Олимпийский цикл

Когда заканчивается собрание, Сережа, бормоча себе под нос о тренировках, которые вот-вот начнутся, вылетает за дверь первым, едва не сбивая с ног очередного секретаря Хольта и останавливается, лишь когда Дима хватает его за рукав футболки. — Что ты устроил? — Шепотом интересуется Дубин. — Как Игорь вчера, правда, мне иногда кажется, что у вас одна клетка мозга на двоих, которую вы как эстафетную палочку передаете. И вообще, вот про тренировки не надо, у тебя еще минимум два часа свободны! — А что с Игорем? — Судя по недовольному лицу, сравнением с Громом он оскорблен. — Мне ФедИваныч рассказал с утра, что вчера Хольт приехал специально, чтобы с Игорем поговорить, он же лидер сборной, все такое… Спросил у Игоря, что, по его мнению, требуется сейчас команде; а Игорь ответил, что единственное, что нужно сборной, — Дима вздыхает, — чтобы Хольт собрал вещи и свалил как можно дальше. Разумовский молчит несколько секунд и резюмирует: — Подлизывается. Хочет сделать сильнейшую сборную мира материалом для экспериментов и подлизывается, скотина. И в чем Игорь не прав? — Он же не фарму испытывать на нас хочет, — миролюбиво пожимает плечами Дубин и придерживает очередную стеклянную дверь, пропуская Сережу. — Давай не через служебные помещения, ладно? А то если через офис пойдем, ты свихнешься от постоянных лестниц… И неужели ты даже мысли не допускаешь, что он просто хочет помочь спортсменам? Ну, мало ли, как эстетика спорт нравится, или... не знаю... Кто-то из родственников плавает? — Сам-то в это веришь? Когда Сережа вновь закатывает глаза, Дима не может на него сердиться: уже не первый раз ему говорят, что он слишком оптимистичен и видит в людях хорошее. Около выхода на бассейн они натыкаются на Хольта — тот вырастает словно из ниоткуда, замерев возле двери и скрестив руки на груди. Контраст, конечно, поразительный, чего стоит только явно дорогой пиджак и лакированные туфли спонсора сборной рядом с шортами и кедами тренеров. Дима не может говорить за всех, но многие из них хотели бы чаще носить гораздо более красивую одежду, чем спортивный костюм, если бы это позволяла работа. Увы — не позволяет. В любом бассейне очень тепло и влажно, а из-за постоянной близости воды даже на футболке все время есть несколько мокрых пятен, поэтому от строгих брюк и рубашек приходится отказываться. — Здравствуйте, — кивает Дима Хольту и с трудом сдерживается, чтобы не ударить себя ладонью по лбу: опять облажался, сколько можно, ну твою мать, здоровались уже, виделись же буквально десять минут назад. Наверное, надо что-то делать срочно, иначе вежливость его погубит. — Дмитрий, — Хольт чуть наклоняет голову к плечу, словно хочет рассмотреть парня лучше, но Дубин не уверен в этом, потому что, во-первых, он не может заинтересовать такого человека, как Август ван дер Хольт, и во-вторых, невозможно что-то понять по глазам за темными очками, — можно вас на два слова? Диме некомфортно. Во внимании со стороны всегда видится подвох, а если мужчине нужно обсудить рабочий вопрос… он что, не может найти кого-то лучше, когда вокруг него каждый второй тренер — профессионал международного класса? — У меня тренировка через пятнадцать минут. Пробует осторожно, очень аккуратно, словно по тонкому льду идет, слова подбирает медленно-медленно, следит за чужой реакцией; про Хольта рассказывают много, и если хотя бы половина слухов правда, то увольнять он способен и за меньшее, чем завуалированная осторожная попытка вежливого отказа. А еще — проверено на опыте Сережи и Игоря — он бьется током, и Диме очень не хочется остаться кучкой пепла на полу, тем более что Сережа, недовольно буркнув что-то вроде «Если тебя он будет убивать — кричи, я постараюсь прибежать», скрывается в тренерской и оставляет его один на один с Августом. Золотая медаль Олимпийских Игр в виде спорта «Виртуозное спасение собственной жопы» вручается, безусловно, Сергею Разумовскому. Гимн страны. Аплодисменты. Хольт усмехается, провожая рыжего взглядом, — красивая улыбка, машинально отмечает Дубин — и кивает: — Значит, пройдусь с вами до бассейна. Посмотрю на ваших спортсменов. Как будто можно отказать. Вежливо послать все равно не получилось. Дима украдкой рассматривает идущего рядом мужчину, старясь не думать, что по правилам его нужно будет попросить переобуться в тапки или надеть бахилы, чтобы не идти к воде в уличной обуви, и все-таки решает, что с одного нарушения правил ничего не случится. У Хольта изящные руки с длинными музыкальными пальцами, темные волосы и — очки он все-таки снимает — карие глаза, внимательно смотрящие по сторонам, длинный, почти до колен темно-серый пиджак с крупной брошью на лацкане, голубой галстук с рисунком пейслинских огурцов и полное отсутствие украшений, кроме серебряного кольца на среднем пальце. Под пиджаком на нем строгая рубашка, а под ней — тонкая шелковая водолазка. Мерзнет он, что ли? Дубин извиняется и, быстро скрывшись в тренерской (сидящему там над документами Разумовскому он молча показывает средний палец), возвращается оттуда с ежедневником, свистком и секундомером, с которым вновь приходится воевать, зажимая кнопки сброса и со всей силы прижимая заднюю крышку. — Пытается сделать вид, что не работает после утопления, но пока безуспешно, — поясняет он заинтересованному Хольту. — Пойдемте? Дальше начинается, пожалуй, самое интересное, и Дима даже отвлекается от борьбы с медленно умирающей техникой: около чаши бассейна уверенно идущий до этого мужчина сбивает шаг, сглатывает, но впившись ногтями в ладонь, все-таки медленно заходит. Парень забывает, как дышать: чужая эмоция похожа на боязнь перед водой — причем, боязнь почти паническую, но все же это не она. Это не страх, скорее... просто боль?.. Сережа бы не сдержался и пошутил, что у их нового директора бешенство, но Дубин видит перед собой лишь человека, которому отчего-то невыносимо тяжело находиться рядом с бассейном. Впрочем, Хольт быстро берет себя в руки и принимает все тот же невозмутимый вид, только в воздухе начинает пахнуть, как перед грозой. — Так что вы хотели спросить? Вторая, тренировочная, чаша бассейна гораздо скромнее демонстрационной: нет трибун, лишь балкон под потолком, тумбы чуть старее, а вместо места для судейского стола за стеклянной перегородкой — стеллажи с хаотично сваленным инвентарем и большие ящики для сеток спортсменов. Вдоль одной из длинных сторон — большие прямоугольные окна и расставленные под ними высокие скамейки и стулья. — Мне… любопытно, — начинает Хольт, старательно отводя взгляд от бликов на воде, — почему спортсмен вашего уровня заканчивает карьеру на пике? У вас же все было впереди, нет травм, результат идет вверх… Дима кривится, отворачивается, кладя ежедневник и ручку на подоконник рядом с небрежно брошенным кем-то эспандером и лопатками. Вопрос, заданный ему не впервые, раздражает, заставляя нервно дернуть кистью у бедра, словно заканчивая гребок, — привычка, оставшаяся еще со спортивных времен. — Вы не первый, кто это спрашивает, — парень подбирает слова осторожно, держит в голове, что рядом с ним на пластиковом стуле (и ведь сел же, не побрезговал: мозг мельком отмечает чудовищный диссонанс дорогого костюма и зеленого пластика) сидит один из самых влиятельных людей спорта, а еще его новый директор. — И почему-то никому в голову не приходит, что большой спорт и даже медаль Игр — не цель, а… средство, что ли. Процесс. Простите, я буду отвлекаться иногда, — он склоняется над положенным на колени ежедневником, — надо до начала тренировки ребят отметить… Простите. Знаете, все мы, ну, профессиональные спортсмены, — на самом деле наркоманы. Только кто-то тащится от славы, кто-то от возможности делать, что другим не под силу, кто-то ловит кайф от очередного мирового рекорда, а кто-то… — От самого взаимодействия с водой. Дубин резко поворачивает голову, вглядываясь в Хольта намного внимательнее, чем до этого. Во-первых, он действительно слушал. Во-вторых, как слушал — даже вперед подался, словно старался заглянуть в лицо склонившегося над тетрадью парня, не обращая внимания на то и дело всплывающие уведомления на экране телефона. Он его… понимает? Дима привык, что чистое, ничем не замутненное удовольствие от каждого движения в воде и от того, как тебя эта вода слушается, как ты становишься с ней словно единым целым, почти невозможно объяснить далеким от спорта людям. А Хольт… Слова Разумовского, что тот тоже когда-то плавал, причем вроде даже успешно, парень из головы выбросил — не казалось важным, да и сам Хольт ни капли не походил на человека со спортивным прошлым. Да и зачем оно ему? Вот конкретно до его последней фразы Дубин старался о Хольте не думать, а теперь… Дима лишь кивает: — Да. Федор Иванович всех нас учил, что самое классное — получать удовольствие от того, что ты делаешь. К тому же тренером быть гораздо интересней, чем спортсменом. Больше выбора, больше мыслительного процесса, больше… ответственности, пожалуй. Но сейчас у меня очень большая свобода действий на самом деле, это здорово. Я со временем понял, что помочь кому-то добиться медалей высшей пробы — гораздо сложнее, чем достичь ее будучи спортсменом. — Давно поняли? — На самом деле — почти сразу, как начал тренировать. Простите, я слишком много говорю. Игорь бы сказал — «моноложу». Простите. Надо начинать тренировку, надо давать задания уже столпившимся вокруг спортсменам, но в голове у Димы бьется лишь одна мысль: почему Хольт все еще не ушел и сидит здесь? Неужели из всех сотрудников ему действительно интересен самый не запоминающийся из них Дмитрий Дубин? Чушь какая. Хольт его напрягает: сидит слишком уверено, откинувшись на спинку стула и вытянув ноги, смотрит слишком пристально — к такому вниманию Дима не привык, ищет подвох, насмешку, очередную повернутую к нему спину, потому что, ну, так всегда было. Что должно измениться? Пугает. Раздражает. Злит. Дубину привычней, что его многие считают невидимкой, этакой вечной тенью за спиной других пловцов, и в некоторые моменты он предпочитает, чтобы все так и оставалось. Если Хольт вдруг протянет руку в попытке его коснуться, Дима, пожалуй, не справится с нервами и ударит. Но почему, почему он не уходит?

***

Почему он, черт возьми, такой… неуверенный в себе, что ли? Зачем извиняется каждый раз? Август обожает загадки и головоломки, — именно они помогли ему не свихнуться на больничной койке — но Дмитрий Дубин больше похож на сборник олимпиадных задач по молекулярной физике для магистратуры МГУ. Задачка не со звездочкой, а с целым, черт возьми, Млечным Путем. Отчасти даже раздражает. Ему действительно было интересно, почему тот ушел из профессионального спорта так рано, проебав, по мнению самого Августа, величайший шанс. Он сам бы не проебал. Интересно, Дубин понимает, какое счастье было у него долгие годы или, как и большинство пловцов, воспринимает как должное? Хольт видит в нем не просто трехкратного олимпийского чемпиона, а саму концентрированную идею воды — глубокая и спокойная, она сквозит через каждое плавное движение, плещется на дне серых глаз, которые кажутся голубыми в те моменты, когда Дмитрий с нежностью рассказывает о своих спортсменах. Мог бы выступить еще минимум на двух-трех олимпиадах, бил бы рекорды почти шутя, не зря же ему пророчили великое будущее все спортивные эксперты; но отказался сам. Идиот. И все же он остается непонятен, а непонятные вещи Августа ван дер Хольта бесят. Неизвестность — пробел в уравнении, непредсказуемый фактор, который в любой момент может привести хорошо отлаженный механизм к краху, превратить идеальный план в ничто, заставить империю рухнуть. Прокопенко говорит про Дубина много, хвалит, хороший парень, старательный, далеко пойдет, амбиций много, старательности — еще больше, трудоголик чертов; но для Августа тот все еще остается белым пятном на карте. Terra incognita. Что и говорить, даже Разумовский понятен ему больше. Лежащий на коленях телефон медленно нагревается, реагируя то ли на мерцающий позвоночник, то ли сотню сообщений на экране: менеджеры его вновь потеряли, и Отто с секретарем наверняка пальцы стерли, пытаясь достучаться через телефон до начальника, который еще много лет назад запретил всем остальным связываться с ним напрямую. Ничего без него не могут, но, пожалуй, третий раз менять штат с пометкой «непрофессионализм» будет слишком даже для него. Честно сказать, верхом непрофессионализма именно с его стороны было сбежать сегодня сразу после собрания из зала для конференций, пройти быстрым шагом через служебные лестницы и коридоры — бежевый и голубой цвета, сталь и стекло — и ждать возле тренерской. Всего этого можно было, конечно же не делать, ребячество же, глупость, минутная блажь, но… Голос внутри головы говорит почему-то с интонациями Фердинанда ван дер Хольта: «Любопытство тебя погубит, Август». Одной спортивной тайной стало меньше, он узнал ответ на свой вопрос, но все равно продолжает сидеть возле нежно-лазурной воды (скоро начнет казаться, что он приобрел этот бассейн не ради развития компании, а чтобы проверять себя на прочность), давить внутри себя непрошенные воспоминания, поднятые со дна памяти запахом хлора и чужими словами, и слушать Дубина. Считается, что любопытство нужно держать в узде, но жизнь ограничивает его столь во многом, что уж один-то недостаток он может себе позволить, верно? Если повернуть голову налево, к тумбочкам, то на их боковой поверхности можно увидеть изящные синие буквы HOLT, а во время соревнований такая же надпись красуется на специальных бортах, тяжелых прямоугольниках, подключенных к особой электронике. Дубин поправляет очки и легко, одним движением встает, отходит к началу дорожек, объясняет задание внимательно слушающим пловцам. Среди них, вспоминает Хольт, тренируются два чемпиона Игр БРИКС и три члена юниорской сборной страны. Талантливые дети, алмазы, нуждающиеся в огранке – Август может подобрать ещё много вычурных слов, но никогда не поймет, как можно их так сильно и искренне любить. Август считает, что давно закрыл старый гештальт, понял-принял-проработал, отпустил; он же теперь уникален в мире спорта, единственный, лучший, он же продвинул этот самый спорт на новый уровень, сделал то, чего еще никто не мог, у его оборудования нет аналогов. Но внутри, где-то на подкорке мозга, что-то свербит уже не первый год, будто самого главного он так и не сделал. Опять недостаточно — говорит отец в голове, — мы столько в тебя вложили, а ты не оправдал. А раз не оправдал — надо идти работать дальше, пока часы не взорвались от количества приходящих на них уведомлений.