Олимпийский цикл

— Тебе понравилось? — Спрашивает Сергей и мгновенно осекается, замирая посреди улицы. Задетый носком его ботинка камешек, осколок асфальта, отлетает в сторону проезжей части и возвращается, ударившись о поребрик. Вопрос логичен, — интерес о мнении про одно из любимых произведений, желание услышать оценку — но оттого и заставляет Разумовского впасть в ступор: ему всегда было плевать на мнение окружающих с тех пор, как стало понятно, что ничего важного или хорошего не скажут. Если бы он слушал мнение всех подряд, то никогда не купил бы тот ярко-лиловый гидрач и не стал одним из законодателем мод в мире спорта, не выиграл бы Игры, не восстановился бы после операции и, безусловно, не пригласил бы этого мужчину на… свидание? Да, на свидание. Он сделал это, потому что было всегда плевать на мнение окружающих, так почему сейчас он им интересуется? — Очень, — отвечает Олег, по-прежнему держа Сережу за руку, перехватывая и кладя его ладонь себе на локоть. — Не думал, что мне понравится подобное, но… Почему вообще «Князь Игорь»? Отвечать Сергей не торопится, медленно гладя кончиками пальцев рукав черного кителя: грубая шерсть, кант на месте манжет, матовые золотые пуговицы; запястье у Волкова загорелое, как и все руки и шея, а вот спина, вся покрытая шрамами, чуть бледнее, как у человека, долгое время проводившего на солнце в футболке. Сначала это вводило в ступор (ну не может же у человека, все лето провалявшегося в больнице, быть такой загар!), но потом Олег, поймав его недоуменный взгляд в бассейне, объяснил, что всю весну провел в более теплых и солнечных странах — Сирия, Иран, Ирак, одна контртеррористическая операция за другой… Сережа тогда пошутил, что это не лучшее место для отпуска; и мужчина улыбнулся. — Он про свободу, — наконец произносит, — и про то, что тебя кто-то ждет. Надеется. Меня никто не ждал. И почти никто не надеялся. Рассказывает просто, слово-пауза-слово, слово-вдох-слово, оказывается, что говорить о подобном, раскрывать свою грудную клетку, — как плыть в ледяной воде: поначалу страшно, жутко холодно до сведенных мышц и перехваченного судорогой горла, но быстро становится комфортней, напоминая, что в теплой воде невозможно получить хороший результат на любой дистанции. Он ожидает, что ему будут возражать, как возражали и до, скажут что-то вроде «да у тебя же есть коллеги, любимая работа, толпа фанатов в конце-то концов», но Олег молчит. — Мне было шестнадцать, когда я впервые поехал на Олимпиаду, — Разумовский гладит большим пальцем чужое запястье и не поднимает глаз, смотря на серый асфальт в лужицах льда. — Тогда еще плавал не у Прокопенко, у… другого тренера, короче. Вспоминает то, что было спрятано максимально глубоко почти десять лет и в последний раз вылезло на поверхность в больнице; то, что он почти не упоминал даже с психологом в самый тяжелый год после Игр: Лондон, его коронные двести брасс, звание надежды страны на этой дистанции, неровное каре под ярко-лиловой шапкой, ледяные руки, горячая голова; он начинает уверено и держится в лидерах почти до конца, но на последних десяти метров сил не остается — и в итоге он финиширует вторым, проиграв венгру полторы десятых секунды. После нескольких мгновений тишины огромный стадион накрывает волна шума: зеленая венгерская часть трибуны радуется, бело-сине-красная — разочарованно гудит; и он выходит из воды одним из последних, низко опустив голову. Реакция не заставляет себя ждать: в гостинице тренер отвешивает такую затрещину, что Сережина голова мотается от плеча до плеча. Да, правила Олимпиады и хартия МОК защищают права несовершеннолетних спортсменов (или хотя бы должны это делать) от внешнего давления — но кто защитит их от своих же? — Разумовский, ты позорище рода человечествого и гребаный стыд всего отечественного спорта! Ты в сборной только благодаря удаче и моим стараниям! И что в итоге? У тебя была одна задача, одна, плевать даже на угробленную тобой «сотку», в чем была проблема стиснуть зубы и, черт возьми, дотерпеть??? Возражать нечего: дистанция на этих соревнованиях у него последняя, на «сотне» едва стал пятым, эстафету тоже поплывет другой спортсмен; остается только молчать и потирать алеющую щеку. Не в первый раз ведь. На награждении он старается улыбаться, еще не зная, что завтра выйдет большое интервью с его тренером, мгновенно разлетевшееся на кричащие заголовки и цитаты: «Тренер о юной надежде сборной», «О том, что происходит внутри команды», «Тренер Сергея Разумовского: «У него было все, но он сам все просрал». Ночью впервые начнет болеть колено. Сережа прячется от журналистов, закидывает медаль в дальний угол и нестерпимо хочет обратно в Питер, хотя в Лондоне у него гостиничный номер больше, чем комната в общежитии. Что он просрал по мнению тренера? Что у него было, вот это мифическое «всё» — что такое, если у него жизнь поместится в средних размеров чемодане, где половину места займет спортивный инвентарь? Тогда он храбрится, держится, считает происходящее нормой, даже не выключает соцсети, где половина его жалеет, а половина — соглашается с тренером, и поднятая интервью волна достигает в СМИ размером цунами. Спустя пару недель он забирает последние вещи, — спортивное удостоверение, медицинская карта, паспорт, тапки из ячейки в спортклубе — показывает уже бывшему тренеру два средних пальца и громко хлопает дверью. С этого момента никогда ни о чем не жалеет. Бесформенная спортивная сумка, оттягивающая плечо, небрежно брошена на асфальт, сверху лежат документы, ему абсолютно некуда и не к кому идти, потому что из общежития СШОРа его выселят через три дня, а в детдом он добровольно не вернется, и еще потому что миру абсолютно плевать на таких шестнадцатилетних сироток; а он сидит на высоких бетонных ступенях случайного здания и пьет из картонного тетрапака, смотря на алый закат и булькая яблочным соком. Мозг лихорадочно просчитывает варианты: заканчивать карьеру сейчас точно нельзя, значит, нужен новый наставник, новая команда; вот только кто его сейчас возьмет? Это Разумовский знает, что ушел сам, всем остальным тренер расскажет, что они с воспитанником не сошлись характерами и во мнениях и он его выгнал. И вообще, чего вы от него ждете, он уже отработанный материал… Сколько таких в сборной — на один сезон, чтоб выдали максимум, взяли медаль и свалили куда подальше, не мозоля больше глаза? Много таких. Двадцатипятилетний Сергей Викторович говорит, что на самом деле все решилось бы довольно просто: надо было обратиться в Федерацию или написать любому из спортсменов сборной, с проблемой разобрались бы меньше, чем за сутки, да за него передрались бы тогда все ведущие клубы и команды страны; шестнадцатилетний Сережа допивает сок и придумывает, как тогда кажется, гениальное решение. …На следующее утро он все с той же сумкой стоит перед одним из крупнейшим в стране дворцом водных видов спорта, и стеклянно-стальная громадина нависает, впечатляет своими размерами, но не пугает: Разумовский не ложился, лишь доехал через половину города на метро и всю ночь ходил по набережной рядом, борясь с желанием выкинуть вещи в реку, с пяти утра вообще сел на лавку рядом со входом, боясь пропустить нужного человека. Прокопенко он вроде помнит, главный тренер сборной как-никак, но память упорно выдает ему вместо лица какие-то случайные фрагменты: старая кожаная куртка, обычная футболка-поло, форма команды, крик «Игорь, ну почему ты не можешь никуда не лезть хотя бы пять минут?!» на общих сборах перед Играми, брошенная ему короткая фраза — «Молодец, далеко пойдешь, если с пути не собьешься». Сергей готов тыкать в лицо медалью и доказывать, что из него еще может выйти что-то путное, что он готов работать — а у самого трясутся руки. Федор Иванович его таким и находит, клюющим носом и зевающим, свернувшимся на скамейке, положившим голову на сумку, прижимающим к груди прозрачную папку с паспортом и зачетной книжкой, встрепанного, тонкого, жалкого, но, кажется, ничуть не удивляется. — А мы буквально только что думали, что с тобой будет после такого скандала, — раздается над ним добрый голос, и заспанный парень подскакивает, спешно приглаживая волосы и протирая глаза. — И, судя по всему… Игорек, проводи ребенка в тренерскую. Сережа уверен, что его сейчас прибьют, сдадут в милицию или позвонят прошлому тренеру, но Прокопенко лишь дает ему чай в термосе и завернутый в полиэтилен бутерброд. И слушает. Следующую неделю, пока Федор Иванович оформляет переход из одной команды в другую и выбивает ему место в общаге, он проводит в квартире главного тренера, две комнаты которой больше похожи на общежитие из-за стоящих рядом кроватей, но здесь его никто не бьет и кормят домашней едой. Тетя Лена качает головой, давно смирившись, что у нее постоянно будут обитать хотя бы один-два спортсмена, которым то негде жить, то нужен присмотр, — да тот же Игорь постоянно — и считая их всех кем-то вроде собственных детей: — Где ты их находишь? — Не поверишь, — усмехается в усы Федор Иванович, — этого жизнь подкинула к дверям работы. Как птенца. Давай, птичка певчая, пойдём оформлять тебе стипендию в дюсшке. Потом — четыре года, новая программа тренировок, стычки с Игорем, съемная квартира в восемнадцать, клятва никогда больше не жить в чужих домах; призовые с первой Олимпиады лежат на накопительном счете, эскиз квартиры мечты создается в голове, волосы растут, превращаются в пучок на затылке, он уверенно берет очередное «золото» — страна, Европа, Мир — и белая стерильность больницы после Игр в Рио-де-Жанейро. Но об этом он Олегу расскажет позже. — Тебе было всего шестнадцать, — говорит Волков после недолгого молчания. — Произошедшее… чудовищно. — Уже шестнадцать, — Сережа сворачивает к кварталу новостроек, уверенно огибает два первых дома-свечки и ведет дальше, через аллею давно голых деревьев. От любимого театра до его квартиры идти пешком больше часа, но время пролетает незаметно, пусть ноги и начинают ныть. — В спорте возраст воспринимается иначе: если выступаешь на международных соревнованиях, значит не ребенок. Но наш вид спорта еще достаточно взрослый, нам повезло, а в фигурном катании верхняя ступенька пьедестала уже который год занята пятнадцатилетними девочками. — Разве это нормально? — Это — реальность, — он пожимает плечами. — В спорте все нацелены на результат. Разумовский испытывает дежа-вю, пока они в тишине идут дальше: несколько дней назад он так же спросил у Олега про его работу, — «Разве это нормально?» — получив в ответ лаконичное «Для меня это привычно». На улице уже темно, но фонари по обе стороны от тротуара освещают улицу достаточно, чтобы можно было увидеть лицо идущего рядом мужчины: Волков поначалу хмурится, но вскоре начинает улыбаться. Улыбка у него хорошая, без внутренней херни, мужчина вообще весь какой-то цельный, без расколов и обманов, без второго дна, и Сережа, привыкший ждать подвоха почти от любого, с ним отдыхает душой. Они даже идут так, будто знакомы (и женаты) несколько десятков лет — под руку, не торопясь. Опера была замечательная, с его любимым составом и классической аранжировкой, но, каждый раз поворачивая голову к Олегу, он видел не его профиль, а внимательные глаза. Волков смущался, отводил взгляд к сцене — и через пару минут все повторялось. — Куда ты меня ведешь, месье Разумовский? — Подкалывает его Олег. — Стукнешь по голове чем-то тяжелым и тихонько закопаешь в лесочке, потому что я не слишком сильно восхищался твоей любимой оперой? — За такое я бы тебя прям там и расчленил, — Сережа смеется. — На мелкие-мелкие кусочки, потому что сегодня мы были на одной из лучших постановок за последние пару лет. Ты везучий. — Да, мне очень повезло, — медленно отвечает мужчина, сжимая его пальцы, и Разумовскому становится понятно, что его слова относятся совсем не к опере. Они останавливаются как раз посередине между двух фонарей, света ни одного из них не хватает, чтобы полностью осветить лицо Олега, и Сережа делает шаг ближе: в городе не видно звезд, но в глазах напротив он видит крохотные яркие искры. За секунду до поцелуя Разумовский улыбается, понимая, что сейчас произойдет. Олег тычется ему в губы — раз, второй, третий; вдох — и еще раз, во рту остается еле ощутимый привкус ментола от мази или бальзама, падает трость, ударяя по ботинку; Волков перешагивает ее и кладет ладонь парню на затылок. У Сережи подкашиваются колени — приходится ухватиться за крепкие плечи, почти не ощущая, как звезды на погонах царапают ладонь. Под кожей расцветают алые цветы, распускаются в такт биению пульса, оседают вокруг ягодами брусники — теми самыми, из чая на их первом свидании (Сергею как никогда сильно нравится это слово); и стоит ему отстраниться, становится понятно, что губы Олега такие же красные. — Если бы я знал, что так будет, я бы затащил тебя в театр еще на первой встрече и… Олег не дослушивает фразу, бережно обводит большим пальцем линию скулы и, чуть наклонив голову, целует еще раз.

***

Сережа ходит по кухне, держа в руках кружку и телефон, наливает себе очередную порцию кипятка, не глядя выбирает чайный пакетик (в этот раз — пирамидка с мятой, мелиссой и чабрецом) и кидает в чашку, продолжая записывать голосовое: — Да быть не может, это же старый прикол, ты его слышал сто процентов, только не помнишь, — тараторит он в телефон. — Ну, когда ты ждешь человека на совместный обед — вы коллеги, когда на совместный ужин — это свидание, ну а когда на завтрак, — Разумовский делает глоток, — это приглашение на что-то большее. Только вот проблема в том, — он смеется, — что у меня не из чего готовить завтрак. И, честно сказать, не на чем. Он действительно почти не готовит дома, предпочитая покупать готовую еду в супермаркете или заказывать из ресторанов, да у него вся кухня — холодильник, плита, микроволновка и совмещенная с подоконником широкая барная стойка вместо стола. Стулья — высокие, на трех ножках, — дополнение к стойке, тоже словно позаимствованные из ночного клуба, а из посуды есть лишь две кружки, несколько тарелок, чайник, одна сковородка и пара столовых приборов. Ответ от Олега приходит быстро: «Если ты приглашаешь — я придумаю, что приготовить) как насчет сырников? Только действительно хорошие сырники нужно готовить с вечера». Парень чувствует себя донельзя влюбленным идиотом, потому что в двенадцатом часу ночи после раннего подъема и тяжелого соревновательного дня ему хочется не спать, а валяться на кровати, пить чай, строчить сообщения и смеяться от радости в голос. Он даже не может назвать происходящее флиртом, ведь для него флирт — что-то гораздо более легкомысленное. Они оба понимают, к чему все идет, так зачем тянуть? Сережа еще не решил, хочет ли он просыпаться с этим мужчиной рядом всю оставшуюся жизнь, но целоваться с ним ему действительно нравится. Они простояли между тех двух фонарей еще долго, пока не замерзли окончательно и не разошлись, поцеловавшись еще раз. Разумовский, когда поднимался в лифте, поймал в зеркальной стене улыбающееся отражение и отвернулся, словно не хотел спугнуть свое счастье. Глядя в телефон, он проходит из кухни в комнату. Квартиры он и Дима покупали примерно в одно время, через год после Игр, когда были одобрены и пришли призовые от государства, но если Дубин ухватился за один из первых подходящих вариантов, то Сережа выбирал долго, придирчивая осматривая каждую квартиру в новостройках, — жить там, где до этого жили другие люди, он не хотел — и после еще почти десять месяцев обустраивал жилье под себя, даже в ходе ремонта снес некоторые стены. Позволил себе то, чего у него никогда не было, — собственный дом. Гостей он тоже обычно зовет неохотно: за три года Дима был у него не более пяти раз, сидел на кухне и пил несладкий чай, другие коллеги — еще реже, заходя чаще всего по делам, передавая или забирая документы и редко попадая дальше лестничной клетки или прихожей. Обитает Сережа в основном в центральной комнате, где, как и на кухне, нет стола, но есть огромная, в половину комнаты, низкая кровать и несколько квадратных пуфов, которые были им куплены просто потому, что понравились. Ковер с длинным ворсом скрадывает шаги, и Разумовский падает на кровать. Насколько он готов впустить Олега Волкова к себе? Разумовский делает глоток чая и отставляет кружку на ближайший пуф. Ответ приходит сам собой: на все сто.

***

Во вторник, среду, четверг и пятницу весь день они были заняты на чемпионате страны, поэтому суббота и воскресенье у всех выступивших спортсменов — отдых. Сережа отменяет все субботние тренировки, меняется с коллегой дежурствами (еще раз ехать на работу в выходные ради четырех часов простого смотрения на воду не хочется совсем) и спит до обеда, отключив телефон. Всю вторую половину дня он проводит в кровати, выбираясь из-под одеяла лишь один раз, чтобы встретить доставщика со стопкой пицц, переписывается с Олегом и лениво составляет аналитику о прошедших соревнованиях. Отчет — даже не формальность для Федерации, он никуда не пойдет дальше его ноутбука и папки в тренерской: по каждому из выступавших спортсменов он составляет график результатов за прошедшие три месяца. Городские, областные, окружные, федеральные соревнования — точки на ломаной линии, которая, к радости Разумовского, почти у всех его подопечных идет на подъем. У Леры на Чемпионате округа — спад, зато потом луч идет почти вертикально верх; Сережа мысленно делает заметку и с раздражением признает, что Дубин оказался прав: стоило ему сказать девчонке пару поддерживающих слов, и у нее сразу улучшились результаты. Ноутбук закрывается — послезавтра надо будет распечатать и отдать Прокопенко — день превращается в вечер и Сережа откидывает одеяло, отмечая, что колени не болят даже после тяжелого дня и нескольких часов ходьбы вчера: он обещал Олегу прогулку в парке. В парке, думает он, ну надо же, когда он последний раз вообще там был?