Без сожаления

Прошло несколько недель с тех пор, как Эймонд покинул зал, и жизнь в Красном замке, казалось, вернулась в привычное русло. Но под поверхностью придворного спокойствия скрывалось напряжение: слухи о беспокойстве на Севере становились всё настойчивее, и даже Визерис выглядел мрачнее обычного. Однажды утром, когда солнце ещё только пробивалось сквозь туманные окна Зала Трона, в ворота замка прибыл гонец в плаще, покрытом инеем. Он нёс письмо, запечатанное серым воском с изображением головы лютоволка — печать дома Старков. Гонца немедленно провели к трону, где восседал Эйгон, лениво поддерживая в руках кубок вина. Получив послание, он нахмурился, а лёгкая ухмылка, всегда играющая на его губах, исчезла. Эйгон провёл пальцем по холодному воску, сорвал печать и развернул письмо. Бумага была плотной, но чуть влажной — северная сырость не щадила даже королевскую почту. По мере того как он читал, выражение его лица менялось: от скучающего равнодушия до настороженного раздражения. В зале воцарилась тишина. Придворные, как обычно, пытались угадать настроение своего короля, переглядывались, перешёптывались, но ни один не решился нарушить молчание. Эймонд, стоявший рядом, заметил, как рука брата дрогнула. — Что там? — спросил он, едва слышно. Эйгон поднял взгляд, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на беспокойство. — Письмо от дома Старков, — произнёс он медленно, словно пробуя слова на вкус. — От Кригана Старка. Он... просит нас о помощи. — О помощи? — переспросил Эймонд, нахмурившись. — Что за беда может вынудить волков обращаться к драконам? Эйгон снова опустил взгляд на письмо. — За Стеной началась война. По залу пробежал ропот, придворные подняли головы. Кто-то тихо перекрестился, кто-то нахмурился, пытаясь осмыслить услышанное. Даже у стражников на лицах промелькнула тень тревоги. Эйгон швырнул письмо на ступени перед троном, и оно мягко шлёпнулось на мрамор. — Война за Стеной... — пробормотал он. — Север зовёт нас на помощь. Что, во имя семи кругов ада, им там нужно? Эймонд шагнул вперёд, поднял письмо и быстро пробежался глазами по строкам. — Здесь сказано, что орды одичалых нападают на заставы Ночного Дозора. Старк утверждает, что за ними стоят не только дикари... что-то тёмное движется с севера. — Тьма, дикари, чудовища, — фыркнул Эйгон. — Северяне всегда любили свои легенды. Но в голосе короля слышалось не столько презрение, сколько неуверенность. Он встал с трона, прошёлся по залу и остановился перед братом. — И всё же… Старки редко пишут попусту. Эймонд нахмурился. Его взгляд потемнел. — Одичалые, — произнёс он с отвращением. — Дикари, нецивилизованные твари. Их следовало истребить ещё во времена деда. Что они могли натворить такого, что требует нашей помощи? Эйгон усмехнулся, но без веселья. — Видимо, именно тебе и предстоит это узнать. Эймонд поднял взгляд, и в его глазах сверкнула холодная сталь. — Мне? — Да, брат, — с ленивой уверенностью произнёс Эйгон, возвращаясь на трон. — Кто, если не ты? Ты у нас самый доблестный, самый дисциплинированный, самый… верный. Поведёшь отряд к стене. Покажешь, что кровь дракона не боится ни холода, ни дикарей. Несколько лордов в зале переглянулись. Эймонд почувствовал, как холодный гнев медленно стекает по его позвоночнику. Он понимал, что это не просьба, а приказ — и испытание. Он выпрямился. — Очень хорошо, брат, — произнёс он твёрдо. — Я возглавлю наших людей. Но не ради твоих игр и не ради славы. Я сделаю это ради долга. Хотя... — он позволил себе лёгкую усмешку, — холодный Север не место для драконов. Эйгон чуть склонил голову набок, играя перстнем на пальце. — Ты женат на северянке, Эймонд. Север — твой второй дом. Самое время доказать это. Эймонд затаил дыхание, чувствуя, как в нём борются ярость и холодное достоинство. — Мой брак с Лиззарией — союз домов, не сердец, — ответил он спокойно. — И пусть холод примет меня, если придётся, но я не стану называть Север своим домом. — Тогда, — с ленивой улыбкой произнёс Эйгон, — сделай хотя бы вид. Прояви себя как хороший муж… и как достойный Таргариен. Эймонд встретился взглядом с Эйгоном. Между ними на мгновение повисла тишина, густая, как дым в застойном воздухе тронного зала. В этом взгляде читалось всё — неохотное признание приказа, внутренний протест, холодная решимость и гордость, не позволявшая ему показать слабость. — Очень хорошо, брат, — произнёс он, наконец, медленно, будто каждое слово давалось ему с трудом. — Я выполню свой долг как муж и как наследник крови Таргариенов. Но не пойми меня неправильно. Север может быть моим долгом… но не моим сердцем. Я буду сражаться не за холодные земли и не за их богов, — он на мгновение отвёл взгляд, — а за имя нашего дома. За семью. За своё положение. В его голосе звучала сдержанная обида — глухой гнев человека, который слишком часто чувствует себя пешкой в чужой игре. Эйгон слушал внимательно, поигрывая кольцом на пальце, а затем медленно, почти лениво, наклонился вперёд. — Кстати, о твоём браке, — произнёс он, и в его голосе проскользнула усмешка. — Как у тебя дела с юной Старк? Лицо Эймонда помрачнело. Взгляд стал жёстким, как сталь клинка. Губы искривились в саркастической усмешке. — О, какой восхитительный вопрос, брат, — протянул он с ледяным спокойствием. — Мой брак — это сплошное счастье. Каждое утро я с радостью наблюдаю, как леди Лиззария медленно погружается в беседы о погоде, вязании и том, как прекрасно пахнет северный мёд. Мы проводим чудесные вечера, обсуждая налоговую политику и утончённые секреты вышивки по льну. Истинное блаженство, не иначе. Сарказм капал с его слов, словно яд, и каждый придворный, присутствующий в зале, почувствовал леденящее напряжение. Эймонд говорил нарочито спокойно, но глаза его сверкали холодным огнём — в них читалась усталость, раздражение и презрение, не столько к жене, сколько к ситуации, в которую его поставили. Эйгон криво усмехнулся, откинувшись на спинку трона. — Я знал, что с тобой будет непросто, брат, — сказал он насмешливо. — Бедная девочка, должно быть, мучается рядом с тобой. Эймонд фыркнул, едва заметно покачав головой. — О, конечно, бедняжка Лиззария, — холодно ответил он. — Она, должно быть, проводит дни в отчаянии, гадая, чем заслужила общество такого грубого, невыносимого и лишённого сердца человека, как я. Само моё присутствие наверняка мучает её. Возможно, мне стоит дать обет молчания — избавить её от страданий моих слов. Или, быть может, поселить её где-нибудь подальше, где её северное сердце будет биться в унисон с ветрами Винтерфелла. Он говорил резко, почти зло, но в его голосе слышалась не просто насмешка — в глубине слов пряталась боль. Словно каждое упоминание о жене напоминало ему, насколько далёк он от понятия "дом" или "покой". Эйгон, на удивление, не ответил сразу. Он лишь тихо кивнул, глядя на брата с выражением, в котором смешались понимание и усталость. Затем он поднялся с трона и подошёл ближе, положив руку на плечо Эймонда. — Вот и вся правда, Эймонд, — сказал он мягко. — Я знаю, как тебе было тяжело, брат. Плечи Эймонда напряглись под его ладонью. На мгновение он хотел отстраниться, но не сделал этого. В его глазах мелькнула уязвимость, которую он редко позволял кому-либо увидеть. — Это действительно была борьба, Эйгон, — тихо произнёс он. — Оказаться втянутым в мир обязанностей и ожиданий сразу после… — он запнулся, избегая слов, но оба знали, о каком “инциденте” он говорит, — после всего того, что случилось, — продолжил он чуть тише. — Это было нелегко. Ни для меня, ни для неё. Эйгон внимательно наблюдал за братом, и впервые за долгое время в его взгляде не было ни издёвки, ни бравады. Лишь усталость и, возможно, тень сочувствия. — Возьми её с собой на Север, Эймонд, — произнёс он после короткой паузы. — Возможно, смена обстановки пойдёт на пользу вам обоим. Пусть она увидит земли своих предков. Может быть, там вы оба найдёте... хоть тень мира. Эймонд приподнял бровь. В его взгляде промелькнуло сомнение, смешанное с лёгким сарказмом. — Отвезти Лиззарию на Север, говоришь? — повторил он с холодной иронией. — Какая оригинальная идея, брат. Я уверен, ей понравятся замёрзшие болота, бесконечные снега и компания одичалых. Да и я, наверное, буду просто в восторге от холодных ветров, что режут кожу, как клинки. Эйгон усмехнулся, откинувшись на трон. — Не будь таким драматичным, брат. Север — не такая уж дыра, как тебе кажется. Возможно, лёд и холод помогут тебе наконец остыть… и перестать быть таким раздражённым. Эймонд скрестил руки на груди, прищурившись. — Холод не остужает, он убивает. И всё же, — он задумчиво провёл пальцем по подбородку, — возможно, ты прав. Она — дочь Севера. Пусть сама увидит, за что её дом зовёт на помощь. Пусть вспомнит, откуда её кровь. — Вот именно, — удовлетворённо сказал Эйгон, лениво вращая кубок с вином в руке. — Ты покажешься ей не только как муж, но и как лидер. Северяне уважают силу. Если ты проявишь себя — они начнут тебя бояться. А страх, брат, куда надёжнее любви. Эймонд усмехнулся краем губ, и его взгляд стал острым, как лезвие. — Любовь — для слабых. Я не ищу любви ни в её глазах, ни в сердцах северян. Но если страх удержит их в узде, значит, так тому и быть. Эйгон довольно кивнул, словно услышал именно то, чего ждал. — Так и поступи. Возьми отряд, возьми свою леди, покажи миру, что дракон не боится снега. Кригану Старку пригодится наша сила, а тебе — возможность доказать, что ты способен командовать не только лошадьми и мечами, но и людьми. На лице Эймонда промелькнуло что-то похожее на презрительную усмешку. — Тебе выгодно, чтобы я ушёл, не так ли, брат? Один дракон меньше — меньше тени над твоим троном. Эйгон не стал отрицать. — Возможно. Но ведь тебе самому не терпится вырваться отсюда. Не притворяйся, что не мечтаешь оставить эти стены. Эймонд молчал. Он и правда давно чувствовал себя запертым — словно зверь, запертый в клетке из золота. И теперь, впервые за долгое время, перед ним открывалась дверь наружу. — Хорошо, — произнёс он наконец. — Я отправлюсь на Север. Лиззария поедет со мной, если пожелает. Эйгон довольно кивнул, но в его глазах мелькнула тень — лёгкое беспокойство, быстро скрытое под привычной бравадой. — Прекрасно. Подготовь Вхагар. Скажи своему дракону, что пришло время снова увидеть небо. Эймонд чуть усмехнулся, и в его голосе появилась едва уловимая глубина. — Вхагар знает прежде, чем я скажу. Она чувствует войну раньше, чем люди чувствуют страх. Эйгон хмыкнул, не уловив подлинного смысла сказанного, но Эймонд уже не смотрел на него. Его мысли были далеко — где-то среди ледяных пустошей, под серым небом Севера. Он представил, как Вхагар летит над снежными просторами, её рёв разбивает холодную тишину, а люди внизу впервые за долгое время видят пламя, что согревает и уничтожает одновременно. — Север скоро узнает, что значит гнев дракона, — тихо произнёс он, больше себе, чем брату. И когда он повернулся, чтобы уйти, плащ его чёрно-серебряного цвета мягко взметнулся за ним, словно тень крыльев. Когда Эймонд ушёл, зал погрузился в напряжённую тишину. За окнами разгорался багровый закат, и пламя факелов дрожало на ветру, словно предчувствуя бурю. Лорд Харвин Бормонт, седовласый северянин, присутствовавший при совете, наклонился к Тайланду Ланнистеру и пробормотал: — Если война действительно за Стеной… тогда Север ждёт не просто враг. — Что ты имеешь в виду? — тихо спросил Ланнистер. Бормонт бросил взгляд на трон, где Эйгон всё ещё стоял, задумчиво глядя на письмо. — Я имею в виду, что не все мертвецы остаются мёртвыми. Эти слова заставили даже придворных, привыкших к интригам и шёпоту, побледнеть. А в это время далеко на Севере, под вечным снегом, за Стеной, в ледяной тьме уже шевелилось нечто древнее — то, что и само время давно пыталось забыть. Эйгон медленно прошелся с вдоль колонн, позволив словам повиснуть в воздухе. Весь тронный зал застыл, наблюдая за ним — даже придворные, привыкшие к его вспышкам гнева и пьяным выходкам, понимали, что сейчас он говорит не в шутку. — Или они преувеличивают, чтобы заставить нас действовать. Старки любят драму не меньше, чем снег. — Я был бы осторожен с такими словами, — вмешался лорд Ланнистер, стоящий у подножия трона. — Север не просит помощи без причины. Если угроза действительно велика, она может дойти и до нас. Эйгон раздражённо махнул рукой. — Хватит нагнетать, Тайланд. Я не собираюсь устраивать панику из-за шайки дикарей, которые боятся каменной стены. Лиззария, услышав новость, вспыхнула, словно северное пламя, и вмиг ожила. Её глаза загорелись — не страхом, а восторгом. Она почти подпрыгнула на месте, торопливо схватив мужа за руку. — На Север? Правда? Мы едем домой?! — её голос звенел, как хрустальный колокольчик, и в нём звучала неподдельная радость. — Я увижу брата, семью… Винтерфелл! Эймонд, ты даже не представляешь, как я скучала по снегу, по ветру, по холоду! Эймонд, стоявший неподвижно у окна, медленно перевёл взгляд на жену. Серебряный свет, падавший из окна, отражался в его глазах, делая их похожими на лёд. Он наблюдал, как Лиззария почти кружится по комнате, улыбаясь, словно девочка, впервые увидевшая снег. Он закатил глаза и тихо выдохнул, позволив себе едва заметную усмешку — ту, что всегда появлялась у него между раздражением и усталостью. — Ах, каким радостным праздником стал мой брак, — произнёс он ровным, но язвительным тоном. — Мужа отправляют на войну, а жена радуется, как ребёнок, получивший новую игрушку. Поистине союз, благословлённый всеми семью богами. Эймонд на мгновение замер, ошеломлённый тем, как быстро северная девчонка, которую он когда-то считал тихой и покорной, превратилась в бурю живых эмоций. Лиззария, словно воплощение северного ветра, то смеялась, то подпрыгивала, её волосы разлетались, отражая свет свечей, а глаза сияли так, будто в них отражалось само северное небо. — Да перестань ты уже бубнить себе под нос! — воскликнула она, подбежав к нему и обхватив его плечи. — Мы едем на Север! Представляешь? На Север! Я покажу тебе всё: снежные равнины за Винтерфеллом, старые каменные стены, под которыми, говорят, спит сам Лютоволк! Иии… — она театрально вытянула гласную, заглядывая ему прямо в лицо, — мы же полетим на Вхагар?! Ну пожаааалуйста, Эймонд! Он моргнул, растерянный, а затем тяжело выдохнул, скользнув взглядом по её сияющему лицу. Сцена казалась ему почти сюрреалистичной — юная северянка, чья кровь остывает медленнее, чем у любого другого человека, стояла перед ним, пылая радостью при одной мысли о полёте на древнем чудовище. — Конечно, моя дорогая Лиззария, — произнёс он с лёгкой усмешкой, и в его голосе, как ни странно, прозвучала мягкость. — Мы полетим на Вхагар. Если ты этого так сильно хочешь. Он наблюдал, как глаза девушки вспыхнули, будто зажглись двумя звёздами. — Я полечу на драконе?! Ты серьёзно?! — она всплеснула руками и снова закружилась на месте. — Это будет чудо! Так, стоп, нужно подготовиться… — она резко остановилась и поджала губы, задумчиво оглядываясь по комнате. — Нужно одеться потеплее. На Севере зима никогда не отступает. Эймонд, у тебя же есть меха, да? На Севере теплее всего в мехах! Эймонд, всё ещё стоявший неподвижно, с чуть приподнятой бровью наблюдал за этим вихрем. — Меха, милая Лиззария? — переспросил он лениво, опершись рукой на спинку кресла. — Разумеется, у меня есть меха. Боги милостивы, в отличие от вас, северян, я могу позволить себе даже белого медведя на плаще. Но не уверен, что это стоит того, чтобы наряжаться, как древний варвар. Разве это не излишество? — Самый раз, мой принц, — с задорной улыбкой ответила она, качнув головой, и её голос стал чуть тише, теплее. — Ты же не хочешь что-нибудь себе отморозить? Эймонд чуть прищурился, глядя на неё, как на дерзкого ребёнка, который не знает, с кем играет. — Сомневаюсь, что лёд осмелится обжечь дракона, — произнёс он сухо, но уголки его губ предательски дрогнули. — Однако, если тебе так важно, можешь сама выбрать мне мех. Я доверяю твоему северному… опыту. Лиззария широко улыбнулась, мгновенно подбежала к шкафу и распахнула его, как будто собиралась на праздник. — Отлично! Тогда возьмём что-нибудь серое. Или чёрное! Хотя нет, тебе подойдёт что-то белое, контрастное. Белый мех и серебряные волосы — ты будешь выглядеть, как сам Бог Зимы. Эймонд тихо усмехнулся, опершись о колонну. — Похоже, моя жена решила сделать из меня легенду, — пробормотал он. — Осталось лишь, чтобы ты сочинила песню о нашем путешествии. — Обязательно сочиню! — радостно отозвалась Лиззария, оглядываясь на него. — И когда мы вернёмся, менестрели будут петь о том, как принц-дракон укротил северный ветер! Эймонд замер на мгновение, смотря на неё. Он хотел усмехнуться, но вместо этого просто посмотрел — внимательно, долго, как будто пытался запомнить это мгновение: её радость, наивность, тепло. Что-то в нём дрогнуло, неуловимо, почти болезненно. — Посмотрим, кто кого укротит, — тихо произнёс он, и в его голосе прозвучало нечто похожее на нежность. огда Эймонд восседал на спине Вхагар, окружённый густым воздухом, пропитанным жаром драконьего дыхания, ветер рвал его плащ и волосы, а под ним, внизу, стояла Лиззария — маленькая, хрупкая, но с гордо поднятой головой. Её лицо, освещённое утренним солнцем, сияло смесью восторга и благоговейного трепета. В её глазах отражалась вся мощь Вхагар — древнего создания, воплощающего саму ярость огня и неукротимую силу Таргариенов. Эймонд с высоты своего седла наблюдал за женой, и впервые за долгое время в его сердце промелькнуло чувство, которое он не смог сразу определить. Это было не просто восхищение — скорее, тихое изумление, пробившееся сквозь привычную холодность и отчуждённость. Он видел, как Лиззария прижала руку к груди, словно пытаясь сдержать учащённое биение сердца, и как ветер трепал её волосы, заставляя светлые пряди танцевать в такт порывам воздуха. — Наслаждаешься видом, дорогая Лиззария? — окликнул он сверху с мягкой насмешкой. В его голосе звучала не привычная резкость, а нечто более лёгкое, почти игривое. Она подняла взгляд и улыбнулась — та улыбка, которая, казалось, могла растопить даже лёд в его душе. — Это... величественно, Эймонд. Она прекрасна. И ты... — девушка замялась, опуская взгляд, — ты выглядишь так, будто сам рождён летать. Эймонд чуть приподнял подбородок, услышав эти слова, но ничего не ответил. Только коротко кивнул, сдерживая внезапный прилив тепла, пробежавший по его груди. В этот момент Вхагар, словно понимая, что от неё ждут, опустила свою массивную лапу к земле, выпуская когти, размером с меч. Земля под ногами задрожала. — Осторожно, — сказал Эймонд, его голос стал ниже, теплее. — Она... не всегда терпелива с незнакомцами. Но Лиззария, не выказывая ни страха, ни колебаний, шагнула вперёд. На её лице была та самая уверенность, которой часто не хватало многим мужчинам. Она осторожно коснулась тёплой, грубой чешуи драконихи, и Вхагар изрекла низкое, гортанное рычание — не угрожающее, а скорее любопытное. С лёгкой грацией, неожиданной даже для самой себя, Лиззария взобралась на лапу Вхагар, а затем — на спину, где сидел Эймонд. Он следил за каждым её движением, сжимающим и в то же время освобождающим его грудь. — Впечатляет, Лиззария, — произнёс он с тщательно скрываемым удивлением. — Ты с удивительной лёгкостью справляешься с этим. Даже я не ожидал, что северянка осмелится дотронуться до Вхагар, не дрогнув. Лиззария, запыхавшись, улыбнулась и тихо ответила: — Я ведь не чужая зверям, принц. У нас на Севере мы тоже растём рядом с диким... просто наши звери не дышат пламенем. Эймонд чуть хмыкнул, но в глубине его глаз мелькнул интерес. Её слова были просты, но в них чувствовалась сила духа, которую он невольно уважал. Она осторожно придвинулась ближе, стараясь не мешать ему в седле, но всё же оставалась на почтительном расстоянии. Холодный ветер обдувал их обоих, и Эймонд почти физически ощущал разделяющее их пространство — несколько дюймов, которые казались пропастью. Он бросил короткий взгляд через плечо — её взгляд был устремлён вперёд, на горизонт, и от этого зрелища у него пересохло во рту. — Не стесняйся, Лиззария, — тихо сказал он, едва оборачиваясь. — В конце концов, ты моя жена. Не стоит держаться так далеко от меня, особенно на спине Вхагар. Она подняла взгляд и чуть улыбнулась, не без доли лукавства. — Я просто не хочу мешать тебе, принц. Ты выглядишь... как будто сам — часть её. Эймонд позволил себе редкую улыбку — едва заметную, как лёгкое колыхание ветра. — Возможно, так и есть. Но сегодня, — он чуть наклонил голову, — ты летишь со мной. Вхагар издала громкое, протяжное рычание, и воздух вокруг дрогнул. Лиззария инстинктивно прижалась ближе, хватаясь за его плащ, и Эймонд почувствовал это прикосновение — лёгкое, но обжигающее сильнее любого пламени. Он бросил короткий взгляд на неё, и их глаза встретились — всего на миг, но этот миг растянулся в вечность. — Держись крепче, — произнёс он хрипло. — Север ждёт нас. И Вхагар взмыла в небо, вздымая облака пыли, огня и ветра, неся на своей спине дракона и волчицу, связанных браком и тайной, которую только им предстояло разгадать. Воздух вокруг становился всё холоднее, и каждый новый порыв ветра нес с собой дыхание Севера — резкое, пахнущее льдом, хвоей и древней, безмолвной мощью. Вхагар летела высоко, плавно рассекая облака своими гигантскими крыльями, а солнце отражалось в чешуе драконихи, заставляя её сверкать, будто расплавленное серебро. Земля под ними постепенно превращалась в бескрайний океан белизны, и даже Эймонд, привыкший к виду с высоты, не мог не ощущать благоговения перед этой картиной. Мир казался безмятежным и бесконечным. — Посмотри на этот вид, дорогая Лиззария, — произнёс он громче, чтобы перекричать ветер. — С этой высоты можно увидеть саму суть мира. Всё лишнее исчезает, остаётся только небо и дыхание дракона. В его голосе звучала неожиданная мягкость, почти детское восхищение. Казалось, что даже его суровое лицо разгладилось под влиянием высоты и свободы. — Вау... — выдохнула Лиззария, прижимаясь ближе к его спине, чтобы не сорвало ветром. Её глаза сияли, отражая ослепительное солнце, и на мгновение она показалась ему не женой, не северянкой, а каким-то живым воплощением света, застывшим в порыве восторга. Эймонд не удержался от лёгкой улыбки. — Действительно, — ответил он тихо, — даже я, порой, забываю, насколько прекрасен мир сверху. — Он бросил короткий взгляд через плечо и добавил, чуть насмешливо: — Видишь, как всё просто, когда смотришь с высоты? Люди внизу кажутся крошечными, а проблемы — ничтожными. — А каким был твой первый полёт? — крикнула Лиззария, перекрывая шум ветра. — Когда ты впервые оседлал Вхагар? Эймонд замолчал. Его взгляд стал отстранённым, словно он перенёсся мыслями далеко — туда, на Драконий Камень, где впервые прикоснулся к силе, которую не каждый способен выдержать. — Это было… — начал он, — великолепно. И страшно. В тот день я понял, что власть дракона — не дар, а испытание. Сначала я думал, что управляю ею, — но вскоре осознал: это она позволила мне лететь. Парить в небе рядом с существом, чьё дыхание может сжечь города… Это делает тебя одновременно всемогущим и ничтожным. Он говорил негромко, но в его тоне звучала ностальгия и почти священное почтение. — Я бы тоже хотела летать, — прошептала Лиззария. — Быть свободной, как ты. Как жаль, что я не Таргариен, а Старк. Эймонд усмехнулся, в его голосе зазвенела горькая ирония: — Ах, жизнь жестока, не правда ли? Те, кто жаждут свободы, не имеют крыльев, а те, кто рождаются с ними, мечтают о покое. — Он бросил на неё взгляд через плечо, и на губах появилась тонкая ухмылка. — Ты не представляешь, насколько тяжело быть Таргариеном, когда от тебя ждут слишком многого. — Ты не хочешь быть Таргариеном? — спросила она тихо. Он не ответил сразу. Его взгляд устремился ввысь, в бледно-голубое небо, где солнце терялось среди облаков. — Иногда… нет, — признался он, чуть сжав поводья. — Этот род требует слишком многого. Традиции, контроль, ожидания. Они душат. Быть Таргариеном — значит не принадлежать себе. — Это сложно… — прошептала Лиззария, и в её голосе было неподдельное сочувствие. Она не заметила, как её губы едва коснулись затылка Эймонда, когда она наклонилась ближе, чтобы перекричать ветер. Эймонд вздрогнул, дыхание сбилось. Это прикосновение — лёгкое, почти случайное — пронзило его, как искра, пробившая холодный лёд внутри. Он медленно повернул голову, встречаясь с её взглядом. В её глазах было только тепло и участие. — Ах, мой северный полевой цветок, — произнёс он с лёгкой усмешкой, пряча замешательство за шуткой. — Ты застала меня врасплох. Лиззария смущённо улыбнулась, опуская глаза. — Прости, я не хотела… — её взгляд на мгновение скользнул к его повязке. Он покачал головой, мягко, но твёрдо. — Не стоит извиняться, миледи. Ты просто… напомнила мне, что не всё потеряно. Он выдавил слабую улыбку, но в глазах всё ещё отражалась боль — та самая, что никогда не покидала его с той ночи, когда он лишился глаза. — Однако, — добавил он чуть строже, — давай оставим это. Лучше смотри, — он кивнул вперёд, — там, вдали, начинается земля твоего Севера. Прошёл почти час, прежде чем перед ними выросло нечто грандиозное. Сквозь плотные облака показалась Стена — гигантская, бесконечная, уходящая в небо ледяная твердыня. Она сияла под солнцем как зеркало изо льда, и даже Вхагар, могучая и древняя, снизила полёт, словно с уважением к этой безмолвной цитадели. Эймонд почувствовал, как Лиззария слегка обмякла у него за спиной. Он посмотрел через плечо и увидел, как она, тихо причмокнув, уже спит, склонив голову ему на плечо. Он невольно улыбнулся — едва заметно, но искренне. — Даже на спине дракона можешь спать, маленькая волчица, — пробормотал он почти нежно. Вхагар проревела, словно усмехаясь, и полёт стал мягче, спокойнее. Под ними расстилался мир льда и ветра, впереди ждал Север — дикий, древний и суровый, как сама судьба.