Олимпийский цикл

Ярко, шумно — праздник. Крупные турниры, несмотря ни на что, — всегда праздник. Можно плохо проплыть, можно пролететь мимо призовых мест и отбора, можно даже схватить дисквалификацию за нарушение техники, но само осознание, что ты способен выступать на столь высоком уровне, приятно греет душу. Организация соревнований во втором по величине бассейне Санкт-Петербурга потрясающая, такую и не на каждом мировом первенстве встретишь: два просторных бассейна, вышколенные судьи, волонтеры в голубых футболках во всех помещениях, где должны присутствовать участники, съемка с пяти наземных и трех подводных точек, качественная трансляция в соцсетях и на федеральном канале, четыре больших экрана над бассейном, журналисты и телевидение в строго отведенной им зоне, никакой суеты и почти укладывающиеся в график заплывы. Пловцы фотографируются на фоне баннера с силуэтами спортсменов, темно-синими буквами «Чемпионат России по плаванию»и эмблемами главных спонсоров. Среди них — Газпром, Сбербанк, ВФП, пара магазинов спортивного инвентаря и, конечно же, HOLT International. — Сергей Викторович, хотите с нами? Сережа быстро встает среди спортсменов, улыбается в камеру — один кадр, второй, стремительное селфи — и срывается с места. Поправляет перед зеркалом воротник фиолетовой рубашки-поло, расправляет ленту удивительно гармонично выглядящей аккредитации, в этот раз даже подходящей по стилю к его одежде и, поправив волосы, пробирается сквозь толпу в бассейн. Пять лет назад он вместе с остальными пловцами разминался бы и потом ушел бы кутаться в четыре слоя одежды, чтобы не замерзнуть и не застудить мышцы в ожидании старта, но сейчас… Оба колена под брюками стянуты эластичной поддержкой: без нее Разумовский с трудом выдержит восемь часов на ногах. В начале соревнований — конечно же, торжественное открытие. Общие фразы от очередного чиновника, приветствие от главы ВФП (Архипова, замечает Разумовский, стоит слева от него и недовольно морщится, явно злясь, что ее пригласили просто красиво постоять, а не быть кем-то реально значимым и важным) и целая речь о сотрудничестве сборной страны и крупнейшей корпорации в мире спорта от Хольта. В синем длинном пиджаке он выглядит лучше всех остальных чиновников, но все-таки Сережа не может не злорадствовать: цвет костюма-тройки идеально совпадает с цветом судейской формы на этом чемпионате. Поставить бы его на повороты — самое беспонтовое и скучное место среди всей судейской коллегии, где спустя уже три-четыре заплыва брюки по колено станут мокрые, а в кроссовках начнет хлюпать, и останется только наклоняться к воде и смотреть на технику спортсменов, что надоест через пару часов. Мгновенно сбилась бы с него вся спесь. Парень уверен, что любой главный судья с большим удовольствием гонял бы Августа на самые неудобные дорожки и заставлял бы переписывать карточки дисквалификации за каждую лишнюю закорючку в бланке. — Легкой воды и быстрых секунд вашим спортсменам, Федор Иванович, — бросает Хольт, проходя мимо тренеров, и Прокопенко кивает. — И вашим тоже, Дмитрий, надеюсь увидеть их на Чемпионате Европы. Пока Дима то ли напугано, то ли непонимающе таращится, чуть приоткрыв рот, Сережа отодвигает его плечом и нагло спрашивает: — А моим спортсменам что-нибудь пожелаете? Или мне лично? — Не свалитесь с высоты вашего самолюбия, Сергей, — Хольт цедит сквозь зубы, продолжая удерживать улыбку на лице. — Разобьетесь или умрете от старости в полете. Со стороны, если не слышать слов, все выглядит как почти дружеский разговор, и пресс-службы ВФП и HOLT International наверняка будут использовать фотографии этой беседы как доказательство все крепнущего сотрудничества между сборной и корпорацией. — Ты каждый раз краснеешь, как школьница, когда он с тобой заговорит? — И вовсе я не краснею! — Отмахивается Дубин, но прикладывает ладонь к заалевшей щеке и вздыхает, провожая взглядом уходящего Хольта. — Душно, вот и все! — Да-да, конечно… Первый день Чемпионата — самый тяжелый, длинный и одновременно скучный: ни одного финала, решающего судьбу медалей, нет эстафет, лишь бесконечные отборочные заплывы. Сережа прислоняется спиной к стене, лениво зачеркивая в телефоне прошедшие дистанции — почти все его спортсмены, как назло, плывут во второй половине дня. Двести комплекс — никто не отобрался в финал, пятьдесят кроль у мужчин — никто не отобрался, оно и не удивительно, коронная дистанция Игоря все-таки, сто батт — двое отобравшихся в финал, сотня брасс женщины — двое в финале, пятое и шестое время… К концу дня его пловцы выбивают себе шесть мест в гонке за медали — с одной стороны, не мало, с другой же — хотелось бы больше. Макарова — вторая на восемьсотке, уступившая лишь бессменной уже лет пять чемпионке России на этой дистанции; она аж трясется, когда подходит к тренеру, кутаясь в огромную олимпийку и сжимая в руках одновременно кроссовки с носками в них, шапку и очки. Сережа поначалу кривится, потому что может легко перечислить все ошибки и недочеты на дистанции (не хватило мощи на последние сто метров, смазался финиш), но он смотрит на встрепанную Леру с синяками-подковами под глазами, замечает укоризненный взгляд Димы и лишь хлопает девочку по плечу: — Иди отдыхай. Потом раскладку по дистанции посмотрим, сейчас ты все равно ничего не соображаешь. В нужный квалификационный норматив она пока укладывается, остается лишь подтвердить результат завтра и забрать заслуженную квоту на европейский чемпионат, поэтому сейчас он не ругается: время на отборочных чаще всего ничего не значит, все равно распределение мест в сборной решится в финалах. — Теперь ты доволен? — Мрачно спрашивает он у Дубина. — Ты должен делать это, не потому что я сказал, а потому что ты сам ощущаешь потребность, понимаешь? — Мягко возражает Дима, не отрывая взгляда от цифр на табло. Сережа лишь огрызается: — Иди в жопу со своей методичкой по педагогике, Хольту будешь ее пересказывать, а не мне, договорились? Дима на такие подколы не отвечает; на нем вообще все плохое останавливается, затихает, замирает, на нем прерывается бесконечная цепь зла и травм, которые люди так старательно проецируют друг на друга. Сережа удивлялся, как Дубин чаще всего умудряется поступать так, будто освоил самые продвинутые техники терапии и правильно умеет работать с любым видом психологических травм — а потом как-то рассказал об этом психологу, с которым работал после прекращения карьеры. Тот вздохнул, помолчал и потом сказал просто: «Сергей, ну вы же понимаете, что это нам требуются годы, чтобы изменить установки на здоровые, а его, может, кто-то просто любил. Обнимал и утешал, когда ему было грустно. Принимал, каким он есть. Поэтому он просто воспроизводит то, что для него естественно». Сережа тогда заспорил, — ему ли не знать, какой пиздец творился у Дубина в отношениях буквально всегда, когда там травма была на травме и травмой погоняла и когда его больно и некрасиво бросали каждый раз — а потом осекся и надолго замолчал. Да, безусловно, пиздец был; но еще у Димы была и есть безусловно любящая семья, мать и сестра, был и есть Федор Иванович, заменивший тому отца, и в результате у Димы хватило сил (души? морального интеллекта? мудрости?), чтобы не проецировать произошедшее с ним дальше и затолкать это куда-то вглубь себя. По крайней мере, пока что. Колени начинают ныть в аккурат перед предпоследней дистанцией, и приходится ненадолго уйти в раздевалку, чтобы дать ногам отдохнуть и заново надеть бандаж. Дима помогает, конечно же, не может иначе, но вскоре убегает: в десятом отборочном заплыве по пятой дорожке плывет Лиза, и пропустить такое тренер не может. Следом выхрамывает и Сережа. У Лизы — ноги в голубо-фиолетовых пятнах и руки такие тонкие, что это бросается в глаза даже через весь бассейн, кожа бледная, тонкая, на плече под лямкой гидрача — синяк до шеи; недостаток витаминов во всей красе, который потихоньку ее подтачивает. Разумовский поворачивается к Диме: — Ты ее бьешь, что ли? И голодом моришь? — Я лишь силой заставляю ее пить таблетки, которые она забывает принимать, — мрачно отвечает тот. — Меня уже два спортивных врача допрашивали, каким чудом она вообще ходит до сих пор, говорят, через год может хуже стать. — А ты что им говоришь? — Что я не могу привязать спортсменку к стулу и заставить ее лечиться, если она сама не хочет. И удочерить ее не могу, и ее жизнь в детдоме не могу контролировать тоже… Ничего не могу, — Дубин поджимает губы. После соревнований ему точно предстоит выдержать допрос от журналистов, которые наверняка заметят состояние одной из спортсменок, но даже это волнует его не так сильно, как самочувствие девочки. Весь заплыв они смотрят молча, хоть Дима и явно переживает. Прокопенко кладет руку на его плечо, с силой сжимает пальцы, надавливая на окаменевшую мышцу: — Дыши давай. Сейчас от тебя уже ничего не зависит. — Что?.. Да, да, — Дубин шумно выдыхает, упираясь руками в колени. — Все нормально. Я не волнуюсь. Проныривание после старта Елизавета делает близко к критическому, идет на риск — под водой она проплывает почти четырнадцать с половиной метров при разрешенных пятнадцати — и Федор Иванович с прищуром смотрит на замершего парня, но пока ничего не говорит, явно беспокоясь за его нервы: выходы из воды на пределе разрешенного всегда были диминой визитной карточкой. Научил девчонку на свою голову, теперь вот стоит и едва дышит от волнения. На последних десяти метрах дистанции Дима вцепляется пальцами в брюки, сжимает их до белых костяшек, и Сережа хочет сказать, что нервным напряжением он никому сейчас не поможет, но благоразумно молчит. У женщин на этой дистанции бешеная конкуренция, поэтому совершенно ничего нельзя предугадать до самого финиша: спортсменки плывут голова к голове и промежуточные результаты за сто метров до конца между первой и последней различаются менее, чем на секунду. Вторая половина все решает. Гребок, еще гребок, мгновение затишья на финише, когда еще не появились итоги заплыва и не понятно, как распределись места в отборе на завтрашний финал, — и Дима шумно выдыхает, смотря на цифры на табло. Третья, с разницей в две сотых со вторым результатом. Завтра придется улучшать, чтобы отобраться на Чемпионат Европы. — Что же она выдаст, когда будет в нормальном состоянии? — Одобрительно треплет Дубина по плечу Прокопенко. — Молодец, хорошо ее к соревнованиям подвел. Дубин все еще заторможено благодарно кивает и устало сжимает переносицу — перегорит же, если продолжит так переживать, но Сережа знает, что говорить ему об этом бесполезно. Они успевают даже перекинуться в коридоре парой слов с Володей Кризалисом, когда тот проходит мимо после заплыва — очки болтаются на шее, розовая адидасовская олимпийка небрежно наброшена на плечи. — Как твой душный филолог? — Спрашивает Разумовский, поздоровавшись. — Великолепно, — улыбается Володя, — защитил кандидатскую и прессует студентиков, тренируя все лекции на мне. Кстати, — он убирает влажные волосы с лица, — а что у вас за невероятная тусовка намечается в конце декабря? — Тусовка?.. Ответить Кризалис не успевает, потому что его уже окружают журналисты. Первый день Чемпионата подходит к концу. …Сережа аплодирует вместе со всеми, просто потому что это хороший тон: считается неприличным, если на награждении будет тишина, да и своих надо поддерживать. Был спортсменом — вообще орал во все горло, команды так даже соревновались, пытаясь друг друга перекричать; а сейчас хлопает в ладони, стоя среди остальных тренеров. Дима стоит рядом, прислонившись всей спиной к стене — уставший, с запавшими щеками и какими-то лихорадочно блестящими глазами, от волнения толком не выспавшийся и не поевший. Что удивительно, за себя он не переживал никогда, а вот за других… Медали их спортсменов можно собирать горстями: сборная Санкта-Петербурга, состоящая процентов на семьдесят из пловцов «СПБ-1», уверенно забирает первое место в итоговом зачете; и Игорь, конечно же, главная звезда. Он выигрывает все три дистанции, забирает золото на «полтиннике» с лучшим временем сезона в мире, устанавливает рекорд соревнований по сумме очков FINA, и старательно бегает от журналистов, игнорируя гневные сообщения Пчелкиной. Сережа рад за него, но не от всей души. Лера пролетает мимо пьедестала на четырехстах метрах, закономерно берет серебро на восемьсотке, и, совершенно неожиданно… побеждает на полторашке. Буквально вырывает первое место в касание, поднимает очки на лоб, смотрит на табло долго, будто сама не верит в цифры на нем, а потом совершенно спокойно пожимает плечами и холодно принимает объятия и поздравления от соперниц. От нее ждали хороших результатов, но не подобного прыжка выше собственной головы, и поэтому весь огромный стадион испытывает радостное возбуждение. Сине-красная часть зрителей и тренеров разочарованно гудит: именно спортсменку из московского ЦСКА Лера обошла на финише. — Что с Макаровой? — Обеспокоенно спрашивает Прокопенко, но Сережа отмахивается: — Устала, наверное. Мне бы тоже после полутора километров особо не хотелось бы радоваться. Девочка выходит из воды, забирает вещи, как-то странно смотрит на тренера, не отшатываясь, но и не подходя, мелко кивает, слушая Федора Ивановича, который высоко оценивает ее результат, а потом шагает к Диме, под его руку, за его плечо, будто пытаясь за ним спрятаться; и Сережа делает вид, что ему не обидно. — Все хорошо? — Тихонько спрашивает у нее Дубин. — Тебя кто-то обидел? — А, вы не в курсе? — Лера отводит глаза, говорит негромко, чтобы почти никто не слышал. — Мы с Сергеем Викторовичем поспорили, что я бреюсь налысо, если не беру хотя бы одно золото на этих соревнованиях… Получается, все-таки не бреюсь, — она осторожно трогает волосы. — Можно я пойду?.. Макарова уходит, отворачиваясь от Разумовского и старательного отводит плечо, чтобы даже случайно не коснуться тренера. Сережа игнорирует взбешенный димин взгляд. Он уверен, что в большом спорте как на войне — все средства хороши.

***

— Высадишь меня возле работы? — Хорошо, — мрачно отзывается Дима, не поворачивая головы. — Ты не наработался за время соревнований? — Не, мы просто с Олегом договорились там встретиться, а то он до сих в станциях метро путается, — Сережа рассеянно улыбается. — В театр пойдем, на оперу. — Понятно теперь, почему ты такой красивый. На соревнованиях он выглядит как обычно, джинсы и пиджак на футболку, но после них переодевается буквально на ходу, поглядывая на экран телефона и поторапливая Диму: футболку сменяют шелковая рубашка и шейный платок, джинсы — строгие брюки. Он сегодня в голубом — в противовес серой погоде. Всю дорогу с другого конца города они молчат. Дубин рассержен и обижен на него — абсолютно зря и незаслуженно, как считает Сережа — и радость от удачного выступления его спортсменов перекрыта горечью из-за Леры. Разумовский полусонно смотрит в окно, провожая взглядом мелькающие машины — объяснять другу, что свои методы он считает абсолютно нормальными и бессмысленно пытаться его переубедить, не хочется, все равно Дубин упрямый и будет стараться донести до Сережи, что со спортсменами так обращаться нельзя. Пока методика работает и приносит эффективные плоды, использовать ее можно. Главное, чтобы подопечные показывали результат — с каждыми новыми соревнованиями лучше и лучше, а все остальные вопросы могут и подождать. То, что они делают, — это чаще всего не про этику. Олег ждет его около главного входа в спорткомплекс, опираясь на трость. На нем белая рубашка, — строгая и самая обычная, Разумовский таких уже лет десять не носил — и черный китель с погонами, галстук прихвачен булавкой с двуглавым орлом. Волков, увидев выходящего из машины мужчину, шагает вперед, широко улыбаясь и чуть припадая на одну ногу, и мир на несколько секунд замирает. — Мы успеваем? — Чуть обеспокоенно спрашивает Олег. — Да, да, все хорошо. Сережа возвращает ему удивительно искреннюю улыбку. Чувство внутри груди — авантюрное и глупое, оно похоже на газировку с дурацким, но все равно приятным ягодным привкусом (малина или брусника, точно!), пенится в легких, выплескивается на поверхность пузырьками и смешками; и кажется, будто ему снова пятнадцать. В пятнадцать его еще не уничтожило, заставив самостоятельно собирать себя заново, тогда до его первой Олимпиады оставался еще год и верилось, что что-то может быть настоящим, искренним и истинным. Потом отношений было… нет, не море, конечно, но полный такой бассейн, может, даже в пятьдесят метров, и на сборах — так, на раз, о чем не говорили и не вспоминали вообще никогда, и на месяц, и на полгода; были настоящие романы и те, которые ему приписывали СМИ; он в целом не жаловался никогда, все устраивало, но такого, как сейчас, не было давно. Разумовскому безусловно нравится этот собранный мужчина в дурацком военном галстуке. Все прошлые недели (подумать только, скоро будет месяц!) они гуляли по вечерам, потому что днем у одного были тренировки и подготовка к крупным соревнованиям, а у второго — врачи и дела в ведомстве, и несколько часов в уже почти морозном воздухе оказалось приятно делить на двоих. Сережа затаскивает его в любимую кофейню-забегаловку, где ни одного стола и всего три стула, зато готовят прекрасный капучино в вафельных стаканчиках, которые можно есть; дворы и арки мешались в одно пятно, улицы путались и приходилось нехотя доставать телефон, чтобы понять, куда они вообще забрели, Олег наконец стал улыбаться чаще, чем раз в день, и локоть, за который он позволяет ухватиться, больше не походит на напряженную руку манекена. За эти двадцать с лишним дней половину из них они гуляли точно до глубокой ночи, и Сережа трижды с непривычки просыпал утренние тренировки, отправляя Диме сонное «опоздаю» ближе к шести утра и ложась в кровать еще на час. В один из таких вечеров они устало сидят в парке, и Волков, вытянув ноги, кладет руку на спинку скамейки. Сережа мгновенно откидывается назад, облокачивается, чтобы плечо неумышленно, но идеально легло в чужую ладонь — Олег не отстраняется. Впрочем, есть еще темы, о которых говорить нельзя — пока что. Например, сережины колени. Он сам молчит, но Волков смотрит внимательно и как-то невзначай бросает: — Из нас с тобой можно собрать полноценного здорового человека. Ну, плюс-минус. Он скорее всего имеет в виду травмы на ногах — у Сережи коленные суставы, у Олега ровно все, кроме них — но мужчина задумывается неожиданно надолго. Они и правда идеально подошли друг другу, будто все травмы и моральные контузии сложились, как паззл, будто они были знакомы с самого детства (Разумовский все пытается вспомнить, не пересекались ли они в детдоме, но быстро выясняется, что все-таки они росли в разных заведениях. Оба взрослые люди, ни один не верит в красную нить судьбы или подобную чушь вроде родственных душ, но приходится признать, что два человека, чужие для всего остального мира, прибились друг к другу. И теперь им обоим хорошо. — Как прошли твои соревнования? — Замечательно, — Сережа осторожно перешагивает замерзшую лужу, — хотя не все получилось, конечно. Через пару дней Федерация выкатит список тех, кто отобрался в сборную, и там уже будет понятно, с кем работать. Они проходят под рекламным баннером, рассказывающим об уже прошедшем Чемпионате страны — бело-голубой фон, синие волны внизу, строгие буквы, коллаж из пловцов, все очень стандартное, дежурное; но Олег останавливается и запрокидывает голову, рассматривая плакат. — Что-то случилось? — Здесь есть кто-то из твоих… как правильно сказать… подопечных? — Мужчина замечает удивленный взгляд и неловко усмехается. — Что? Мне правда интересно. — Моим спортсменам еще рано, достаточно титулованных нет. Ну, сам посмотри, — Разумовский показывает рукой слева направо, — это Клим Колесников и Женя Рылов, в Токио помогли взять золото на эстафетах, это Кризалис, он на предыдущих Играх нагнул непобедимого Фелпса и на этих тоже блистал, вон в том углу две девушки — наш золотой брасс, в центре — Игорь, там медалей Олимпиад больше, чем у половины сборной… Да что говорить, если по результатам финалы Чемпионата страны — как финалы Кубка мира? Хочешь попасть на баннер — прыгни выше головы. Сережа вздыхает — что бы он кому ни говорил, обидно не видеть своих пловцов на баннере — и тянет Олега дальше. Времени у них сейчас достаточно, но задерживаться здесь, рядом с работой, не хочется. Воздух холодит почему-то покрасневшее, как у Димы пару дней назад, лицо. «Князя Игоря» Разумовский готов переслушивать бесконечное количество раз — что и говорить, это вообще единственный Игорь, которого он способен терпеть в жизни дольше трех минут в день. А вот Волков, похоже, ни разу оперу не видел. — Военным нельзя выходить в люди без формы? — Мужчина ведет пальцами по нашивкам на темном рукаве. Геральдический щит с эмблемой, вышитой желтым, погоны с четырьмя звездами, сплошь черный и золото; Волкову безусловно идет, но он смущается: — Военные до сих пор не купили себе приличный костюм. И неприличный тоже, раз уж на то пошло, — неловко усмехается. — А вот парадную форму мне выдали. — Вот как, — кокетливо тянет Сережа, не убирая руку с кителя. — А портупея и фуражка в комплект входят? Бицепс под его пальцами ненадолго напрягается, но Олег смеется, смотрит хитро, чуть наклоняет голову: — Обязательно. Могу дать примерить. Разумовский прикусывает нижнюю губу, Волков не отводит взгляда, и серый город становится ярче.

***

Билеты выбраны им так, как он всегда их выбирал, когда приходил один — когда был с кем-то, всегда садился в другую часть зала, но Олега он тянет под локоть к своим любимым местам, показывает на сиденья довольно; удивлен, но очень рад, что неожиданно готов поделиться с ним кусочком жизни. Волков вертит головой, рассматривает интерьер здания, неожиданно долго обращает внимание на двери и планировку. — Что такое? — Отголоски работы, — Олег на секунду мрачнеет, рука под сережиными пальцами напрягается, — не могу избавиться от старой привычки, просчитываю пути отхода. — И ты вот так на все смотришь? — Абсолютно, — мужчина осторожно садится, пристраивая трость между колен. — Вон там, — он небрежно показывает рукой назад, — будет давка, если начнется паника. А вот здесь обычно держат заложников при захвате, хотя могут и с другой стороны. Магия театрального зала распадается за считанные секунды, кажется, что затихает музыка и прекращаются голоса, даже свет огромных люстр словно становится тусклее; Сережа все еще не уверен, хочет ли он знать больше об этой стороне жизни Волкова. Он нервно сжимает ткань брюк на колене — сустав отзывается резкой болью — и обводит зал глазами, пытаясь представить то, что видит Олег. Тот, кажется, все понимает: хмурится и накрывает чужие пальцы ладонью: — Прости, не хотел портить вечер. — Все… нормально, наверное?.. — Пожимает плечами. — Это же просто… ну, работа. Меня моя тоже постоянно преследует, я даже на море нормально купаться не могу, — Сережа со вздохом откидывает голову назад, упираясь затылком в спинку кресла. — Пытался один раз, но в воду не хочется вообще. Разумовский так и не смотрит Олегу в глаза, продолжая пялиться на люстру, состоящую из множества хрустальных подвесок. Наверное, должен ужаснуться или хотя бы удивиться, не задумывался ведь раньше, как тот видит мир, но ему удивительно спокойно: террористы — так террористы, военные — так военные, да ради бога и святых тапок; пока с ним тепло, хорошо и нет ощущения всепоглощающего одиночества, от которого было невозможно избавиться всю жизнь, этот невероятный мужчина может быть кем угодно. Люстра начинает двоиться и рябить в глазах, и парень поворачивает голову, прижимаясь щекой к бархатной обивке. — Так о чем опера? — Шепотом спрашивает Олег, наклоняясь ближе, и Сережа улыбается, закидывая ногу на ногу и прижимая его пальцы к своему колену.