Олимпийский цикл

Олег диктует номер телефона не задумываясь: наверное, это все шок из-за удивительной, если разобраться, наглости. Ему (и, судя по глазам Сережиного коллеги, Дмитрию тоже) даже в голову не приходило, что можно просто попросить телефончик. Нет, то есть, конечно, люди как-то знакомятся, сближаются, начинают общаться, средства связи для этого и придумали, но… Последний раз он действительно знакомился… в Академии, с однокурсниками?.. Хотя нет, в Академии был Шура, которому пришлось помогать справляться с нападками курсантов и преподавателей из-за цвета волос, а вот позже, на службе, появился Вадик. Но дальше никто толком новый в его жизни не появился, были только контракт и террористы по всему миру. Рациональная часть мозга строго спрашивает, зачем он все-таки ответил на вопрос о номере телефона, но Волков ее сурово затыкает, убеждая, что ничего противозаконного, противоречащего Уставу службы и просто аморального он не сделал, нормальным людям ведь свойственно обмениваться контактами при знакомстве, например, номерами телефонов, будь они неладны, визитками, никами в социальных сетях… И вообще, он обещал себе, что как можно скорее сможет влиться в обычную мирную жизнь? Вот и пора. Не только же Вадиму ему писать! Олег осторожно, опираясь на железные поручни, вытаскивает себя из бассейна, несколько секунд балансирует на одной ноге и подхватывает с бортика трость: собственным мышцам он все еще не доверяет до конца. Сережа машет на прощание, и Олег даже поднимает ладонь и шевелит пальцами в ответ — а вот низко склонившийся над ноутбуком Дмитрий даже не кивает, увлеченно стуча по клавишам. — Сереж, только не говори, что потащишь его на оперу, — доносится Волкову в спину. — А почему нет? Оперу все должны любить! — Баттом плавать тоже все должны любить, но что-то я не помню у тебя энтузиазма, — судя по короткому вздоху, в документе на экране что-то не ладится. — Прокопенко нас убьет за такой отчет, и будет прав… — Мы ему еще за соревнования мелких ему бумаги не сдали. — Чтоб я еще раз в твое дежурство пришел сюда документы писать…

***

Уведомление прилетает почти в десять вечера. В шторке на экране блокировки всплывает сначала значок голубого самолетика и почти сразу за ним — сообщение с незнакомого номера. Стикер. Машущая в приветствии ладошка. Сам Олег подобным не пользуется, а Вадим кидает стикеры редко, но метко: у него есть три или четыре любимых гифки-картинки-смайлика, чаще всего — с психоделическими и откровенно наркоманскими нарисованными животными. К тому же, он никогда не здоровается. Неужели и правда… в оперу? Следом сыплются еще фразы, старательно игнорирующие заглавные буквы: привет это сергей который разумовский который с бассейна как твоя нога? Волков не может не улыбнуться: бесцеремонность зашкаливает, но именно такая манера общения Разумовскому идет безумно. Он ложится удобней, пихая тонкую подушку под лопатки — может, получится долгий диалог? — и отвечает: Нормально Потом спохватывается — надо же поздороваться, а то невежливо как-то, и, чуть подумав, отправляет: Добрый вечер) Сергей-который-Разумовский-который-с-бассейна спрашивает еще какие-то мелочи — самочувствие, усталость, настроение — и жалуется, что они только сейчас закончили писать все отчеты за прошедшие соревнования. Олег его понимает, потому что заполнять бумаги на службе он не любил никогда, а того, кто будет писать рапорт, в отряде они выбирали просто, игрой в «камень-ножницы-бумагу». Вадик умудрялся мухлевать даже там. Переписываются долго; Волков переворачивается на живот, подкладывая под подбородок свернутую подушку, а под все еще болезненно ноющее бедро — кое-как скомканное одеяло, чтобы убрать нагрузку с уставших мышц, нажимает на аватарку Разумовского, разглядывает ближе. У мужчины на фото — рыжее каре, довольная улыбка, сложенные на груди руки, белая футболка и небрежно перекрутившиеся широкие ленты секундомера и свистка на шее, а на фоне угадываются бассейн и красные флажки над ним. Вместо описания аккаунта — ссылка на другие соцсети, из которых Олег и узнает, с кем познакомился. Трехкратный олимпийский, значит. Многократный чемпион и рекордсмен мира. Заслуженный мастер спорта. Тренер сборной страны. Человек, у которого потрясающие фотографии, в конце концов. Кадры с соревнований, с награждений его спортсменов (в одном из постов Олег замечает уже знакомую светловолосую Леру), со сборов, где Разумовский смеется в камеру, подняв на голову солнцезащитные очки и чуть щурясь от яркого солнца, из театра и художественных галерей; и если пролистать далеко вниз, то можно найти фото с награждения Олимпийских игр. На них у одетого в бело-красную форму сборной Сергея волосы гораздо длиннее и собраны в небрежный пучок на затылке, влажные пряди возле лица кудрявятся, глаза горят, пальцы сжимают медаль… И зачем только подстригся? Ему шло. От резко пришедшей мысли хочется уронить голову в подушку или хотя бы отправить телефон мощным броском в стену, но Волков быстро берет себя в руки: а что такого? Он больше не на службе в отряде быстрого реагирования, где из отношений — только дежурно потрахаться, чтобы сбросить напряжение, теперь он может себе позволить и восхищение другими людьми, и даже… свидание? Можно так назвать поход в оперу с человеком, с которым виделся раз пятнадцать в бассейне? Наверное, можно, по крайней мере, Олег себе разрешает. «Можно» — вообще неплохое слово, ему нравится заново учиться его использовать, помня, что почти десять лет до этого было лишь «надо». Сергей печатает гораздо быстрее, и Олег больше читает, чем пишет, но его это устраивает: а что ему про себя рассказывать, если половина информации — где-то возле государственной тайны? Под потолком едва заметно мигает лампочка, напоминая, какая у него необжитая квартира. Впрочем, Разумовский кидает ссылку на сайт одного из театров и спрашивает, не против ли Олег действительно сходить на оперу, поэтому проблемы со светом быстро забываются. Чувства непривычные, действительно для него странные: диалоговые окошки сообщений на голубом фоне, полдвенадцатого ночи — а казалось, совсем недавно до полуночи оставалось чуть больше двух часов — мягко вибрирующий телефон, принявший за один вечер сообщений больше, чем за всю предыдущую Олегову жизнь. Сергей отправляет скриншот с небрежно обведенными кружками-местами совсем близко к сцене: ну как, подойдет? Мне нравится обзор отсюда, что думаешь? — Мне тоже, — вслух отвечает Олег и медленно спускает ноги на пол, одним точным движением поднимая трость. В этом театре он не был ни разу, но… Телефон ложится в карман серых штанов, и Волков в два рывка доходит до стола, где рядом с ключами от квартиры лежит банковская карта (онлайн-оплата — еще один пункт из нормальной жизни, который он медленно, но верно осваивает; как из космоса вернулся, ей-богу), но всю магию позднего вечера портит сообщение от Вадика, спрашивающего почему главная бабка их конторы все еще не спит. Вадим не называет их работу «Управлением» или «отделом по борьбе с терроризмом», всегда говоря только безликое и чуть насмешливое «контора», а фраза про бабушек — их локальная шутка, одна из десятка подобных. Друг все пытается затащить Волкова на ак-ва-а-э-ро-би-ку (Олегу даже название кажется дурацким), говоря, что по скорости и качеству ходьбы он неотличим от ходящих на нее пенсионерок. Олег не обижается, потому что, во-первых, это правда, а во-вторых, — на Вадика бесполезно обижаться, все равно продолжит подъебывать. Он оплачивает билет, желает Сергею спокойной ночи, пишет Вадиму, что вообще-то собирается на свидание, и, прежде чем тот успевает что-то ответить, выключает свет и устало вытягивается на кровати, по привычке кладя телефон на пол экраном вниз. …Ночью, конечно же, снятся кошмары. Кровавая мешанина из когда-то увиденных лиц, оторванных конечностей, расстрелянных тел, обугленных стен зданий и бетонной крошки поднимает его трижды — как по расписанию, в час ночи, в три и в пять утра, и в последний раз Волков просыпается окончательно. Он долго сидит, подтянув здоровую ногу к груди и уставившись в одну точку чуть выше дверного косяка, который наискось пересекает солнечный луч. И в госпитале, и в рабочей поликлинике врачи в один голос уверяли, что ему безумно повезло и голова осталась не задетой, но в последнее время Олег в этом сомневается. С другой стороны, а чего ждал? Что после того, как он четыре года без перерывов и отпусков смотрел на смерти и взрывы, достаточно будет просто вернуться в Петербург и все станет нормально? Он трет виски и нехотя встает, подхватывая по пути телефон; натягивает прямо поверх футболки, в которой спал, свитер, садится на стул, надевая носки, — еще один акробатический этюд с трудом сгибающейся ногой — не глядя достает из шкафа темно-синюю куртку. Шапки он не любит и не станет носить, пока не станет совсем холодно, а сейчас максимум наденет капюшон. Наверное, думает Олег, пока обувает ботинки, себя можно похвалить: дисциплинированно посещает врачей, ходит на физиотерапию и даже в бассейн, в который раньше несмотря на предписания хирурга даже заходить не хотел, пошел, нормально общается с людьми, с соседями познакомился, обзавелся еще одним контактом в телефоне — в целом, ведет себя так правильно, что сам иногда удивляется. В кармане куртки болтаются телефон, карта, ключи от квартиры — нормально, адекватно, стандартный набор; бедру все еще не хватает тяжелой кобуры с пистолетом — странно, неестественно, если сказать вслух, то вызовут или ментов, или скорую из дурки. Через дорогу от дома есть огромный парк, только половина которого приведена в приличное состояние, все остальное — сплошь деревья, небольшие овраги и вымощенные щебнем дорожки, на которых можно свернуть шею, днем тут любят гулять мамы с детьми, вечером тусуются группки подростков, а утром можно встретить лишь нескольких собачников и бегунов с маниакальным блеском в глазах. Олега устраивает. Ему нравится тишина и удивительно свежий для города воздух, а до его любимой скамейки почему-то никто не доходит. Телефон болтается в кармане куртки, вибрирует трижды, сообщая то ли о новом сообщении, то ли об очередной пройденной тысяче шагов, — оповещения у него одинаковые во всех приложениях — хвалит за активность, считает километры, беспокоится о самочувствии больше самого Олега. Дойдя до скамьи, — широкое лакированное дерево, железные завитушки над спинкой, фонарь под старину рядом; две тысячи шестьсот шагов, четверть дневной нормы — он пролистывает пришедшие за ночь сообщения. Их, конечно же, немного. Вадик настрочил целое послание, где «блять» используется чаще, чем запятые, а фраза «В смысле, на свидание???» выделена не только капсом, но и курсивом, и Волков отвечает ему коротким «потом расскажу» и открывает следующий чат. Раньше сотовый телефон не казался ему чем-то важным, на службе он почти им не пользовался, но сейчас прямоугольник из стали, пластика и каких-то безусловно важных железок становится связующей нитью между ним и Сергеем Разумовским, который, кстати, оказывается он-лайн. В — Олег еще раз смотрит на время — шесть утра. Судя по тому, что работать он вчера закончил около десяти вечера, Сергей или очень любит свою работу, или сейчас только собирается ложиться спать после бурной ночи субботы. Волков не раздумывает долго, и пальцы сами набирают сообщение: Доброе утро? Именно так, с вопросительным знаком, потому что он не уверен, что у Разумовского сейчас хорошее настроение — мало ли, вдруг он не привык вставать до рассвета и сейчас находится в максимальном раздражении. Хотя… Он же из спортсменов и должен иметь привычку просыпаться рано, верно? Что он вообще знает про спортсменов?.. Ответ приходит неожиданный: почему не спишь? Это вызывает смешок. Олег торопится, несколько раз попадает не по тем буквам, возвращается, исправляет, задумывается на пару секунд, стараясь подобрать нужное слово, и чувствует на своем лице идиотски-счастливую улыбку. Нога решила, что сегодня больше не сплю и время делать упражнения. А ты почему так рано встал? тренировка Он решительно ничего не знает о спортсменах — конечно, они должны много тренироваться, это вроде как их… работа, но тренировка в шесть утра в воскресенье? Звучит слишком даже для него. Разумовский правильно истолковывает его молчание: знаешь, в чем разница между спортом и бдсм? в спорте нет стоп-слова И отправляет подмигивающий, кокетничающий смайлик, заставляющий поперхнуться воздухом: с ним… флиртуют? К такому Олег точно готов не был. Пока он задумчиво смотрит на экран, забывая даже моргать, Разумовский стремительно печатает еще три сообщения, в которых предлагает встретится вечером, если Волков свободен, потому что «у меня сегодня только спортсмены с утра, но днем я буду отсыпаться», и потом начинает записывать голосовое. Олег не против. Только вот где можно встретиться? В служебную квартиру Волков его точно приглашать не станет — с таким жильем только позориться, самому иногда противно там находиться, значит, остается только нейтральная территория. В театр его уже пригласили, а значит… Кафе, ресторан — на вкус Разумовского, конечно же?.. Волков вздыхает (не огорченно, наоборот, но задумчиво) и поднимает телефон к уху, чтобы послушать очередное сообщение.

***

Кафе, расположенное на втором этаже популярного торгового центра, больше походит на крохотный ботанический сад: среди бежевых и коричневых деревянных панелей приятно выделяются растения в широких кадках на полу и стеллажах возле входа. Никаких цветов, только зелень, широкие листья и — глазам сначала не верится — настоящий живой плющ на окнах. На стенах между столиками растянуты гирлянды-сетки, и приходится иногда пригибаться, чтобы не задеть макушкой низко висящие круглые лампочки с надписями из диодов в них. Олег осторожно ловит одну из них, разворачивает словом к себе: крохотные лампочки складываются в hope. Рядом находятся trust и чуть мерцающая love, а дальше он замечает самые маленькие буквы в прозрачном шарике — happiness. Надежда, вера, любовь — счастье. — Здесь интересно, правда? — Вместо приветствия спрашивает сидящий за дальним столом Разумовский. — Никогда ничего подобного не видел, — искренне отвечает Олег. Сергей, видимо, совсем не умеет сидеть ровно — скинул ботинки, поставил одну ногу на кресло, обнял колено, устроив на нем подбородок; убирает волосы за уши, поправляет широкий массивный ворот светло-бирюзового свитера. — Я заказал два салата и чай, — он чуть наклоняет голову, внимательно смотря на осторожно снимающего куртку и устраивающего трость на спинке стула мужчину. — Но если ты такое не ешь — не страшно, я все съем. — Обе порции? Тарелки, которые Олег мельком видел на соседних столиках, выглядят огромными: человеку бы один салат доесть, а уж два… — Ну да, а что? — Разумовский пожимает плечами. — Я не обедал, было лень готовить. — Я думал, когда людям лень готовить, они жарят яичницу, заваривают лапшу или что-то вроде этого. — Когда мне лень готовить, я не ем… Кстати, свитер классный. «Единственный», — чуть не ляпает вслух Олег, но вовремя прикусывает язык и просто благодарит: не признаваться же, что весь его гардероб можно запихнуть на одну полку шкафа, и темно-зеленый свитер — первая и последняя, не считая формы, вещь, в которой не стыдно выйти в люди? «Цезарь» оказывается вполне вкусным, чай — не приторным несмотря на все опасения Волкова, а Сергей — приятным, пусть и бесцеремонным собеседником. Он показывает подбородком на трость и, подцепив вилкой лист салата, спрашивает: — Как ты мышцу смог порвать? Это надо постараться. — Насчет «постараться» — я бы поспорил, — хмыкает Олег. — В госпитале любили рассказывать историю про одного коллегу, который порвал мышцу, когда с дивана вставал. А меня взрывом задело, а потом на железку напоролся. — То есть ты военный? — Почти. Контртеррористическая безопасность и все рядом с ней. С середины декабря выйду на работу. Сережа лишь приподнимает бровь, не особо, кажется, удивившись, а Олег даже не жалеет о вылетевших словах: обычно он и его коллеги не распространяются о работе, предпочитая ничего не говорить ради безопасности и сохранения данных — федеральная служба безопасности все-таки — но в этот раз молчать он не видит смысла и лгать не хочется. Нормальная жизнь, напоминает себе Волков, нормальная жизнь, в которой не надо умалчивать и изворачиваться, чтобы спасти себя. Может быть, с точки зрения здравого смысла он и перегнул палку с искренностью, но сейчас на это наплевать. Сейчас — хорошо. — А ты, стало быть, гоняешь спортсменов семь дней в неделю без перерывов и выходных, — не спрашивает. Утверждает, потому что, ну, очевидно же. Ожидая ответа, Олег крутит в руках тонкую фарфоровую чашечку, рассматривает на ней чуть выпуклые полосы и точки голубой эмали, трогает их подушечками пальцев — приятное, теплое от чая напоминание, что нужно купить в квартиру хоть нормальный набор посуды. Вадик и из тарелки со сколами поест, не умрет от этого, а вот если приглашать кого-то еще?.. — Я тренер сборной страны, — чуть улыбается Сережа. — Плавание такой вид спорта, в котором после одного дня пропуска профессиональный спортсмен приходит в прежнюю форму спустя только двое суток. То есть если в воскресенье мы отдыхаем, то тренировки в понедельник не дают результата, а лишь возвращают уровень. Так и живем, — улыбка становится шире. — И дети готовы работать вот так, без выходных? — Их никто не держит, — неожиданно резко говорит Разумовский, и в его глазах мелькает что-то пока непонятное. — Все ведь делается для их результата. К тому же, — он делает глоток, — одно воскресенье в месяц всегда полный выходной. И в среду и иногда в субботу нет дневной тренировки. Отсыпаемся, отмываемся… И вперед по новой. Двенадцать дней отдыха в год? У спортсменов и военных из его отряда больше общего, чем он предполагал. У Разумовского — внимательные голубые глаза и тонкие пальцы, сплетенные в замок и сложенные на колене, тонкое кольцо на фаланге мизинца и быстрая, чуть лукавая улыбка; он неторопливо пьет чай и чаще всего со смехом рассказывает о себе. Плавал, а теперь тренирует, сейчас готовит спортсменов к Чемпионату Европы; любит свою работу, но иногда от вида воды и запаха хлора начинает морально и физически тошнить («Ты когда-нибудь слышал анекдот про фигуриста и виски со льдом?»), потому что он уже больше десяти лет проводит на тренировках по двенадцать часов в день; ценит классическую музыку и современное искусство в живописи, хотя в одиночку ходить в галереи не любит и терпеть не может фотографировать произведения искусства — только если что-то сильно-сильно зацепит. — Почему плавание? — Спрашивает Олег, когда им приносят десерты и за окном темнеет. Сережа привстает, включая висящую над столом лампу, и удивленно приподнимает брови: — Ты не в курсе?.. А, ну да, ты же не в курсе, постоянно забываю, что ты не из нашей спортивной тусовки, а нормальный человек, — и вот в этом «нормальный» Олег не слышит насмешки, в нем он не слышит вообще ничего, будто Разумовский говорит о другом человеке, а не о себе, хотя глаза по-прежнему увлеченно горят. — Я детдомовский. Вызов. Вздернутый подбородок, сжатые губы и сталь во взгляде, будто то ли боится, что жалеть начнут, то ли ждет, что сейчас ударят. Олег знает, что психолог из него отвратительный, — да и что скажешь в подобной ситуации? — поэтому лишь кивает и тянется за чайником, делая вид, что не удивлен. Он-то был уверен, что профессиональный спорт — больше развлечение для людей из богатых семей, чем что-то иное. — Я тоже. Ниточка доверия между ними похожа на чай в фарфоровой пиале: такая же красная из-за брусники, с совсем неидеальными бусинами-ягодами на ней, терпкая, чуть горькая. Разумовский делает глоток, улыбается уголком рта — криво, чуть грустно, но искренне, и ниточка становится чуть толще. — В детдом часто приходят всякие менеджеры от Федераций разных видов спорта, да и просто тренеры спортивных школ тоже, смотрят детей, берут к себе, даже льготы под нас создали… Такая вот система отбора в СШОР. Это всем выгодно: сироты при деле, начальники рисуют галочки, а сборные получают спортсменов, готовых на все: большой спорт — это же социальный лифт, многие готовы даже нелюбимым делом заниматься, лишь бы в детдом по максимуму не возвращали. Кто-то говорит, что это жестоко и выбор без выбора, — он пожимает плечами, — но это лучше, чем у сирот вообще не будет доступа к спорту, и у сборной больше людей для выборки. Сейчас во взрослой команде страны двое сирот, не считая Игоря, но он, — усмешка, — особый случай. В юниорской больше. Вот и я… подошел по параметрам. В итоге вид спорта понравился, но мне скорее повезло. — И не жалел, что так получилось? Сергей чуть наклоняет голову к плечу, задумчиво барабанит пальцами по колену, а потом неожиданно широко улыбается: — Я по шесть-семь часов в день плавал, мне было некогда о подобном думать. Просим счет?.. Стремительный, порывистый, Олегу иногда кажется, что за ним почти невозможно успеть, Разумовский любит, когда последнее слово остается за ним и четко показывает, какие темы трогать нельзя. Волков знает: такие личные границы очерчиваются долго и мучительно, с большими потерями, но их хозяева теперь готовы откусывать руки любому, кто попробует пересечь их без предупреждения. С улыбкой, без эмоций и лишних метаний — но откусывать. Сам Волков уверен, что у него нет тем для разговоров, на которых в сознании написано большими красными буквами «Не влезай: убьет» — или просто подобное еще не всплывало в разговоре. Разумовский завязывает пояс пальто на какой-то мудреный узел, — раз петля, два петля, похожая на удавку обвязка, и шерстяная полоса становится больше похожей на произведение искусства, чем на обычный ремень — поправляет воротник, задумчиво прикусывает нижнюю губу: — Прогуляемся? Время детское, девять часов вечера только. Олегу нестерпимо хочется спросить, зачем тот отрезал волосы (вопрос, волнующий его с тех пор, как были увидены олимпиадные фото Сережи), но вместо этого он лишь вопросительно наклоняет голову, пока застегивает куртку: — А как же тренировка в шесть утра? — Дима подменит, мы с ним договорились, а к следующей, в восемь, я точно встану, — чуть пожимает плечами. — К тому же завтра понедельник, Хольт придет, так что Дима даже не заметит, что у него стало на четыре дорожки спортсменов больше. — Хольт? — О-о-о, точно, ты же не знаешь… Разумовский смеется, запрокинув голову, и пар рваными облачками вырывается изо рта: пока они неторопливо идут, рассказывает совершенно невероятную историю о спонсоре сборной, который выкупил огромный спорткопмлекс и теперь стабильно три раза в неделю приходит разговаривать с Димой; Олег хмыкает и соглашается — безусловно, шесть утра точно нечто большее, чем желание поговорить. Как и девять вечера. — Он же не только бассейн приобрел, у нас есть еще левое крыло, там у гимнасток отдельная спортивная школа и вроде у баскетболистов еще центр олимпийского резерва… или не у баскетболистов, не помню, но точно что-то с мячом… за эти деньги он мог новый спорткомлекс с нуля построить, и… — Разумовский поскальзывается на обледеневшем асфальте, и заслушавшийся Олег едва успевает подхватить его за руку и поставить на ноги. Рефлексы работают мгновенно: собственный вес он переносит на трость, Сергея ловит чуть повыше локтя, дергает вверх и на себя, потому что они все еще стоят на злополучном льду; вдох-выдох, половина секунды, в минусе — отозвавшееся болью левое бедро, в плюсе — вцепившийся в его руку мужчина, который чудом остался целым. — Спасибо, — только и говорит ошарашенно он, медленно распрямляясь. Гуляют долго, нарезают круги, сворачивают наугад, ныряют в арки, покупают кофе в картонных стаканчиках; избегают все еще запретных тем, обсуждают работу-учебу-привычки, Олег чуть рассказывает о себе, бросает, что рад — теперь рад — вернуться в Петербург, кратко описывает, чем занимается на службе («Теперь буду координировать контртеррористические операции» — «Олег-стратег?» — «Ну типа»); и все вокруг кажется смешным, глупым и неважным. Сергей кладет ладонь на его локоть, Олег несколько минут безуспешно пытается согнуть руку так, чтобы удобно было обоим, но сдается и просто сует ладонь в карман (Разумовский не возражает и крепче вцепляется в ткань куртки), Питер, хоть и не замолкает окончательно, становится чуть тише, и теплый свет фонарей оказывается удивительно приятным. Десять часов. Одиннадцать. Оказывается, ночь обладает удивительным свойством — дает способность откровенничать. На телефоне, наверное, всплыли уже десяток уведомлений, хвалящих его за перевыполнение нормы шагов. Почти полночь. — Знаешь, я очень рад, что ты… нормальный. Из нормального мира, — негромко говорит Сергей, когда они останавливаются около пешеходного перехода, договорившись, наконец, расходиться по домам. — Не в том смысле, что не из психушки, а в том, что не из плавания. Когда долго не общаешься с кем-то не из спортивного сообщества, забываешь, что мы все с ебанцой и кто-то должен в чувство приводить. Олег молчит долго, накрывает пальцами все еще лежащую на его локте ладонь, старается подобрать слова, даже строит в голове длинную и пафосную конструкцию из трех предложений, сплошь вводные слова и обороты, но в итоге говорит простое и откровенное: — Когда с тобой общаюсь, думаю примерно так же. — Что в спорте все с ебанцой? — Смеется. — Что вернулся в нормальный мир. Сережа мгновенно становится серьезным и неожиданно качается к Олегу, коротко касаясь губами его щеки — а потом разворачивается и, махнув на прощание, перебегает улицу на зажегшейся зеленый сигнал светофора. Любит, рыжая зараза, когда последнее слово остается за ним. Смотрящему ему вслед Олегу требуется несколько минут, чтобы стереть с лица глупую по его мнению и абсолютно счастливую улыбку. В груди что-то тепло сплетается в тугой комок, и сердце бьется чаще.