Олимпийский цикл

Разумовского видно издалека: на нем черное пальто и лиловый шарф, легко развевающийся на ветру, перчатки ему в цвет и солнцезащитные очки в футляре, прикрепленном к поясу, хотя солнца нет. Не хватает, пожалуй, только фетровой широкополой шляпы для завершения образа. Он почти бежит, придерживая узел шарфа на шее, и радостно машет Олегу, едва завидев его среди деревьев. — Куда на этот раз? — Понятия не имею, — с улыбкой качает головой Олег, — куда хочешь. Волков держит трость в руках, стараясь как можно больше наступать на поврежденную ногу: меньше, чем через месяц, пора будет выйти на работу и к этому моменту он намерен быть максимально здоров и готов ко всему. — Хочу долго гулять, — чуть капризно заявляет Сережа, подхватывая его под руку, — а потом купим чай! И еще гулять! — А утренняя тренировка завтра? — У нас перерыв после соревнований, — негромко вздыхает, — целых два дня. Роскошь, на самом деле. Если бы чемпионат был в другом городе, отдыхали дольше. А так только субботу и воскресенье спортсмены отсыпаются, а мы отчеты пишем. Олег понятливо кивает: жизнь тренера сейчас представляется ему как никогда тяжелой. — Раньше было проще, — вдруг говорит Разумовский после долгого молчания, — когда я был спортсменом, можно было просто отработать соревнования, получить от тренера нагоняй и уйти валяться в кровати, а сейчас, — еще один вздох, — даже если отдыхает тело, мозг не выключается. Он на ходу кладет голову Олегу на плечо на несколько секунд, прижимаясь щекой к грубой шерсти, но быстро возвращается в прежнее приподнятое настроение. До вчерашнего дня они не виделись почти неделю, потому что все пять дней Сережа пропадал на Чемпионате, не возвращаясь в середине дня между отборочными и финальными заплывами домой или на работу и обедая в ближайшем кафе. В голосовых и коротких видео, которые он то и дело записывает Волкову, мелькают трибуны и ярко-голубая вода, спортсмены с большими рюкзаками, очки и светлые волосы его коллеги, пьедестал и сам Разумовский с тарелкой острой пасты. Олег и не думал, что тренеры могут настолько уставать, но почти на всех кружочках мужчина выглядит так замучено, будто он сам плыл дистанции всех своих подопечных. Волков даже помнит, что по прогнозам Сережи на следующую ступень спортивных турниров, «на Европу», как он говорит, отобрались двое его пловцов, хотя в итоге все будет зависеть от решения Федерации. Сережа доволен: рассказывает о разных людях — судьях, спортсменах, тренерах, в именах которых Волков начинает почти сразу путаться, — о дурацких нормативах, о выставке, до которой никак не дойдет из-за работы («Только подумай, Олег, Боттичелли!»), о никому не нужной бумажной работе и о том, как хорошо, что на эти соревнования он не попал в судейскую коллегию; когда Разумовскому хорошо, он болтает, абсолютно не замолкая. Олег об него греется. Сергей похож на солнце в промозглом Питере — яркое, сразу после дождя, с радугой — и Волков задерживает дыхание, смотря на него, потому что боится, что рыжее чудо ему только привиделось и скоро исчезнет. — Поцелуй меня, — просит Разумовский, Олег выполняет с удовольствием: подныривает под протянутые руки, обнимает мужчину, ведет губами по скуле, а потом, неожиданно для самого себя, приподнимает Сережу, кружа на месте. Трость вновь остается лежать на асфальтовой дорожке. — У тебя нога! Поставь меня на место! В это весь Разумовский: он умудряется командовать и что-то требовать, даже когда его носят на руках. Восхитительный мужчина. — У меня две ноги, — смеется Волков. — Что? — У меня есть две ноги, как у подавляющего большинства людей. А что одна из них травмирована — это не считается. И вообще, ты не прям тяжелый! Сережа успокаивается только после этого, обхватывает Олега за шею и позволяет донести себя до ближайшей лавочки, и Волков, подхватив трость, садится рядом. Разумовский мгновенно вытягивает ноги и приваливается к чужому плечу. — А своих военных ты так же носил? — С подозрением спрашивает он. — Не-е-е-ет, — выдыхает Волков в ответ, все-таки чувствуя, как начинает мягко ныть бедро, словно после обязательных восстановительных упражнений. Пожалуй, хватит на сегодня силовой нагрузки. — Военные таскают друг друга исключительно за ногу, как Кристофер Робин Винни-Пуха, бумкая о ступеньки головой. Можно еще положить на землю и катить, как мячик, время от времени пиная. Ответ всех устраивает. Разумовский ластится, как кошак: трется щекой об рукав Олеговой куртки, смотрит снизу вверх бездонными голубыми глазищами, ловит его пальцы, кладет голову на плечо — Волков начинает дышать медленно и неглубоко, чтобы не испортить эти секунды. Порыв ветра поднимает волосы Сережи — прядки щекочут чужой подбородок, и Олег счастливо улыбается, щурясь от внезапно выглянувшего солнца.

***

Сережа водит его безо всякой схемы: парк, случайный торговый центр, где они покупают кофе, безлюдная арка между домами. Волкову нравится, и он радуется, что ходьба — это все-таки не силовые нагрузки, и бедро больше не ноет. Да даже если бы и болело, он бы, наверное, не обращал внимания. Настораживает только, что Разумовский странно на него косится. Мужчина прикусывает губу, резко отводит взгляд, мнет пальто; остается только догадываться, что у него на уме. Впрочем, Олег уже видел подобное: когда люди так дергают глазами по диагонали, они стараются принять решение. Он ведь не успел задолбать Сергея настолько, что тот теперь пытается понять, как сбежать со свидания?.. Что творится в твоей голове, Сергей Разумовский? Сережа цепляет его мизинец своим, гладит чужую ладонь большим пальцем и наконец, улыбаясь, спрашивает: — Помнишь, ты обещал мне сырники? Олег останавливается посреди тротуара — Разумовский по инерции проходит еще несколько шагов, и переплетенные мизинцы едва не расцепляются: приходится держаться изо всех сил, чтобы не разорвать связь рук. Честно сказать, он забыл. Забыл вообще про все, кроме Разумовского. Это будет смягчающим обстоятельством при вынесении приговора?.. — Сырники надо готовить с вечера, — осторожно пробует он, смотря на улыбающегося Сережу. — Значит, будет чем заняться сегодня. Неожиданно. Привыкнет ли он когда-нибудь к прямолинейности этого мужчины и к скорости его мышления?.. Подобный разговор, безусловно, радует: они оба взрослые люди и понимают, к чему все идет, так зачем тянуть? Не хватает, пожалуй, только контрольной, банальной и шаблонной фразы: к тебе или ко мне? Олег сокращает дистанцию между ними, переплетает пальцы и засовывает ладони в карман куртки, радуясь, что Сережа довольно улыбается. К себе он точно не пригласит, потому что в служебной квартире только позориться: там невозможно ни нормально готовить, ни по-человечески разговаривать, а про все остальное и говорить нечего. А еще он, кажется, не заправил кровать. И полотенце на стуле сохнет… Разумовский не испытывает ни капли сомнений, ни секунды колебаний и, крепко держа за руку, тянет Олега за собой. Он уверенно ходит по огромному супермаркету, совершенно непонятному и запутанному для Волкова, — видно, что бывает здесь часто — но растерянно замирает перед витринами. — Нам нужен кефир. Ты какой любишь? — А зачем? — Сережа послушно приводит их в отдел молочной продукции и с искреннем интересом наблюдает, как мужчина медленно ходит вдоль полок. — Зачем любить кефир?.. — Зачем нужен кефир для сырников? Олег на несколько секунд замирает — картонная упаковка в руках, корзинка с продуктами на одном локте, ладонь Разумовского на другом — и растерянно приоткрывает рот: — Ты не знаешь? Смотри, варим кефир, — пока Волков говорит, Сережа изумленно смотрит на него и, заслушавшись, едва не врезается плечом в проходящую мимо женщину с продуктовой тележкой, — потом получаем из него творог… Да, можно купить, но из кефира вкуснее; засыпаем туда сахар и прочую пургу, добавляем изюм и наконец жарим сырники. Кстати про изюм — ты его ешь? Или лучше заменить ягодами? Он был уверен, что Разумовского невозможно поставить в тупик, но после такого на первый взгляд простого вопроса подвисает и смотрит в пустоту, абсолютно не замечая людей вокруг. Пока Сережа задумчиво и как-то потерянно молчит, они вдвоем успевают обойти еще половину магазина. — Я не знаю, — наконец говорит он, медленно перебирая пальцами грубую ткань рукава чужой куртки, — представляешь, я даже не задумывался! То есть… нет, ну понятно, — начинает рассуждать сам с собой, словно почти не замечая Олега, — что в детдоме и потом в дюсшке и на сборах мы питались по принципу «жри-чо-дали», но потом… Потом… Как-то же я выяснил, что я люблю итальянскую кухню и ненавижу азиатские, верно?.. Это было уже в довольно взрослом возрасте, но даже тогда почему я про изюм не подумал? Олег сжимает его ладонь в своей. Он и подумать не мог, что настолько простой вопрос поставит взрослого человека в тупик. Волков и сам попробовал многое в Академии и на работе, да что там говорить — в годы службы были случаи, когда в короткие дни отдыха товарищи по отряду просто притаскивали ему абсолютно неожиданные рецепты с невероятными сочетаниями продуктов и тыкали в экран телефона с требованием приготовить (этим занимались все, кроме Вадика, — Вадик молча жрал апельсины, на которые у него была аллергия, почти все время игнорируя кулинарные изыски, и чесался). — Так что, берем изюм в сырники? — Спрашивает Олег вместо сеанса психоанализа. — Берем, — Сережа кивает. — Надо закрыть гештальт. …Они целуются в медленно ползущем вверх лифте, сбросив на пол пакеты с продуктами и трость, начав, едва закрылась дверь: под пальцами Олега расплетается сложный узел пальто, задирается свитер крупной вязки и падают шарф и тонкие замшевые перчатки. Волков все смотрит на его ресницы-лучики, на торчащие из-под шапки рыжие волосы, на влажные губы — и никак не может ничего сказать вслух, лишь прижимает его к стене, поставив колено между чужих ног. Хотя хочется спросить: как ты, такой яркий, светлый, огненный, необыкновенный, дожил до такого возраста в тусклом акварельном Санкт-Петербурге и не спалил этот городе нахрен? Сережа, ни капли не стесняясь, первый притягивает его к себе, обнимает крепко за шею, бесстыдно позволяет прохладным ладоням касаться своего живота, и Олег, не сдержавшись, прикусывает кожу на его шее, когда мужчина кладет ему ладонь на затылок. Кажется, Разумовский не стесняется и не боится абсолютно ничего, думает Олег, когда они, по-прежнему не отрываясь друг от друга, вваливаются в квартиру на одном из верхних этажей. Дальнейшее наполнено суетой: Сережа тянется закрывать дверь, пакеты, куртки и ключи оказываются на полу, шарф путается в ногах, обувь становится ненужной, Олег даже не успевает рассмотреть прихожую, потому что его сразу тянут дальше. — Кефир надо… в холодильник… — Бормочет Волков, но быстро выкидывает это из головы. Квартира Разумовского огромная, с необычной планировкой; большая прихожая, коридор в три изгиба, который, как кажется Олегу, никуда не ведет, полумрак, серые текстильные шелковые обои с еле заметным рисунком из полос и точек. Что будет, если он возьмет этого мужчину прямо здесь и сейчас, на полу в коридоре? Сейчас не существует никого и ничего, для них двоих есть только звук шагов, шорох такой ненужной одежды и дыхание; а для Олега — еще и сердцебиение, отдающееся в голове. Он шарит по стене ладонью, пытаясь найти выключатель верхнего света, но быстро сдается и одним движением прижимает Сережу к стене. Тот смотрит из-под кокетливо опущенных ресниц, улыбается хитро и стягивает с себя свитер — а потом, явно красуясь, запрокидывает голову, наблюдая, как восхищенно смотрит на него Волков. Под уже знакомым лазурным свитером — бледная кожа с двумя почти ровными рядами родинок около ремня и под ключицей, еле заметный, словно кошка коготками тронула, шрамик возле косой мышцы живота; и Олег робко водит кончиками пальцев от родинке к родинке, касаясь медленно и аккуратно. — Спальня там, — машет рукой в сторону Разумовский и усмехается в чужие губы. До комнаты оказывается едва ли десять шагов — впрочем, неудивительно, что он и не заметил двери — и оказавшийся на кровати парень вдруг подтягивает колени к груди и, обхватив их руками, замирает. Мгновенно, как по щелчку пальцев, потухают глаза, начинают еле заметно дрожать напряженные пальцы, опускаются плечи, перехватывает дыхание, и разгоряченный и заведенный секунду назад Сережа вдруг пытается закрыться. В полумраке комнаты будто становится еще темнее. — Что случилось? — Обеспокоенно спрашивает Олег. Он бережно приглаживает растрепавшиеся рыжие волосы, берет Сережино лицо в ладони, гладит большим пальцем щеку, а в груди страсть сменяется щемящей, чуть горьковатой нежностью. Тишина уютная, но все еще напряженная, словно непонятно, в какую из сторон должны качнуться и окончательно склониться весы: Разумовский медленно поднимает голову и смотрит долго-долго. Делает выбор. — Ладно, — наконец решается он. — Олег, смотри. Сережа встает, опираясь руками об кровать и комкая покрывало, расправляет плечи, потягиваясь, как большой кот, — а после быстро, неожиданно уверенно стягивает строгие брюки, перешагивает через них. Волков наконец все понимает. Он ведь никогда не видел Разумовского с неприкрытыми ногами, потому что даже на работе в духоте и влажности тот ходил в штанах или шортах ниже колен. Через оба колена стоящего перед ним мужчины тянутся два шрама. На левой ноге — довольно короткая вертикальная полоса на суставе, но на правой — широкий рубец в форме буквы Y, который начинается в самом низу коленной чашечки и заканчивается почти на середине бедра. Видны даже поперечные светлые шрамики, оставшиеся от швов или хирургических скоб, идеальная кожа расчерчена грубыми линиями, заметны яркие следы прошедшей когда-то операции — он стыдливо тянется прикрыть их ладонью. Сережа, кажется, вот-вот заплачет, а Олега захлестывает с головой нежность, похожая на горькую морскую воду. И вот этого он стеснялся, этого стыдился и боялся показать, хотя не раз видел спину Волкова, на которой живого места нет?.. — Я тебя всего люблю, — просто говорит ему Олег вместо длинных утешений или размышлений. И опускается на колени, прижимаясь щекой к шрамам и обхватывая руками чужие ноги, гладит еле ощутимо по бедру, пока Сережа не всхлипывает и не складывается пополам, обнимая Волкова за плечи. От него пахнет чем-то сладким и фруктовым, но не приторным — манго, грейпфрут, инжир? — и отпускать подрагивающего спиной Разумовского не хочется. Они перебираются на кровать и там лежат: Сережа кладет голову на локоть Олега, сворачивается в его руках, утыкается носом в ключицу и затихает, переставая всхлипывать, пока Волков гладит его по спине. — И тебе вот совсем-совсем не противно? — Почему мне должно быть противно? — Ну, шрамы… это же изъян. Недостаток. Увечье. Убожество. Сердце падает под ребра, заходится там бешеным стуком, не дает дышать несколько секунд; Олег приподнимается на локте и целует лежащего в его руках мужчину в висок, пока подбирает слова: — Кто тебе сказал такую глупость? Они же наоборот показывают, сколько ты всего смог пережить и не сдаться. Простые такие слова, прописная истина — все, что тебя не убивает, делает сильнее, пусть и оставляет следы, так о каких недостатках может идти речь? Сережа в ответ молчит, но охотно подставляет под поцелуи лицо, шею и плечи, поднимает руку, лохматя темные волосы Волкова, мнет рубашку на спине, пока Олег касается губами его ключицы. Вспыхнувшее внутри плавит кости и разум, выжигает все до нервных окончаний, заставляет касаться еще и еще — рыжее мешается с черным, родинки на бледной коже складываются в созвездия, которые мужчина вычерчивает пальцами. Белая рубашка отправляется куда-то к изголовью и остается там ненужной тряпкой. И все ощущается таким правильным, закономерным, понятным и естественным, когда на плечах и шее расцветают синячки-отметины, к созвездиям добавляется вишневым космос засосов, когда жаркие губы скользят по коже вниз, когда языком еле заметно ощущается соль на косточках бедер. Олег опускает ладонь еще ниже — Сережа запрокидывает голову, когда он задевает резинку белья — и замирает на пару секунд. На левом бедре — яркая татуировка переплетенных олимпийских колец. Он ее раньше и не заметил, не до того было, но сейчас ласково гладит, вычерчивая большим пальцем круги. Разумовскому нравится, и он дышит рвано, громко, прогибается в спине, сбивается на стон, мнет пальцами простынь, стоит лишь провести по ребрам. Глаза в глаза — Олег обхватывает ладонью, двигает резко, грубовато, тянется к ярким волосам, запускает в них вторую руку, чтобы быть еще ближе. Сережа и сам это делает: расстегивает чужой ремень, царапает кончиками пальцев темную дорожку волос в низу живота; и движения становятся четкими, синхронными. И когда Разумовский оставляет на его спине алые полосы, Олег прижимает его к себе так сильно, что, наверное, на плече останутся синяки, коротко целует в губы, ловит тот-самый-выдох, чувствует прогиб в спине, улыбается, когда Сережа сворачивается в его руках. Истома после секса — теплая, не нуждающаяся в словах, и они складываются сложной мозаикой, закидывают друг на друга руки-ноги, переплетаются пальцами. Сережа смотрит несколько секунд мутным взглядом, подбирая слова, но сдается и, потеревшись лбом о подбородок Олега, ложится к нему на плечо. …Волков не спит почти всю ночь, наблюдая за спящим в его руках мужчиной и изредка проваливаясь в сон, но это не тревога, а удивительно спокойная нега. Без казенных кроватей, без трещин в стене, без удушающего чувства дома-без-дома, и кажется, будто он наконец завершил долгий изматывающий марафон. Когда Разумовский встает и, завернувшись в покрывало, шлепает босыми ногами на кухню, Олег уже стоит у плиты. На сковороде — те самые обещанные сырники, на замещающей стол барной стойке у окна — две пустые упаковки кефира, на самом Олеге — спортивные штаны и (наконец-то!) яркая футболка из его шкафа. — Доброе утро. Будешь пробовать на сахар? — Просто спрашивает он. Сережа кивает. Хорошо. Светло. Нежно. И наконец хочется не выживать, а жить.