Олимпийский цикл

— Дмитрий Евгеньевич, а на вечерней тоже вы будете, или?.. Дима поднимает глаза от ежедневника, закрывает его, положив ручку вместо закладки, окидывает взглядом столпившихся вокруг спортсменов. Они все сонные, явно не до конца проснувшиеся, встрепанные; Лиза, зевая, заплетает косу, Тема и Света — брат с сестрой, одинаково светловолосые, короткостриженные и остроносые — синхронно надевают очки, поправляя резинки на затылке, парень из группы Разумовского гоняет по плечу массажный мячик; электронное табло на стене показывает без одной минуты шесть. — Нет, Сергей Викторович подойдет позже, — Дубин мельком смотрит на часы. — Ласты, в воду и начинайте: девятьсот, семьдесят пять — двадцать пять. К нему качается всем корпусом, будто что-то хочет спросить, Лера, но быстро отворачивается и отходит, прежде чем тренер что-то успевает спросить. Макарова за три месяца резко вытянулась, похудела, на лице остались одни глаза и синяки под ними, мышечная масса не успевает за ростом, руки-ноги больше мешаются, чем помогают плыть: пубертат меняет тело, смещает центр тяжести, убивает чувство воды напрочь и тормозит результаты. Разумовский об этом, безусловно, знал, поэтому и грузил девочку убойными тренировками, чтобы она успела отобраться на Олимпиаду и восстанавливалась сезон после нее, куда хорошо вписались бы и подростковые изменения, и лечение. Но Лера на Игры не отобралась, и у Сережи сорвало крышу. Нагрузки выросли, отдыха стало меньше, организм перестал справляться; Дима об этом знает, но молчит: в чужой тренировочный процесс лезть можно только в крайнем случае. На бассейне сегодня нет буквально никого, и Дима медленно ходит вдоль воды, наслаждаясь тишиной. Женя ушел на «месяц позора» — на утренних тренировках гонять спортсменов в короткой воде под присмотром и контролем Прокопенко, причем тренеру от Федора Ивановича достанется гораздо больше, чем пловцам; Разумовский отсыпается; Август Фердинандович уехал на неделю куда-то в Татарстан решать вопросы корпорации — и ведь предупредил в пятницу, что улетает, и, кажется, был даже огорчен. Дима тоже расстроился. Иногда он даже завидует Сереже, который проще относится и к вещам, и к людям: сам Дубин никак не может выкинуть медленно умирающий секундомер, хотя давно пора, уже пять лет носит одни и те же смарт-часы — голубой ремешок местами истрепан, гравировка на торце в виде олимпийских колец немного затерлась, но рука не поднимается ни заменить, ни выкинуть. С людьми точно так же: привязывается к ним быстро, а потом они месяцами и годами не выходят из головы. — Вань, а нормально работать — это для дебилов или как? Сегодня вообще не ударная тренировка, а ты даже голову включить не можешь! Не хочешь — уходи, не занимай место! Рявкает громко, за четыре дорожки слышно прекрасно, даже если в ушах полно воды, и Ваня демонстративно запрокидывает голову, шумно выдыхая в потолок, но потом все же берет себя в руки и перестает отлынивать и баловаться. Балбес. Другими словами назвать талантливого, но ленивого и безответственного парня он не может. Из всех людей Дима вообще не любит лишь тех, кому многое дано, но кто ничего не делает для развития способностей. Зачем такие — в команде, в сборной, в жизни?.. В большом спорте такие не задерживаются: на одном таланте чаще всего далеко не вывезешь. С Димой в одно время тренировалась девчонка — длиннорукая, высокая, легкая, идеально сложенная для плавания на спине, прекрасно от природы чувствующая воду… А когда ей было пятнадцать, Прокопенко ее выгнал, устав от бесконечных прогулов и остановок на тренировках; и ее след потерялся где-то в одной из московских команд. А ведь могла бы как минимум претендовать на медаль Игр, если бы сама себя не закопала. К счастью, у него таких единицы — то ли повезло, то ли он сразу привил им дисциплину. — Ваня! Выйди из воды и пройдись гуськом! Со спортсменами Дубин не церемонится — без тех, конечно, ужасов, о которых очень любит рассказывать желтушная пресса. Пловцы знают, что до ругани отборным матом или подзатыльников тренер доходит редко, но вот кинуть бутылкой и ластами или заставить ходить гуськом вокруг бассейна (физически больно, но, что хуже, морально унизительно) может легко и больше всего предпочитает просто давать дополнительные задания в качестве наказания. Пока остальные плавают отрезки на ногах, Ваня вполне бодро топает на корточках, положив руки на затылок, и лишь один раз останавливается на противоположной стороне бассейна, чтобы передохнуть несколько секунд. Дима доволен. Ходит по пустому бортику, крутит свисток на ленте, выдергивает то одного, то другого ребенка на обычно пустующую как раз для таких случаев нулевую дорожку, смотрит ошибки, объясняет нюансы, поправляет, кого-то даже выдергивает из воды, сам правильно ставит руку на гребке, помогает найти правильную позицию, чтобы легче было скользить. Утренние тренировки — общие, обязательные для всех, выполнивших второй взрослый разряд и выше, новички плавают одни задания с асами, разница лишь в тяжести режима и количестве проплытых бассейнов. На центральных дорожках тренируются мастера спорта — таких у Димы шесть, считая двух членов юниорской сборной страны и Лизу, члена взрослой сборной — и туда же прыгает закончивший обход бассейна Ваня. Когда начнется основное задание, то шум воды начнет напоминать стук ливня по железной крыше. Диме нравится — приятный, привычный шум, успокаивающий, как водопад — он мельком думает, что Хольту тоже бы понравилось, и бросает по привычке взгляд на второй, сейчас пустующий стул. Черт. Осознание похоже на медленно расплетающуюся проволоку: становится понятней, вырисовывается общая картинка, но пальцы болят от режущей их меди. Голова болит от Хольта, который так органично вписался в его мысли, что даже и не заметишь сразу. Уселся, закинул ногу на ногу, улыбается самодовольно — ну же, Дмитрий, что насчет… Заиметь что-то вроде дружбы с миллиардером — это надо умудриться. Иногда Диме кажется, что Август Фердинандович с ним кокетничает, чего стоят только его улыбки, изящные движения тонких пальцев, черные кольца на них и длинные внимательные взгляды — но он убеждает себя, что ему лишь кажется и во всем виноваты шуточки Разумовского. Пропасть между ними все-таки огромная. — Дмитрий Евгеньевич, а освобождения от учебы на время Чемпионата будут? — После дневной заберете сегодня, — он окидывает внимательным взглядом столпившихся вокруг ребят. — Только напомните мне. Всё, свободны! Дима спешно собирает вещи, складывая стопкой ежедневник, тетрадь с заданиями и полную бумаг папку: из-за идиотского расписания соревнований дел действительно много, и сегодня ему нужно успеть распечатать освобождения детям, поставить на них подписи и печати, перепроверить заявку, вновь собрать пакеты документов спортсменов, отправить свои данные для получения аккредитации — конечно, для этого в их команде есть специальный делопроизводитель, но с объемом работы не справляется даже она. И это еще никто тренировки не отменял — как все успеть? Краем глаза он замечает движение рядом и оборачивается, на ходу надевая очки. В паре метров мнется Лера, нервно теребит край наброшенного на плечи полотенца, накручивает на палец короткую светлую прядь — крайняя фаланга уже побелела, переступает с ноги на ногу, словно все еще не определилась, собирается она что-то спросить или убежать. — Что такое, Валер? — Спрашивает мягко. Макарову он последний месяц видел мельком, только после тренировок, но даже так успел обратить внимание, что лицо у нее все чаще будто вот-вот расплачется. — Нужна помощь? — Вы… вы можете взять меня к себе в команду? Черт возьми, ему же надо идти — прямо сейчас, пока перед следующей тренировкой есть жалкие тридцать минут, которые можно потратить на бумажную работу, очередную таблицу или (о чудо!) завтрак, ему нужно сказать «Давай позже, давай на дневной тренировке обсудим спокойно», ему необходимо отправить девочку разбираться с ее тренером, но… Дима кладет обратно все вещи, длинно выдыхает и осторожно разворачивает Леру лицом к себе за плечо: — Что случилось? И понимает: не скажет. Макарова отводит глаза, обхватывает себя за плечи, поджимает губы и сопит носом — вот-вот расплачется. Плечо под диминой рукой подрагивает. — С Сергеем Викторовичем поругалась? — Да он просто издевается надо мной, невозможно уже! Мне кажется, что он скоро на мне опыты начнет ставить! — Лера шмыгает и резким злым движением вытирает слезы. — Дмитрий Евгеньевич, ну… Дима ее понимает: Сережа действительно слетел с катушек на работе, идти девочке не к кому, вот и прибилась к чужому, если разобраться, человеку, жмется к нему — обычно такая уверенная, но сейчас разбитая; и Дубин вздыхает синхронно с ней: — У тебя сейчас есть время? Иди одевайся и приходи говорить.

***

— Я оторву тебе голову, — вместо приветствия говорит Дима вошедшему в тренерскую Разумовскому, и тот замирает в дверном проеме: — Сейчас без трех минут восемь, я не опоздал! А насчет утренней я предупреждал, не верю, что ты забыл. Или мои накосячили? Дубин откладывает в сторону распечатки освобождений, аккуратно закрывает печать крышкой и, медленно сняв очки, — вот же черт, только утро, но голова уже обхвачена острой болью после разговора с Макаровой — поворачивается к Сергею. Разумовский поправляет наброшенную на плечи олимпийку сборной, удивленно вскидывает брови: — Так что произошло? Дима зажимает между зубов таблетку обезболивающего, смотрит на Сережу укоризненно, делает глоток воды из уже почти пустой бутылки. Ему сейчас нужна короткая передышка, чтобы не сорваться ни на кого — вдох-выдох, пауза, попытка запихнуть бурлящие эмоции как можно глубже, ощущение давящего обруча от виска до виска. — Сереж, что ты творишь с Макаровой? Она пришла сегодня в слезах и десять минут без остановки жаловалась на тебя. — Что я херовый тренер? — Голос звучит равнодушно, не скачет, не обрывается в конце. — Что ты ее не слушаешь и что она устала. Сережа, поговори с ней хотя бы, проблему ведь можно реши… — Я сам разберусь, — зло отрезает Разумовский и хлопает дверью. Дима вздыхает, прижимая пальцы к виску: поговорить с ним безусловно надо, хоть и не следует лезть в чужой тренировочный процесс, но сейчас из-за головной боли вряд ли получится. С Сережей общаться — сложно. С Игорем тоже не всегда просто, но с Громом он с самого начала плавал у Федора Ивановича, поэтому они думают в одном направлении и ко многим вещам относятся примерно одинаково; но вот Разумовский половину жизни тренировался у другого человека, который в итоге с позором выгнал из своей команды шестнадцатилетнего Сережу после серебра Игр. Сережа говорит: да херня, переболело, перекрутило, полегчало, забылось; а потом срывается на Леру. Сколько надо, чтобы вылезли все травмы прошлого и расцвел синдром отличника? Несколько секунд, если сработал триггер, которыми так богат большой спорт. Большой спорт — большая помойка. Разумовский ходит по бортику, зло крутит на запястье секундомер — два оборота и черный прямоугольник ложится в ладонь, и снова по новой, уже в обратную сторону… — и на подошедшего Диму смотрит исподлобья, но хотя бы разговаривает. Хороший знак. Когда Сережа действительно не в духе, он может молча кинуть в лицо колобашку и демонстративно уйти. — И что ты мне предлагаешь с ней делать? — Разговаривать? — Пожимает плечами Дубин. — Вот только работы психологом на полставки мне не хватало! — Я не про это. Лера не понимает, почему ты к ней придираешься. Она не понимает, что она делает и зачем делает. Не в том смысле, что она не осознает ценности медали Олимпиад, а просто… Она запуталась и потеряла цель и всякие ориентиры, винит себя за это, а тут ты еще ее прессуешь каждый день. — Много думает, — хмыкает Сережа. — Думающие спортсмены — это ж хорошо. — Да, только нас всегда учили, что в спорте надо просто исполнять, а не думать. Сам вспомни, любая дистанция — это ж про отработанность чаще всего, а не про мысли. — И получаем в итоге идиотов. — Да-а, получаем в итоге идиотов… Разумовский обхватывает себя руками и отходит, а Диме остается только надеяться, что с Лерой тот начнет вести себя чуть адекватней. С Макаровой он договорился — совсем нечестно, за тренерской спиной — подождать еще хотя бы две недели, до конца чемпионата страны, прежде чем рвать все связи и уходить в другую команду. Все-таки переход посреди сезона спортсмена такого уровня вызовет огромный переполох… С восьми до десяти утра — тренировка у младшего состава спортсменов, потом, до двенадцати, — занятия у начальных групп, спокойное, размеренное чаще всего время без суеты. С десяти придут Женины спортсмены, каждый час мелькают и другие тренеры. Кто-то тренирует лишь на короткой воде, кто-то ходит между «четвертаком» и «полтинником», но в целом расписание и разделение дорожек не меняется годами. Главное в спорте — стабильность. — Хорошие все-таки борты нам Хольт поставил, — вдруг говорит Сережа, качаясь с пятки на носок на самом краю бортика, один раз все-таки чуть не теряет равновесие и хватается за тумбочку, чтобы не полететь на пол спиной вперед. — Даже не скользят, а это редкость, только самый край на нулевой дорожке скользкий… — Сильно мешает? — Да не особо, главное, на бортик не вставать впритык к тумбе, я чуть не навернулся в субботу. Кстати, а где сам Хольт? Дима рассказывает кратко, не вдаваясь в подробности: уехал по делаем в Казань, решать связанные с организацией чемпионата Европы по короткой воде. Уезжал неохотно, было видно даже по лицу — знает, что Казань, считающая себя столицей водных видов спорта, обиделась на Хольта, который выбрал бассейн в Петербурге. Сережа ухмыляется, понимая, что предприимчивые татары постараются ободрать со всех сторон главного спонсора сборной. Совсем не факт, что у них получится, конечно, но сама мысль о том, что всемогущего Августа Фердинандовича кто-то может морально отпинать ногами по почкам, приятно греет Разумовскому душу. Между тренировками приходит Федор Иванович. Сердится, недовольно ворчит в усы, хлопает об стол папкой документов: бумажной работы у него как у главного тренера сборной часто еще больше, чем у остальных. Дима знает, что смотрит на его по-сыновьи влюбленными глазами, но ничего не может с собой поделать, понимая, что уже не первый год равняется на Прокопенко — часто должность тренера превращается в сугубо административную, а Федор Иванович продолжает успешно тренировать уже много лет. Хочется так же. Обеденный перерыв перестает быть перерывом, когда в холле его почти что за рукав ловят родители одного из воспитанников младшей группы, ожидающие ребенка после тренировки, и просят выслушать — мы понимаем, что мальчишки всегда задирают друг друга, но нам кажется, что в этот раз переходятся все рамки, разберитесь, пожалуйста… Дима водружает на нос очки, кивает и обещает, конечно же, разобраться, а сам мысленно клянется отодрать двум паршивцам уши. Это для них — шуточная потасовка, а в глазах окружающих — полноценная драка. Нанимался ли он психологом и всем прочим на полставки? Точно нет. Выполняет ли он обязанности этих специалистов каждый день? Определенно да. Пока Дубин наскоро глотает обед, параллельно проматывая на экране рабочего компьютера шаблон освобождения от учебы для спортсменов, его треплет по плечу проходящий через тренерскую Прокопенко: — Ты скинул Кате фотографии для аккредитации на Россию? Катя — или, вернее сказать, Катарина Ивановна, статная немногословная дама лет сорока пяти — делопроизводитель и главный человек по всем бумажкам в команде, которая пришла в СПБ-1 как тренер много лет назад, сразу после института, но быстро поняла, что с документами ей комфортней, чем с людьми, и осталась оформлять заявки на соревнования, зачетные книжки и присвоение разрядов. Дима вспоминает ее уставшие глаза и кивает: — Да, данные на всех спортсменов точно отправил. — А свои? — После недолгого молчания, правильно его истолковав, Федор Иванович отвешивает Дубину символический легкий подзатыльник. — Забыл, ясно все с тобой… Дима, подай свои данные обязательно, а то возьмут ведь фотографию из базы данных Федерации, а ты там еще с усами, смех один будет… Дима едва не роняет голову на стол: «счастливые усы сборной» в предолимпийский сезон ему будут принимать еще долго. Едва уходит Прокопенко, в тренерскую заглядывает Игорь. Конечно, спортсменам сюда нельзя, но… во-первых, Игорь давно «свой», к тому же всем известно, что именно Гром — главный любимчик Федора Ивановича, да и кто сможет что-то запретить самой яркой звезде сборной? Впрочем, он обычно не наглеет и заходит лишь поздороваться. Ну или утащить у Димы буквально изо рта котлету. Наклоняется, откусывает половину прямо с вилки, жует довольно, ухватив себе быстрый перекус перед тренировкой в зале. Сердце почему-то на долю секунды щемит, стоит лишь подумать, что Игорь так же делал и раньше, когда они еще вместе плавали. — И что скажут диетолог и нутрициолог? — Улыбается Дима. — А ничего не скажут, — кривится в ответ Игорь. — Они не узнают, а ты не расскажешь. И вообще, у меня потраченных калорий раз в пять за день больше, чем у обычных людей, могу себе позволить хотя бы иногда питаться мимо графика! То есть, почти всегда. Игорь косится на остатки котлеты так, что Дима, не раздумывая ни секунды, отдает ему и вторую половину — ну а что еще делать с человеком, который вопреки здравому смыслу и правильному спортивному питанию способен питаться только шавой и тем, что передает тетя Лена? Не бить же Игоря в воспитательных целях, в самом-то деле. — Из чужой тарелки как обычно вкуснее? — Димас, из твоих рук — даже яд, — фыркает Гром. — Все, спасибо, я побежал! Дима возвращается к документу на экране компьютера. Осталось проставить даты, и можно печатать, а потом раздавать спортсменам… Игорь, безусловно, знает про Хольта. Даже не так — про Августа Фердинадовича знает почти любой спортсмен более-менее серьезного уровня, а вот Игорь наверняка в курсе, что тот по утрам ходит разговаривать с Димой. Знает, но молчит, не лезет почти (что удивительно), хоть и ругает Хольта последними словами; и Дима ему благодарен. В этом — вся особенность слухов: они будут долго копиться внутри команды, никто из спортсменов или тренеров ничего не вынесет наружу, но однажды что-то просочится наружу, и… Взрыв в медиа-пространстве. Игорь так от журналистов Юлю прятал полгода, потому что не хотел, чтобы кто-то лез в его личную жизнь, но потом кто-то проболтался и вся околоспортивная общественность две недели обсуждала роман лидера сборной с журналисткой. Что могут придумать про Хольта — даже думать не хочется.

***

Что из-за навалившихся дел он ничего не успевает, становится понятно, когда собственная тренировка превращается из двух часов в едва ли час пятнадцать. Последние метров двести часы на запястье вибрируют почти без остановки, но Дима старается на них не отвлекаться: сообщения могут и подождать, а вот он без привычных шести-восьми километров точно отлетит кукухой, что делать перед крупными соревнованиями ну никак нельзя. Он останавливается, привычно обозначает касание бортика всей ладонью («Финиш должен быть четким» — звучит в голове голосом Федора Ивановича), стягивает шапку и очки и, подтянувшись на руках, выкидывает себя на бортик. Когда был спортсменом, обычно оставалось время — немного, полминутки, может, иногда даже меньше, — просто посидеть, обхватив колени руками, и посмотреть на воду. Успокаивало. А сейчас — нет времени. Дубин подхватывает брошенное на стул полотенце, быстро вытирает им волосы и оборачивает серую тонкую микрофибру вокруг бедер, подгибает ткань на поясе, не позволяя ей падать. Полотенце удобное, широкое и защищает от гуляющих сквозняков почти до щиколоток, а уголки, когда-то начавшие пушиться и лохматиться, аккуратно подшиты черными нитками. Остается только радоваться пустой и чистой голове — сейчас бы еще стакан кофе с красным логотипом и обладателя дорогого пиджака и холодных рук рядом, и жизнь была бы близка к идеалу. Дима себя тут же грубо одергивает: у его спортсменов Чемпионат России на носу. О личном он, как и много лет до этого, думать не имеет права.