с лёгкой усмешкой, после чего повернулся к Лиззарии. — А вот ты, маленькая волчица, — он склонил голову, его голос стал мягче, но в нём чувствовалось опасное любопытство, — скажи-ка, разве на Севере мужей не учат теплу? Или это у вас принято держать невест в холоде до весны? Лиззария вздрогнула от прямого обращения. Она не знала, как реагировать, чувствуя на себе десятки взглядов. Щёки горели, горло пересохло. Она хотела ответить — что-то язвительное, достойное северянки, — но слова застряли в груди. Рейнира бросила на мужа выразительный взгляд, полный предупреждения. — Хватит, — сказала она тихо, но твёрдо. — Девочка здесь не ради твоих развлечений. Деймон пожал плечами, поднял кубок и с ленивой грацией отпил вина. — Ладно. Пусть тогда кто-то объяснит мне, почему все молчат, когда один из наших собственных принцев ведёт себя, как деревенский пьяница, — он повернулся к Эйгону, чьи глаза уже блестели от вина. — Ты ведь этим гордишься, не так ли? — По крайней мере, я живу, — ухмыльнулся Эйгон, поднимая кубок. — А не прячусь за длинными словами и чужими женами. — Осторожнее, мальчишка, — Деймон чуть подался вперёд, в его голосе прозвучал шёпот угрозы. — Некоторые слова могут стоить головы. Эйгон хотел было что-то ответить, но осёкся, заметив, как Визерис встал. Старый король, побледневший, но по-прежнему величественный, тяжело опёрся на край стола. — Довольно, — его голос прозвучал устало, но властно. — Мне стыдно смотреть на вас. Я хотел собрать семью, а не свору зверей, готовых рвать друг друга из-за гордости. Он перевёл взгляд на Лиззарию, и его тон смягчился: — Девочка, не принимай близко к сердцу то, что здесь сказано. Мы, Таргариены, давно забыли, что такое такт. Она едва кивнула, не поднимая глаз. В груди стоял ком. Когда тишина вновь опустилась, Аллисента медленно встала. Её голос прозвучал тихо, но твёрдо: — Этот вечер окончен. Каждый из нас сказал больше, чем следовало. Рейнира, всё ещё сидя, чуть повернулась к Деймону и едва заметно усмехнулась. — Похоже, даже драконы устали от семейных пиршеств. Деймон ответил ей тем же холодным, затаённым смехом. А за окнами, в чёрном небе, где-то далеко, протянулся глухой рёв дракона — будто сама Вхагар отозвалась на этот ужин, пропитанный огнём, гордостью и старыми обидами.