Олимпийский цикл

Когда он только заходит в спортклуб, мелькает мысль, что у тренерского штаба Прокопенко есть безусловно полезная, но иногда сбивающая с толку привычка каждые пару месяцев отправлять молодых тренеров работать под строгим контролем Федора Ивановича — и совсем не факт, что он найдет Дмитрия на том же месте, где он был в предыдущие встречи. Это расстраивает: если Дубин вместе с Прокопенко, поговорить им вряд ли удастся. Август терпеливо ждет, пока Отто достает карту-пропуск (собственной до сих пор нет, потому что турникеты на него не реагируют и электронные пропуска размагничиваются), но рывком толкает железную планку, стоит только индикатору загореться зеленым. Не успевший пройти следом Отто лишь вздыхает ему в спину и прикладывает пропуск еще раз, зная, что ближайшие полтора часа он может спать на диване приемной перед кабинетом шефа. Шраймбер давно смирился с хольтовскими причудами: на работу в шесть утра — так на работу в шесть утра, всё лучше, чем раньше, когда он мог вскочить и начать работать в любой момент дня и ночи, сейчас хоть режим наладил. Опасения рассеиваются, стоит толкнуть стеклянную дверь, ведущую в чашу бассейна, потому что сегодня обычно тихого Дубина слышно даже с противоположного бортика. — Ваня, какого черта, вот объясни мне, — громко проносится над водой, — нахрена было жрать всякую дрянь? И ладно нашли бы что-то одно, нет, у тебя там целая коллекция, хоть сейчас в пробирку собирай и отправляй на выставку! Чем надо было думать, чтобы учудить подобное?! Во всем остальном на бассейне спокойствие и стабильность: спортсмены плавают, начав разминку не более десяти минут назад, Разумовского в очередной раз нет, — внутренний голос подсказывает, что вполне можно сообщить о его неявках на тренировки в Федерацию и устроить Сергею если не веселую жизнь, то пару увлекательных вечеров, потраченных на объяснительные — и негромкий шум воды больше подходит для медитаций, чем для работы. Дмитрий стоит к нему спиной и, кипящий от злости и размахивающих стопкой бумаг, совершенно не замечает шагов за спиной, продолжая отчитывать спортсмена. Август подходит ближе, садится на все тот же, что и всегда, пластиковый зеленый стул и наблюдает: тренер быстро переходит с повышенного тона на спокойный голос, зло и четко чеканя слова, и привыкшие к крикам пловцы обычно пугаются. Дубину не нужен крик, чтобы донести свои мысли до собеседника, и его злость походит на холодную, хорошо отточенную сталь. — Ну не стоит оно ведь того, Вань, — он как-то устало вздыхает. — Да, было бы не второе, а третье место на Чемпионате страны, да, не отобрался бы на Европу, но зато мог бы спокойно работать и выступать дальше, а сейчас что? Ты хоть понимаешь, что с таким набором веществ в крови ты можешь отхватить дисквалификацию года на два? И поверь мне, РУСАДА с удовольствием даст тебе максимальный срок отстранения, просто чтобы лишний раз демонстративно показать чистоту атлетов! На нашу сборную и так все косо смотрят из-за сотрудничества с Хольт Интернешнл, тебе надо, чтобы у нас из-за них еще больше проблем было? Почти сразу до Дубина доходит, что он сказал, буквально прямым текстом обвиняя Хольтов в проблемах сборной, и он дергает головой, едва не оборачиваясь — но сдерживается. Спортсмену сказать нечего, и повисает тишина. Август наконец понимает, что речь идет не про наркотики, а про допинг. Дубин, наверное, имеет полное право столь сильно сердиться: с 2014 года сборные страны находятся под пристальным контролем Всемирного Антидопингого Агентства, поэтому любой случай нарушения карается достаточно строго, да и тренеру морально тяжело. — Ваня, отправляйся переодеваться и топай в воду сейчас. Придешь днем, будешь говорить с Федором Ивановичем и администрацией Федерации. Попытаемся что-то придумать. Оставшийся разговор Хольт особо не слушает, предпочитая рассматривать тренерскую спину в паре метров от себя: подтянутая спина и плечи под футболкой с коротким рукавом, длинные мышцы рук, мягко перекатывающиеся под кожей, сильные ноги… Если бы ему сейчас сказали, что он пялится, Август презрительно приподнял бы брови, но внутренне кивнул. На Дубина действительно приятно смотреть — похудевший и резко повзрослевший после окончания спортивной карьеры, он притягивает взгляд. За прошедшие три месяца они говорили на многие темы: искусство, спорт, природа, немного о семье (Хольт большей частью отмалчивается, предпочитая слушать), немного о политике, вкусы, привычки — и Август всё чаще улыбается, ловя взгляд серых глаз напротив. Дубин в такие моменты медленно краснеет, и уголки губ несмело ползут верх. — Видите ли, Дмитрий, если бы моя корпорация занималась допингом, этого никто не обнаружил бы, — уязвлено говорит ему Хольт, все-таки не сдерживаясь. — Но я за честный спорт, иначе все старания HOLT International не имеют смысла. Дмитрий сжимает пальцами виски и, едва сев на стул, сразу встает: — Простите, я плохой собеседник сегодня. Минуту, сейчас вернусь. Он уходит — почти сбегает — объяснять спортсменам задание и еще долго не возвращается, уперевшись руками о тумбочку и смотря в одну точку. Август тоже долго смотрит на него, запоминает, отпечатывает в памяти: тренер снимает очки, трет переносицу и перечитывает бумаги, которые так и не выпустил из рук. Сдержать любопытство удается с трудом. Хольт смотрит на два стакана кофе, балансирующие у него на коленях: одно неосторожное движение, и горячий напиток прольется, пачкая ткань брюк и обжигая ноги — с Дубиным сейчас точно так же, скажи одно неудачное слово, и хрупкое доверие рассыпется. — Спасибо, — кивает вернувшийся Дмитрий, бережно принимая стакан и лишь еле заметно дергая мизинцем от проскочившей искры. — Хотел поздравить вас с отбором ваших спортсменов на Чемпионат Европы, — говорит искренне. — Важный шаг. — Видимо, все-таки одного спортсмена, — он осторожно делает глоток, чуть наклоняет голову, смотря внимательными серыми глазами из-под очков. — Отобралась Лиза, еще Ваня, но он… ну, вы сами видели, а остальные либо по секундам не прошли, либо не смогли на пьедестал влезть. Надеюсь, что в среду, когда объявят списки сборной, сюрпризов не будет. Не понятно, правда, скольким тренерам они дадут квоты, скорее всего, меньше, чем в прошлый раз... – Почему? – Потому что Федерация будет изо всех сил экономить бюджет перед Чемпионатом Европы, который мы примем в марте. — В любом случае поздравляю, – улыбается Хольт после недолгого молчания. – Вы огромный молодец. Дубин старается улыбнуться в ответ — но у него дрожат губы, и у Августа в груди что-то екает.

***

Дима правда старается улыбнуться на чужие слова, — Хольт ведь, кажется, говорит от чистого сердца — но вдруг начинают дрожать губы и в уголках глаз собирается влага. Приходится отвернуться и глубоко вдохнуть, чтобы успокоиться. Он убеждает себя, что это все усталость: отсутствие нормального отпуска за два года, только что закончившиеся важные соревнования, начудивший Ваня, нервное напряжение — да, именно усталость, он вовсе не растечется сейчас влюбленной лужей от хольтовских поздравлений. Дубин старается не думать о своих чувствах, уже который месяц убеждая себя, что для них не время сейчас, есть задачи и ситуации гораздо первостепенней; а личное — не значит важное. Через пару лет будет уже два десятилетия, как он находится в спорте, отодвинув себя на второй, третий, задний план, потому что сначала на первом месте были результаты, а затем — работа со спортсменами. И вот сейчас его хваленые и известные на всю сборную хладнокровие и умение ставить обязанности выше чувств трещат по швам и осыпаются на бортике около ног. Сегодня Хольту, видимо, не сидится на месте и он ходит хвостом за тренером, крутя в пальцах картонный стаканчик (в этот раз вместе с кофе чувствуется вкус карамели): стоит рядом, не морщится от звуков свистка, едва ли не касается пальцами ладони Дубина; один раз, резко повернувшись, Дима чуть не утыкается ему подбородком в плечо и замирает, понимая, что даже отойти не получится, потому что сзади в бедро упирается металл тумбы. От Августа Фердинандовича пахнет горькой, чуть хвойной туалетной водой, и от этого ситуация, честно сказать, легче не становится, даже когда мужчина делает шаг назад, позволяя ему снова начать дышать. Интересно, как скоро он сравняется цветом со своей бордовой футболкой? Кажется, вот прямо сейчас. Дима украдкой трогает покрасневшую щеку и тихо вздыхает: тонкая светлая кожа его подводит. — Во сколько заканчиваете сегодня? — Спрашивает Хольт, вставая рядом с ним на бортик. Кажется, мужчину тоже завораживают блики на воде: он подходит ближе, чуть наклоняет голову, наблюдая за делающими повороты спортсменами. Дубин может лишь радоваться, что на той дорожке, над которой стоит миллиардер, никто не плавает (спасибо привычке оставлять «ноль» свободным на всякий случай), и его дорогой длинный пиджак никто не забрызгает. А ведь может за один раз и всего полностью облить — Дима тогда всю жизнь будет оплачивать испорченную одежду. — Осторожней! — Он широко шагает, выставляя руку и останавливая Хольта у самого края. — Здесь скользко. На нулевой дорожке действительно есть скользкий участок, замеченный еще Разумовским: тут успели неудачно встать и едва не полететь в воду и спортсмены, и кто-то из тренеров, поэтому Дима мягко, но настойчиво отодвигает Хольта. Тот поначалу по инерции продолжает движение вперед, но, уперевшись грудью в твердую руку, замирает. Дубину кажется, что мир вокруг замирает и звуки перестают существовать; кажется, что предплечьем он может чувствовать биение чужого сердца сквозь слои одежды; кажется, что Хольт сейчас что-то скажет — личное, такое, чтоб только между ними осталось; но он лишь шумно выдыхает и послушно делает шаг назад, уходя со скользкого участка. — Так до которого часу вы сегодня работаете? И спрашивает так, будто ничего не произошло. Будто не повисала между ними эта неловкая пауза. Дима игнорирует вопрос старательно, надеясь и боясь одновременно, что если не смотреть на Хольта пару минут, то тот исчезнет: подробно объясняет задание, наклонившись к воде, мельком смотрит на часы, отпускает мелких и тех, кому долго добираться со школы, легонько стукает доской по голове спортсменку, которая разговаривает в оно время с ним, и наконец разгибается, наблюдая за пловцами. У одного все еще не скоординированы до конца руки и ноги, второму надо работать над гребком, у третьего хорошо все, кроме поворотов и действительно отвратительных выходов… Работы как всегда много. — До восьми вечера, — наконец отвечает он, мысленно перелистывая страницу ежедневника. — Поздно, — морщится Хольт, выглядя так разочарованно, будто Дубин сказал что-то, разбившее ему сердце. О, нет-нет-нет, ему нельзя ставить в одно предложение слова «Хольт», «разбивать» и «сердце», потому что получается какой-то неправильный контекст, который Диме подозрительно нравится. Потому что если рядом «сердце», «разбивать», «Хольт», то между ними что-то было, и… Парень мотает головой, прогоняя ненужные мысли. …Уходя, Хольт протягивает ладонь для рукопожатия — пальцы у него по-прежнему ледяные, и Дима сжимает их дольше и крепче необходимого. И как он умудрился в это вляпаться? В тренерскую он почти влетает, на ходу открывая сейф и складывая туда распечатки с результатами допинг-тестов, здоровается с пьющим чай Женей и таким же делающим всё на ходу Разумовским, дает «пять» готовящимся к занятиям девушкам-тренерам, проверяет уведомления на телефоне и выходит обратно на бассейн. На пролежавшем всю тренировку на стуле сотовом непринятый от Федора Ивановича и короткое сообщение от него же: «На обеденном перерыве зайди ко мне в кабинет». Если в кабинет — серьезней некуда, потому что обычно даже серьезные головомойки Прокопенко устраивает при всех в тренерской. — Прокопенко вообще не в духе сегодня, — недовольно сообщает Сережа. — Поймал меня в коридоре и отчитывал минут двадцать! Чуть голову за Макарову не оторвал. Кстати, — кивает он на стакан в диминых руках, — электричка вновь приходит по расписанию? Дима может лишь смотреть укоризненно и вздыхать: Женя называет Хольта «беспозвоночное», Сережа — «электричка», а Игорь — «Электроник, мальчик из чемодана», постоянно придумывая что-то новое, и это кажется чем-то обидным. В спорте вообще любят придумывать прозвища, но обычно этим занимаются журналисты. — Тебе еще повезло, что Федор Иванович не знает о твоих неявках на утренние по понедельникам, — парень чуть наклоняет голову к плечу. — Узнает — точно уши оторвет; помнишь, как нам доставалось, когда мы еще спортсменами были? Разумовский лишь улыбается ему в ответ — просто и без привычной хитринки, неожиданно спокойно, будто нашел для себя точку равновесия, чуть прикусывает губу и выглядит настолько отдохнувшим и счастливым, что на пару секунд становится завидно: — Ты же меня прикроешь? — Он легко вскакивает на бортик, и Дима даже останавливается: обычно не совершающих лишних движений Сергей сейчас едва ли не пританцовывает на месте, покачивая свистком и секундомером. — Можешь честно говорить, что у меня любовное весеннее обострение. — Весеннее в ноябре? — Н-ну… — Сережа хитро сверкает глазами. — Да?.. Скажешь, что весна — это состояние души, а не погоды. Дубин вздыхает и кивает: конечно, прикроет, куда денется; был спортсменом — прикрывал косяки Игоря, стал тренером — прикрывает косяки Разумовского. Карма, видимо, у него такая. И как у Сережи всё так легко получается?..

***

К Прокопенко в кабинет, расположенный на втором этаже в самом конце коридора, они все привыкли входить без стука, поэтому Дима лишь нажимает на ручку и замирает в дверях. — Проходи, проходи, — машет ему Федор Иванович, не отрываясь от бумаг. — Две минуты, Дима… Кто только придумал все эти бумажки, вот скажи мне? Однозначно кто-то, кто терпеть не может тренеров и явно мечтает лишить их последних минут свободного времени; отчеты, справки, допуски к соревнованиям, согласия на обработку персональных данных, медицинские карты собираются на столах и в итоге стекаются к главному тренеру сборной. Часть из них он только просматривает и передает в Федерацию, часть — читает гораздо внимательней, чтобы утвердить или отвергнуть кандидатуру спортсмена или тренера, и сейчас, в период формирования национальной команды, это особенно утомительно. Дима ждет, что ему крепко влетит, потому что не каждый день на всероссийских соревнованиях у спортсмена находят запрещенные вещества, но Прокопенко лишь спрашивает: — Ты пообедал? Дима мотает головой, стараясь игнорировать укоризненный взгляд: — Чай пил, — главное, не уточнять, что пил на ходу и чай был давно остывший. — Поесть пока не успел. Допинг в спорте сравним с наркотиками: о них не говорят больше, чем необходимо для объяснения, что это вредно и запрещено, спортсменов пугают последствиями, — дисквалификация, позор, отказ почек, печени, мозга — РУСАДА регулярно проводит семинары, рассказывающие о вреде веществ, спортсменов приучают с самого начала серьезной карьеры проверять всё вплоть до крема для рук и не пить воду из чужих бутылок на соревнованиях; но информация о них все равно передается шепотом, украдкой обсуждается, узнается от более старших товарищей. В умышленный прием допинга Дубин верить не хочет: в сборной нет идиотов, в конце-то концов, не знающих, что препараты могут выводиться из организма месяцами. Все спортсмены принимают витамины, все восстанавливаются в межсезонье в том числе с помощью лекарственных препаратов — об этом известно всем, разница лишь в том, пьешь ты таблетки из разрешенного списка или нет. Парень рассматривает узоры деревянного стола, гоняя в голове одну и туже мысль: вряд ли удастся доказать невиновность спортсмена, потому что, как бы это печально для него ни звучало, Ваня не представляет для команды большой ценности, есть спортсмены и сильнее, а значит, дело постараются свернуть как можно быстрее, чтобы позволить команде выступить на Чемпионате Европы в полном составе. Будь он лидером сборной – то было бы иначе: судебные процессы затягивались бы юристами максимально, чтобы позволить спортсмену тренироваться как можно дольше, а отбывать срок дисквалификации – как можно меньше. — Что нашли у твоего мальчишки? — Прокопенко откладывает в сторону последнюю папку, прикрепив на обложку цветной стикер. — Герань. Причем проба до заплыва чистая, а после — нет. Да, звучит абсурдно, но так и есть: метилгексанамин, «экстракт герани», регулярно всплывает в антидопинговых сводках, появляясь в выпечке, БАДах, загрязненном спортивном питании даже в тех добавках, которые разрешены в сборной, и его поиск превращается в лотерею, потому что в составе он может быть и не указан. – И как так вышло? – Главный тренер хмурится. – Этот дурачок съел перед допинг-пробой протеиновый батончик. Скорее всего, оттуда в организм и попало. И не докажешь ведь ничего: обертки с составом не сохранилось, нет никаких свидетельств о непридумышленном принятии препарата, а значит, Ваня получит минимум четыре месяца дисквалификации с момента взятия пробы. И плакала его возможность выступать на Чемпионате Европы, конечно же. Они говорят еще полчаса: Дима тревожно ерзает на стуле, Прокопенко успокаивает. Говорит: не переживай так, бывает подобное, они молодые еще, глупые, вот и жрут все подряд, не читая этикеток и составы. — Неприятно, согласен, — мужчина чуть качает головой, — но не вини себя. Знаю, о чем будешь думать, что не уследил и не объяснил, но так бывает. Наша ошибка тоже есть, но надо просто сделать выводы и идти дальше. Федору Ивановичу виднее, конечно же, на его стороне многолетний опыт — но Дубин никак не может успокоиться. Он все еще не воспринимает спортсменов как обезличенные фигуры: каждый из них — личность, у каждого свои проблемы, маленькие драмы, которые он по-прежнему не может не принимать близко к сердцу. Спустя двое суток прилетает письмо на электронную почту под эгидой Федерации: официальный е-мейл, приложение скана документа, сплошь печати и подписи, необычайно быстрое решение: аннулирование результатов Чемпионата России, отстранение от тренировок на базе спортивных объектов национальной команды, дисквалификация на шесть месяцев. Решение ожидаемое, удивляет разве что срок (полгода — минимально за такое нарушение правил, он думал, будет больше), но от этого не менее неприятное, поэтому Дима, придя домой, падает на кровать, не раздеваясь и долго смотрит в серый потолок. Разговаривать не хочется, и он впервые за несколько лет не отвечает ни на какие рабочие сообщения. В среду вечером на сайте ВФП публикуют списки сборной и начинается отсчет подготовки к европейскому турниру: семьдесят две фамилии спортсменов, не считая запасных, максимально возможное число пловцов, которых могут допустить к соревнованиям от одной страны, почти втрое меньше тренеров, а еще медики, массажисты, спортивные функционеры… Перечень занимает почти шесть листов, и парень тратит четверть часа, чтобы дважды полностью его перечитать. К концу десятой страницы приходит своевременная мысль — попробовать простой поиск по странице, но даже он не помогает. О-жи-да-е-мо. Из его спортсменов отобралась в основной состав только Лиза, а вот Дмитрия Дубина в списках тренеров нет. Так ведь бывает: ни у него как тренера, ни у его спортсменки нет международного рейтинга и опыта выступления на интернациональных соревнованиях, поэтому «он сидит дома», как обычно говорит Федор Иванович. Сколько еще таких среди тренеров? Не меньше пяти человек. И это только те, о ком он знает точно. Весь четверг он работает на автомате, механически проводя тренировки и невпопад отвечая на вопросы коллег. В пятницу Дмитрий Дубин в перерыве сбегает от всех на трибуны бассейна и смотрит сверху вниз на воду, которая кажется серой.