Без сожаления

Тяжёлые дубовые двери обеденного зала захлопнулись с глухим рокотом, отсекая ледяной вой ветра. Тепло, густо замешанное на запахе жареного мяса, свежего хлеба и сосновой смолы, ударило в лицо, обнимая Лиззарию за плечи. После колючего холода Стены этот воздух казался почти осязаемым, живым. Она опустилась на скамью, стараясь, чтобы ткань её платья как можно меньше соприкасался с грубой, занозистой поверхностью стола. Каждое её движение было пропитано выученным изяществом, которое здесь, среди обветренных лиц и серых плащей, выглядело чужеродным, почти вызывающим. Но которому юная Старк быстро научилась на Юге. Эймонд сидел напротив. Свет факелов плясал в его распущенных волосах, бросая глубокие тени на впадины щек и подчеркивая хищную линию челюсти. Он не ел. Просто сидел, зажав в пальцах кубок, неподвижный и холодный, словно изваяние из драконьего камня. Лиззария чувствовала, как внутри неё дрожит тонкая нить ожидания. Ей отчаянно хотелось, чтобы он нарушил это молчание, чтобы в его единственном глазу мелькнуло что-то, кроме ледяной дисциплины — крупица того огня, что принадлежал бы только ей, а не долгу перед короной. Тишину, застывшую между ними, разрушил звон оловянной посуды. — О, какая у нас сегодня прелестная гостья… — раздался над ухом хриплый, прокуренный голос. Один из дозорных, крепкий мужчина с короткой бородой, замер рядом, расставляя дымящиеся тарелки. Его взгляд, не замутнённый придворным этикетом, открыто скользнул по её лицу. — Не каждый день увидишь настоящую леди в нашей дыре. От такой красоты и лед на Стене потечь может, а, парни? По залу прокатился низкий гул одобрения. Кто-то хохотнул, кто-то ударил кулаком по столу в знак согласия. В их словах не было прямой угрозы, лишь бесхитростное, голодное восхищение людей, забывших, как пахнут благовония и выглядит нежная кожа. Лиззария почувствовала, как к щекам прилил жар, но прежде чем она успела натянуть маску вежливого безразличия, атмосфера в зале изменилась. Воздух словно разом выкачали, оставив лишь звенящее напряжение. Эймонд медленно, почти лениво, повернул голову. Он не поднял крика, не выхватил меч. Он просто посмотрел на дозорного — и этот взгляд был холоднее любого бурана за Стеной. Пальцы принца чуть крепче сжали кубок, и в наступившей внезапной тишине скрип кожи его перчатки прозвучал как взведенный курок. — Ты закончил? — голос Эймонда был тихим, но он прорезал гул зала, заставляя мужчин инстинктивно втянуть головы в плечи. — Или ты хочешь обсудить погоду со мной, а не с моей спутницей? Улыбка сползла с лица дозорного, сменившись бледностью. Он вдруг осознал, что стоит в шаге не просто от принца, а от всадника крупнейшего дракона в мире, чьё терпение было известно своей краткостью. — Она моя жена, — чеканя каждое слово, произнес Эймонд. Его голос не сорвался на крик, но в низком, рокочущем тембре послышался скрежет стали о сталь. — И любое проявление неуважения к ней я сочту личным оскорблением. Зал погрузился в мертвую, звенящую тишину. Кажется, даже пламя в очаге перестало метаться, застыв от того ледяного холода, что исходил от принца. Дозорный, еще секунду назад сиявший самодовольной улыбкой, осекся. Воздух между ними стал густым и едким, как дым пожарища. — Простите, милорд… — мужчина медленно отступил, примирительно выставив ладони. — Никакой злобы. Мы лишь хотели сказать, что такая красота — редкость в наших краях. Глазу приятно отдохнуть на чем-то… истинно прекрасном. Эймонд не шелохнулся. Его единственный глаз, казалось, прожигал в дозорном дыру, читая сокровенные мысли. В развороте его плеч, в том, как побелели костяшки пальцев, лежащих на эфесе меча, читалась готовность пролить кровь здесь и сейчас, не взирая на законы гостеприимства. — Твое восхищение граничит с дерзостью, — отрезал Эймонд, и его голос полоснул по ушам присутствующих, как бритва. — Знай свое место, воронье мясо. И помни, перед кем стоишь. В следующий раз язык, не знающий меры, может оказаться лишним. Мужчина поспешно склонил голову, пряча взгляд, в котором смешались страх и глухое раздражение. Гул голосов в зале возобновился, но теперь он был приглушенным, опасливым. Братья Ночного Дозора поспешили уткнуться в свои миски, стараясь не привлекать внимания всадника дракона. Эймонд еще несколько мгновений возвышался над столом, словно хищник, проверяющий, не осталось ли в тени угрозы. Затем он медленно опустился на скамью. Его движения вновь обрели обманчивую плавность, будто вспышки ярости и не бывало. Он повернул голову к Лиззарии. На его лице не дрогнул ни один мускул, но когда он заговорил, в голосе проскользнула едва заметная, почти интимная мягкость, предназначенная только ей. — Ешьте, Лиззария, — произнес он, и в этом коротком побуждении она услышала не приказ, а странную, скрытую под броней холодности заботу. — Нам нужны силы. Лиззария медленно выдохнула, только сейчас осознав, что всё это время её дыхание было сорванным и рваным. В глубине её зрачков отразились блики факелов — удивление, смешанное с немой благодарностью и чем-то более острым, почти болезненным. Он защитил её. Не из холодного чувства долга и не ради соблюдения протокола. В его голосе прозвучала собственническая, яростная нота, заставившая её сердце пропустить удар. Это была не просто сухая формальность — в этот миг она почувствовала себя не частью политического союза, а девушкой, чья честь для этого опасного человека была неприкосновенна. Она коротко кивнула, стараясь сохранить лицо, хотя внутри всё трепетало от робкой надежды. Этот миг стал трещиной в его ледяном панцире, доказательством того, что под слоями брони и высокомерия скрывается нечто живое. Но рассудок предостерегал: Эймонд умел закрываться так же быстро, как и наносить удар. За этой вспышкой защиты могла снова последовать бесконечная стена отчуждения. На стол тем временем подали ужин. Никаких изысков Королевской Гавани, никакого золота или заморских специй. Грубые глиняные миски с густой, дымящейся кашей, ломти серого хлеба, варёные яйца и кружки с парным молоком. Запах был простым и честным — запахом выживания, который здесь, на краю мира, ценился выше любых благовоний. Эта пища казалась удивительно правильной. Горячая каша согревала изнутри, вытесняя холод, который, казалось, навечно впитался в кости после прогулки по Стенному верху. Эймонд зачерпнул порцию, и густой пар на мгновение окутал его лицо, смягчая резкие тени под скулами. Он ел сосредоточенно и размеренно, без тени брезгливости к простой еде дозорных. В его движениях не было столичного изящества, лишь суровая лаконичность воина, принимающего топливо для битвы. Здесь не было места пирам и фальшивому смеху — только тяжелый труд и еда, дающая силы дожить до рассвета. Лиззария поймала себя на мысли, что эта суровая обстановка идет ему куда больше, чем блеск Красного Замка. Здесь, среди льда и камня, его истинная натура казалась естественной деталью пейзажа. Лиззария опустила взгляд в свою миску, но мысли её были далеко от скудного ужина. Чёрный замок давил на плечи своей суровой наготой: потемневшие от копоти балки, грубый камень стен, впитавший холод столетий, и полное отсутствие излишеств. Здесь всё подчинялось единственной цели — выстоять. И в этой честной простоте, в тепле глиняной тарелки, согревающей ладони, было больше жизни, чем в золотых кубках Королевской Гавани.Она осторожно зачерпнула кашу. Пар коснулся лица, и Лиззария едва заметно улыбнулась — вкус был простым, густым и удивительно честным. Это была еда не для менестрелей и баллад, а для тех, кто каждое утро бросает вызов вечной зиме. Вокруг мужчины ели жадно и сосредоточенно. Усталость на их лицах, глубокая и въевшаяся в морщины, соседствовала с угрюмым удовлетворением. В зале почти не осталось места словам — только мерный стук ложек о глину да треск промерзших поленьев в очаге. Лиззария вдруг осознала, насколько фальшивыми и хрупкими кажутся южные пиры с их приторным вином и натянутым смехом по сравнению с этим тяжелым, костяным спокойствием Стены. Это место было настоящим. До пугающего, до дрожи. Эймонд в этом окружении выглядел пугающе органично. Он сидел неподвижно, изредка поднося ложку к губам, и его взгляд иногда застывал на одной точке. Казалось, он видит не закопченные стены зала, а нечто бесконечно далекое и холодное, доступное лишь всадникам драконов. В полумраке замка его бледная кожа и серебро волос казались высеченными из того же льда, что подпирал небо снаружи. Он не просто вписывался в этот пейзаж — он был его частью. Хищник, нашедший свою стихию. Лиззария не сводила с него глаз. Тишина между ними давно стала привычным спутником, колючим и неуютным, как шерстяное одеяло. Она всё гадала: эта его ледяная броня — врожденная черта или крепостная стена, возведенная, чтобы никто не увидел пепелища внутри? Ужин подходил к концу. Зал наполнился скрежетом отодвигаемых скамей и тяжелой поступью дозорных. Мужчины расходились к своим постам, обсуждая ночную стражу, и жизнь Чёрного замка снова пришла в суровое движение. Лиззария поднялась, чувствуя, как свинцовая усталость дня тянет плечи вниз. Ей хотелось тепла и покоя, но, обернувшись, она замерла. Эймонд не шелохнулся. Он сидел, слегка откинувшись назад, неподвижный, как изваяние. Его взгляд был устремлен в пустоту перед собой, но в этой отрешенности не было привычного высокомерия. Скорее — странная, пугающая пустота, будто его дух покинул тело, улетев вслед за Вхагар в облака над Стеной. Эта внезапная уязвимость в его осанке встревожила её сильнее, чем любая вспышка гнева. Она сделала шаг к нему, почти не слышно коснувшись его локтя. — Эймонд… — её голос прозвучал едва громче шепота. — Всё в порядке? Ты словно… не здесь. Он моргнул. Одинокий зрачок сфокусировался на её лице не сразу, словно он прорывался к ней сквозь густой туман. — Я в порядке, Лиззария, — его голос вернулся, сухой и ровный, как треск промерзшей ветки. Он мгновенно подобрался, возвращая себе маску безупречного принца. — Просто мысли. Здесь они становятся... тяжелее. В этой краткости сквозило явное нежелание впускать её глубже. Он снова запер за собой дверь, едва успев её приоткрыть. Лиззария подавила вздох, понимая, что сейчас не время для расспросов. — Пойдем, — тихо произнесла она, кутаясь в шаль. — В наши покои. Я очень устала. Эймонд молча поднялся. Его высокая фигура в черном камзоле на мгновение заслонила свет факела, бросив длинную тень на обеденный стол. Он подал ей руку — жест вежливости, в котором, однако, она почувствовала ту же твердость, что и в его недавней защите. Они вышли из зала в холодный коридор, где эхо их шагов казалось слишком громким. У двери их покоев время словно замедлилось. Лиззария замерла, её пальцы едва касались холодного дерева ручки. Она обернулась, и в полумраке коридора их взгляды столкнулись. В этот миг ледяная броня Эймонда дала едва заметную трещину. Холод в его глазу не исчез, но стал глубоким, как ночное море, — спокойным и пугающе открытым. — После вас, — негромко произнес он. Внутри комната встретила их суровой наготой Чёрного замка. Каменные стены, пропитанные сыростью, узкое окно-бойница и единственная кровать, выглядевшая почти чужеродно в этом пространстве. Лиззария почувствовала, как по коже пробежал холодок — не от сквозняка, а от осознания того, насколько тесным станет это пространство для них двоих. Она начала снимать тяжелые меха. С каждым сброшенным слоем одежда казалась всё весомее, словно она снимала с себя не ткань, а все тревоги этого бесконечного дня. Её движения, плавные и немного усталые, приковывали взгляд Эймонда. Он стоял у входа, не спеша снимать плащ. Его фигура казалась черным изваянием на фоне серого камня. В какой-то момент его взгляд смягчился — на долю секунды в нем промелькнула тень той нежности, которую он запрещал себе чувствовать. Это была уязвимость воина, который на мгновение опустил щит, увидев перед собой не политический союз, а невинную девчонку, разделившую с ним этот край мира. Но мгновение прошло. Эймонд отвернулся, словно уличив себя в слабости, и опустился на стул. Его взгляд застыл на узком окне, за которым во тьме угадывался колосс Стены. Он давал ей время, давал пространство, которого в этой тесной каморке почти не было. Лиззария осталась в одном лишь походном платье. Она скользнула под тяжелые шкуры, прижавшись к самому краю у стены. Она оставила место — узкую полоску тепла, осторожно вымеренную, как ничейная земля между двумя армиями. Не слишком близко, чтобы не показаться навязчивой, но и не слишком далеко, чтобы не подчеркивать их отчужденность. Эймонд почувствовал это приглашение. Он молча поднялся и одним точным движением задул свечи, погружая комнату в зыбкое марево, рожденное отблесками углей в очаге. Когда он снял верх и стащил рубаху, свет скользнул по его телу, обнажая не только сухую мускулатуру воина, но и старые шрамы — знаки того, что его жизнь никогда не была легкой. Он лег рядом. Их не разделяло ничего, кроме тонкого, вибрирующего расстояния. Тепло его тела, живое и мощное, постепенно проникало сквозь слои ткани и мехов, заполняя пустоту между ними. В этой тишине их дыхание звучало в унисон, слишком громко, слишком интимно для двух людей, привыкших скрывать свои чувства. Лиззария не выдержала этой пытки тишиной. Она медленно повернулась, и в полумраке её глаза блеснули от затаенных слез или надежды. — Эймонд… — её шепот едва прорезал мрак. — Мы… мы когда-нибудь станем чем-то большим, чем просто… союзниками? Чем просто пунктом в договоре? Слова оборвались, повиснув в воздухе невысказанным мольбой. Эймонд долго молчал. Его единственный глаз смотрел прямо на неё, и в этой темноте он не казался холодным сапфиром. Он казался бездной, в которой бушевал шторм. — Мы женаты, Лиззария, — наконец произнес он. Его голос был лишен привычной колючести, в нем слышалась странная, почти пугающая прямота. — Это факт. Основание, на котором строится всё остальное. Он помедлил, и его пальцы, лежащие на одеяле, едва заметно дрогнули, словно он хотел коснуться её руки, но вовремя остановил себя. — Ты ждешь от меня слов, которые на юге шепчут в садах, — продолжил он тише. — Но здесь, на краю мира, слова стоят дешево. Важно лишь то, кто останется рядом, когда погаснет последний факел. Я здесь. С тобой. Разве этого… недостаточно? Лиззария зажмурилась, чувствуя, как горький ком подступает к горлу. Слова Эйгона, брошенные мимоходом, ядовитые и грязные, до сих пор звенели в её ушах, отравляя каждую минуту их совместного молчания. — Я просто... всё еще вспоминаю слова Эйгона, — сорвалось с её губ прежде, чем она успела себя остановить. Голос дрожал. — И вспоминается тот факт... что ты со мной так и не возлег. Как полагается мужу. За эти почти пять месяцев... Она замолчала, испугавшись собственной смелости. В тесноте комнаты этот упрек прозвучал почти как удар. Эймонд резко отстранился, словно её слова обожгли его. Его лицо, только что казавшееся мягче, мгновенно превратилось в непроницаемую маску из холодного мрамора. Он сел на кровати, глядя в стену, и Лиззария кожей почувствовала, как между ними вновь возводится стена — ещё выше и толще, чем прежде. — Ты просто глупая девчонка, — отрезал он. Его голос больше не был мягким; он был сухим и острым, как осколок льда. — Ты слушаешь пьяный бред моего брата и принимаешь его за истину? Эйгон ищет грязь во всём, к чему прикасается, и ты добровольно позволяешь ему отравлять твой разум. Он коротко, зло усмехнулся, но в этой усмешке не было веселья. — Сколько недель ты копила в себе эту обиду, измеряя нашу связь тем, что происходит за пологом кровати? — он наконец повернул к ней голову, и его единственный глаз смотрел на неё с холодным разочарованием. — Я надеялся, что в тебе больше достоинства. Что ты понимаешь: я оберегаю тебя, а не пренебрегаю тобой. Но ты предпочла слушать сплетни бордельных завсегдатаев. Эймонд снова отвернулся, давая понять, что разговор окончен. Его спина была прямой и напряжённой, как натянутая струна. — Спи, Лиззария, — бросил он через плечо, и в этом приказе сквозило такое глубокое отчуждение, что в комнате, казалось, стало вдвое холоднее. — Твои детские фантазии о «долге» подождут до тех пор, пока ты не научишься отличать честь от похоти. Слова сорвались с её губ прежде, чем страх успел их остановить. В них не было злобы — только бескрайняя, выматывающая тоска человека, который раз за разом бьется в закрытую дверь. — И даже сейчас ты безупречен? — проговорила она едва слышно, и этот шепот прозвучал в тишине комнаты надрывно, как треск лопающегося льда. — Даже это… под твоим полным контролем. Лиззария смотрела на его напряженную спину, на острый выступ лопатки, и чувствовала, как между ними разверзается пропасть. — Ты всё превращаешь в стратегию, Эймонд. Свою защиту, своё терпение, своё молчание… Ты так гордишься тем, что ты не Эйгон, что не заметил, как превратился в статую. Ты не «оберегаешь» меня. Ты просто не даешь мне к тебе прикоснуться. Эймонд резко развернулся, и тень от его фигуры, подсвеченная лишь умирающими углями, хищно метнулась по каменной стене. Его лицо исказилось в гневной, почти страдальческой гримасе. — Собираешься поучать меня, жена? — выплюнул он, и это слово «жена» прозвучало сейчас как клеймо, а не как титул. — Да ты и не прошла половины того, что выстрадал я! Он сделал стремительный шаг к кровати, нависая над Лиззарией, словно разъяренный дракон над добычей. В его единственном глазу больше не было холода — там бушевало чистое, концентрированное пламя, накопленное годами унижений, боли и железной дисциплины. — Ты росла в неге и тепле, окруженная заботой, — его голос сорвался на низкий, вибрирующий рык. — Ты не знаешь, каково это — выгрызать свое право на уважение. Ты не знаешь, каково это — отдавать часть себя, — он невольно коснулся шрама на месте потерянного глаза, — чтобы просто перестать быть «вторым». Чтобы стать тем, кого боятся. Он схватил её за подбородок, не грубо, но с такой властной силой, что ей пришлось смотреть ему прямо в лицо. — Мой контроль — это единственное, что отделяет меня от хаоса, в котором тонет Эйгон. Мой контроль — это то, что позволяет тебе спать спокойно, пока я стою на страже. А ты называешь это «безупречностью» и бросаешь мне в лицо, словно это мой порок? Его дыхание, горячее и частое, обжигало её губы. В этот момент он был ближе к ней, чем когда-либо за все пять месяцев, но эта близость была опасной, как обнаженный клинок. — Ты хочешь, чтобы я перестал быть «статуей»? — прошипел он. — Будь осторожна в своих желаниях, Лиззария. Если я сорву эти цепи, ты первая сгоришь в этом пламени. Лиззария инстинктивно вжалась в подушки, пораженная силой его внезапной вспышки. Ярость, исходившая от Эймонда, была почти осязаемой — жаркой, горькой и слишком тяжелой для маленькой комнаты в Чёрном замке. Она видела, как ходят желваки на его лице, как бешено пульсирует жилка на шее, и поняла, что еще одно слово — и плотина окончательно рухнет. Ей стало страшно. Не за себя, а за ту хрупкую связь, которую они так долго и мучительно выстраивали. — Ладно, ладно… — быстро, почти испуганно прошептала она, поднимая ладони в миролюбивом жесте. — Давай и правда спать. Мы слишком разволновались, да и ты… ты очень устал после перелета. Вхагар капризничала, ветер был сильный. Тебе нужен отдых. Слова о Вхагар и усталости подействовали на него как ледяная вода. Эймонд замер. Его пальцы, всё еще сжимавшие её подбородок, дрогнули и медленно разжались. Он словно опомнился, осознав, насколько близко подошел к черте, которую сам же поклялся не переступать. Он резко выпрямился, отводя взгляд. Тяжелое, рваное дыхание постепенно выравнивалось, становясь привычно холодным. — Да, — коротко отрезал он, и этот звук был сухим, как щелчок засова. — Ты права. Слишком много слов для одной ночи. Эймонд лег на свою сторону кровати, демонстративно повернувшись к ней спиной. Между ними снова пролегла полоса холода, еще более широкая, чем прежде. Он не накрылся мехом, продолжая лежать неподвижно, словно снова превратился в то самое каменное изваяние, в котором она его упрекала. Лиззария лежала за его спиной, глядя на его затылок, и чувствовала, как внутри всё сжимается от сожаления. Она хотела близости, а получила лишь новые шрамы на их и без того израненных отношениях. В тишине комнаты теперь слышался только вой ветра за окном, напоминавший о том, что настоящая зима уже здесь. Тишина в комнате стала невыносимо густой. Лиззария лежала неподвижно, вглядываясь в очертания его спины, пока не заметила, как жесткая линия его плеч едва заметно опустилась. Напряжение не исчезло совсем, но сменилось тяжелой, изнуренной неподвижностью. Она знала, что он не спит. Эймонд никогда не засыпал так быстро, особенно когда внутри него еще бушевало эхо недавней бури. Преодолевая липкий страх и внутреннюю дрожь, она медленно, почти невесомо придвинулась ближе. Пространство между ними, которое она сама так тщательно вымеряла, исчезло. Лиззария коснулась его спины всем телом, чувствуя, какой он горячий по сравнению с ледяным воздухом комнаты. Осторожно, затаив дыхание, она приникла губами к его плечу. Это было едва уловимое касание — мимолетное, как взмах крыла, но в этой тишине оно ощущалось оглушительным. Она чувствовала под своими губами твердость его мышц и кожей ощущала его внезапно замершее дыхание. Эймонд не вздрогнул и не оттолкнул её. Он просто застыл, словно боясь, что любое движение разрушит этот хрупкий, болезненный момент близости. Для него, привыкшего к ударам и предательствам, эта безоружная нежность была чем-то более пугающим, чем вражеский меч. Прошло несколько долгих секунд, прежде чем он издал тихий, рваный выдох, похожий на стон. Он не обернулся, но его рука, лежавшая поверх одеяла, медленно нащупала её ладонь и сжала её — крепко, почти до боли, будто он пытался удержаться за неё в темноте.