Олимпийский цикл

— Не боитесь? — Он не знает, что еще спросить, поэтому задает такой глупый вопрос. Дубин стоит на трибуне спиной к бассейну, опираясь локтями на перила: голова запрокинута, глаза прикрыты, на шаги не реагирует, и лишь при звуках голоса он нехотя поворачивается к вошедшему: — А вас надо бояться? «Конкретно вам — нет», — едва не ляпает Август, но вовремя прикусывает язык и вместо этого произносит: — Многие боятся высоты. Мико, например. И снова он это делает — случайно или специально, Дима не знает — проговаривается. Показывает новую грань себя. О сестре говорит вскользь, бросает лишь слово, но голос теплеет на несколько секунд, и Дубин улыбается: высоты он не боится, и сюда приходит, чтобы побыть в тишине, когда в голове становится слишком много мыслей. Раньше никто не находил, а вот Хольту пришло в голову поднять глаза и найти его взглядом на трибунах. — Мне нравится высота. Всю эту неделю разговоры с ним больше походят на мудреный танец — не страшно, но интересно до ужаса, дальнейшие шаги не предугадать, и остается только надеяться, что все закончится хорошо. И Хольт с ним… флиртует? Эта мысль заставляет мысленно подобраться, словно он ожидает подвоха, и все-таки встать ровно. Мужчина подходит, — шаги еле слышны даже на бетонном полу, край пиджака задевает крайнее в первом ряду сиденье — кладет ладонь на железные перила в паре сантиметрах от чужой руки; и короткий разряд тока кусает димин локоть, а идеально оглаженные брюки касаются его колена через ткань штанов. — Рад, что вас, — Август наклоняется ближе, — не тревожат подобные мелочи. Действительно тревожит Диму только дисквалификация его спортсмена, приближающийся Чемпионат Европы, на который он не поедет, и завал по работе — ах да, а еще Хольт, которого он сможет поцеловать, если немного поднимет голову. Но это так, к слову, потому что если он так сделает, то сразу после поцелуя перегнется через перила и утопится, нырнув головой вниз. Поэтому молча пялится на аккуратно завязанный галстук, не поднимая глаз. — Я бы хотел предложить вам поехать на Чемпионат Европы, — говорит Хольт после недолгого молчания. — В составе сборной, конечно же. Дубин резко вскидывает голову, задевая носом подбородок мужчины, мгновенно заливается краской, и Август все-таки отходит на несколько шагов. Он… шутит? Если он шутит, то в понедельник Дима выльет кофе ему на голову и сверху нахлобучит картонный стакан. — Состав сборной утвержден, и меня там нет. Бюджет у Федерации не резиновый, хоть финансирование идет со стороны и государства, и частных спонсоров, поэтому он не удивляется, узнав, что в Казань как тренер он не едет. Позавчера было больно и обидно, но сегодня Дима не чувствует возмущения или несправедливости: вполне закономерный итог, учитывая его возраст, стаж и количество отобравшихся спортсменов. О да, рациональность — сильная сторона Дмитрия Дубина, даже если перед ним стоит Август ван дер Хольт и предлагает самый дорогой и невероятный подарок за всю его тренерскую жизнь. — Я и предлагаю обеспечить вам место. Нет, не за счет кого-то, — Хольт отходит еще на шаг и примиряюще поднимает руки, — дополнительно. Вы гораздо больше достойны поехать как тренер сборной, чем многие другие, и… — Стоп, — Дубин хмурит брови и вытягивает руку, упираясь Хольту ладонью в грудь. Об этом жесте он подумает позже, а сейчас ему необходимы время и пространство: на несколько секунд становится невозможно дышать. — Не вздумайте предлагать мне место в сборной! — Но почему? — Потому что нечестно, — Дима пожимает плечами, словно объясняя понятные даже маленькому ребенку вещи, пока какая-то часть мозга вопит и требует убрать ладонь. — Спасибо вам большое, но действительно не стоит. Не нам решать, кто достоин ехать на соревнования, а кто нет. Август выглядит растерянным, замирает, приоткрыв рот, но быстро приходит в себя и скрещивает руки на груди, заставляя парня отдернуть пальцы. — Зря отказываетесь. Или боитесь, что все начнут осуждать вас за связь с HOLT International? Вы же не делаете ничего противозаконно или стыдного, вы просто… сотрудничаете со спонсором. Часть диминых мыслей, попавшая под влияние Игоря, произносит «Да ему бы рекламу снимать» голосом Грома. — Не в этом дело. Просто будет несправедливо по отношению к другим спортсменам и тренерам, понимаете? Я не один ведь не еду, хотя мои подопечные состоят в сборной. Хольту, кажется, нечего сказать. По крайней мере, он молча хмурится. — Не обижайтесь, — Дима, сам себе не веря, берет его за руку. — И не воспринимайте на свой счет. Совсем не в вас дело, просто это правда несправедливо. Август не отнимает руки, опуская взгляд на их пальцы. В прошлый — первый — раз Дима держал его за руку, когда судя по всему назадавал неудобных вопросов, а вот сейчас даже и не понять сразу, кто из них сболтнул лишнего. Ладонь не дрожит. Дима стискивает ее крепче и совершенно не представляет, что ему делать дальше: если бы он поддался желанию и поцеловал Хольта, и то было бы проще, можно было бы получить хлесткую пощечину по лицу, мысленно сказать «Ну да, а чего я ждал» и пойти собирать вещи и писать заявление на увольнение по собственному желанию, надеясь успеть до того, как его с треском выкинут. Но что ему делать сейчас? Сказать — что-то — что? Или молчать, разжать пальцы и уйти? Он уже готов это сделать, — прямо сейчас, пока ненадолго ставший цветным мир теряет звук и свет и в голове вертится мысль, что все-таки надо было его поцеловать и будь что будет — но Август чуть разворачивает руку и позволяет своим и чужим пальцам переплестись. Черт возьми, он был уверен, что помнит, как дышать. Кольцо Хольта — не металл, что-то черно-матовое, приятное на ощупь, чуть теплое несмотря на ледяные пальцы, и Дубин никак не может поднять взгляд. Смотреть в глаза сейчас равносильно самоубийству. У него нет других украшений, ни часов, ни браслета, ни серебра или золота на пальцах, лишь потертое кольцо с царапиной поперек — и вот на него Дима смотрит, как будто сейчас нет ничего важнее. Если Хольт не отпустит его руку, Дима совершенно позорно не устоит и свалится ему под ноги. — Дмитрий, — глухо начинает мужчина, и вокруг запястья вспыхивают синие искры. Август открывает рот, готовясь сказать, что-то еще, но опускает глаза: часы на диминой руке реагируют на ток и загораются квадратным циферблатом, отвлекая их обоих и разрушая единение. — У вас тренировка скоро, не опоздайте. Но все-таки подумайте над моим предложением. Пальцы нехотя отпускают друг друга, совершенный рисунок распадается, опадает, оседает пылью на легких, горчит на языке, холодит кожу ладоней — разочарованный выдох обжигает губы, когда Хольт уходит. Вот только он почти сбегает — Дубин слышит быстрые, дробные шаги по лестнице и не знает, смеяться ему или плакать. Это ведь должен быть сон, дурной такой, в котором меньше, чем за десять дней, его спортсмена лишают права выступать на соревнованиях и тренироваться, он сам успевает пережить мини-выгорание, а знакомый миллиардер просто так предлагает перевернуть с ног на голову порядок отбора в сборную — но это реальность. Дима носит маленький секрет между ребер, рядом с сердцем, баюкает его тихонько, как что-то очень хрупкое, наслаждается им всю субботу и воскресенье, слышит от кого-то из коллег «Да ты прям светишься» и улыбается, разговаривая с сестрой. — Как твои дела? С Верой они созваниваются не так часто, как хотелось бы — у него постоянная работа, у нее магистратура по специальности «ветеринарная медицина и биотехнология» — поэтому неторопливый диалог растягивается почти на час. Дима знает, что сестра наверняка занята каким-то делом, например, убирается в квартире или гладит одежду, как и он. — Пока держусь, — честно говорит парень. — А на личном? — А вот только с личным — привет, — со смехом отвечает ей Дубин строчками из известной песни, но быстро становится серьезным. — Вера, я сам не знаю пока, что у меня на личном. Там… — он вздыхает. — Там все сложно. — Твое «все сложно» из спортивной тусовки? — Да, — уверенно произносит Дима. Вера — часто бесцеремонная, но такая родная — обещает пока ничего не говорить маме и (удача!) даже не гадать, кто именно стал симпатией брата. В воскресенье после тренировки он долго гуляет по набережной, гладит пальцами кованное железо ограждений, наслаждаясь свежим ветром и пока не заледеневшей рекой — рюкзак на одно плечо, небрежно наброшенный шарф под курткой, ощущение свободы и наконец-то тишина в голове, такая долгожданная после двух суток непрерывных мыслей. И пусть всю ночь он провел без сна, бестолково крутясь на кровати, бесконечно переворачивая подушку холодной стороной наверх и наматывая на себя одеяло, пусть, так и не задремав, встал в четыре утра и еще долго сидя на кухне с кружкой чая в руках — сейчас ему хорошо. Хорошо — это взгляды на двоих, «рад, что вас не тревожат подобные мелочи» и иррациональная с трудом объяснимая радость. Дима провел в размышлениях всю субботу, бесконечно листая на экране телефона один и тот же документ со списками национальной команды в нем и понимая, что никому не может рассказать о предложении Хольта (хоть оно и не противозаконное или аморальное), потому что он слишком долго доказывал, что имеет право не быть чьей-то тенью в сборной. Но само предложение, конечно, очень приятно. Значит, в нем все-таки есть что-то, что может зацепить человека. Спустя неделю после Чемпионата страны, Сережа неожиданно не опаздывает. Дима на него не злится даже за то, что последний месяц он не появляется на утренних — как сказал однажды Игорь, Разумовского и в обычном состоянии-то бесполезно ругать, что уж требовать, когда он влюбленный по уши? Дубин за него чисто по-человечески рад, потому что знает, как тяжело бывает у спортсменов с личной жизнью. Чисто по-тренерски ему грустно видеть, как при виде Сережи Макарова обхватывает себя руками за плечи и сутулится. — Что-то я даже отвык работать по утрам, — смеется Разумовский. — Но вчера решил все-таки восстанавливать режим, а то совсем разленюсь, ты и так за меня почти месяц работал. Он плюхается на стул, закидывая ногу на ногу, поправляет ленту свистка и секундомера на шее, быстро проверяет время на телефоне — до начала тренировки четыре минуты, сонные спортсмены даже не делают вид, что рады быть в бассейне в понедельник в шесть утра — и чуть наклоняет голову, поворачиваясь к Диме: — Знаешь, мне кажется, я впервые за несколько лет реально отдохнул. Как будто другая жизнь, понимаешь? Дубин кивает: у него самого такое было, когда только-только закончил карьеру и, провалявшись почти неделю в кровати, вышел на улицу без цели и тяжелого рюкзака — тогда мир действительно заиграл новыми красками, словно он вернулся в нормальную жизнь. Сережа не сидит на месте ни секунды, вертится на стуле, вскакивает ровно в шесть часов, — «Сиди, я сам спортсменам дам задание!» — по привычке начинает крутить секундомер на пальце и даже не меняется в лице, когда видит в дверях Хольта. Черт возьми. Дима внутренне подбирается, чувствует, как напрягаются плечи и леденеют кончики пальцев: помнит ведь, что при прошлой встрече на собрании Хольт с Разумовским умудрились поругаться аж до искр — а когда Сережа в хорошем настроении, стоит ждать худшего, потому что когда ему плохо, сил обычно хватает только для того, чтобы коротко огрызаться. — Ну надо же, — усмехается парень, видя в руках Августа Фердинандовича два крафтовых стакана. — Будет шоу? — Вот давай без «надо же», — Дима толкает его локтем, — иди лучше детям отрезки дай, пусть поработают туда проныривание, обратно ускорение. Иди-иди. Сережа делает разочарованное лицо, показывает руками разбитое сердце, но все же нехотя встает со стула. Может, надеется Дубин, всё обойдется и очередного витка ругани не будет, главное — держать этих двоих как можно дальше друг от друга. Хольт тоже недоволен, кривится, сжимает губы в тонкую нить при виде Разумовского, но все же старается держать себя в руках, поэтому протягивает Диме стакан в плотном картонном кольце и улыбается, вот только улыбка снова отработанная, шаблонная, блистательно-миллиардерская: — Доброе утро, — он косится на подходящего Сережу. — Дмитрий, так вы подумали насчет… — Август Фердинандович, а почему ваши хваленые бортики в итоге такие неудобные?! Сережа влезает в разговор слету, едва ли не оттесняет парня плечом, задает вопросы, просто чтобы позлить, готов к спору ради спора — ну, потому что может. Чуть расслабившийся было Хольт вновь начинает скалиться, — холод, сталь, бритва в улыбке, плохо контролируемая ярость в глазах — разворачивается к Разумовскому, который нагло стоит перед ним, скрестив руки на груди и вздернув подбородок. И зачем они только друг перед другом выпендриваются? Было бы здесь перед кем хвосты распускать. — И могли бы и мне кофе принести, раз уж начали такую практику. Дима коротко вздыхает (интересно, что ему делать, если эти двое подерутся?) и протягивает Сереже свой кофе. Разумовский благодарно кивает. Терять ему нечего: уволить его Август Фердинандович не может, потому что Сережа, если разобраться, работает не на него, а на государственную СШОР и сборные команды, максимум — выгонит из здания спортклуба, но это будет скандал на весь российский спортивный мир, чего Хольт себе позволить не может; поэтому ему остается лишь держать улыбку и кивать, явно мечтая парня придушить: — Пойдемте посмотрим, что вам там не нравится. Хольт почти впечатывает стакан Диме в грудь — Дубин едва успевает его поймать — и, скрестив руки на груди, идет за Разумовским. Дима следит за ними краем глаза, — ну взрослые же люди, ничего не натворят ведь в пяти метрах от него — дергает рукой у бедра, словно завершая гребок, отвлекается на пару минут: одному спортсмену нужно поправить руки, у второго можно улучшить вдох, третий все время пытается начать неправильно работать ногами, да и просто надо время от времени подгонять пловцов, чтобы не расслаблялись… Он даже начинает верить, что сегодня все обойдется. Сережа повыпендривается, спустит пар, Хольт пару раз ударит его током, они поругаются, забрызгав все ядом, и разойдутся, довольные собой — а сам Дубин облегченно выдохнет. И выпьет наконец медленно остывающий кофе, сейчас не лезущий в горло и отставленный в сторону. Разумовский стоит на бортике нулевой дорожке, опираясь коленом о тумбу, размахивает руками, объясняя и показывая то самое скользкое место, с которым никто так и не разобрался. Дима подозревает, что там просто другой материал, едва-едва отличающийся цветом от всего остального покрытия. Экономия — она везде экономия, даже в одном из крупнейших бассейнов страны. Хольт поднимается на бортик — шагает будто на высшую ступень пьедестала, подходит ближе, чуть наклоняется, касаясь кончиками пальцев покрытия на тумбочке, и недовольно косится на Сергея. Мол, что ты от меня хочешь и как смеешь занимать мое время? Дальнейшее Дима видит словно в замедленной съемке: Сережа резко поворачивается, задевая Хольта плечом, и тот, неудачно дернувшись, поскальзывается на злополучном бортике и валится в воду спиной вперед. Дима реагирует быстрее — может, не размышляет, как Разумовский, а не проще ли будет оставить мужчину на дне и сделать вид, что они тут ни при чем, а может, просто привык регулярно вытаскивать детей из воды. Он почти пробегает несколько метров, складывается пополам, падая коленями на бортик, опускает руки в воду по плечи — футболка на груди промокает мгновенно — и крепко сжимает мокрую ткань. Ему ли не знать, что действовать нужно как можно скорее: глубина бассейна — шесть метров, на Хольте — куча одежды, которая тянет вниз, и тут не помогут ни навыки пловца, ни в целом хорошая физическая подготовка. Шок, холодная вода, жидкость во рту, — хорошо, если не в легких — разъедающая глаза хлорка, килограммы мокрой ткани и не дай бог сведенная мышца — набор, который убьет любого. Он бы даже посмеялся, если бы не помнил, как после финала Олимпийских Игр в комплексном плавании многократного олимпийского чемпиона и рекордсмена мира из воды вытаскивали четыре человека. Неожиданно свело мышцу, не успел вдохнуть, схватил паничку и едва не утонул — а ведь один из лучших пловцов мира. Что уж говорить о Хольте, который явно не собирался устраивать себе заплыв. Андреналин — Разумовский бы сказал «желание не быть уволенным» — придает сил: нащупать под водой плечо, перехватить руку, рывком распрямиться, почувствовав, как лопатку пронзает резкая боль, дернуть Хольта вверх, — и охота же ему, сука, носить на себе столько одежды — почти уронить его на бортик, надавить под ребрами, с треском рвануть ворот водолазки, чтобы убрать лишнее давление от горла — и наконец выдохнуть. Директор выплевывает изо рта кружку хлорированной воды, кривится и начинает судорожно дышать. Правда, тут же чуть не заваливается обратно в бассейн, закашлявшись, но Дубин тянет его на себя за лацканы пиджака, почти укладывая на себя. В глазах — паника, позвоночник потрескивает, и Хольт трясущимися руками пытается отпихнуть от себя парня. Ладони цепляют плечи, упираются в грудь. Дима видел подобное, Дима знает, Дима, черт возьми, каждые полгода проходит эти идиотские обязательные курсы спасения на воде (а ведь гадал, начерта они нужны вообще — кто ж знал, что пригодится), благодаря чему действует на автомате: хватает Августа за руки, сжимает ледяные пальцы, чуть морщится от резкой боли, но на выдохе хладнокровно произносит: — Дышим, дышим, все хорошо, бывает, ничего страшного не случилось, — кто-то же должен быть спокойным, хотя бы внешне, и он гонит всю ту пургу, которую обычно говорит детям, — носом выдыхаем, на меня смотрим… — Хольт стискивает его пальцы так сильно, что Дубин едва не вскрикивает, но дышать начинает ровнее. — Отлично… Десять глубоких выдохов делаем… Сидят рядом, касаясь коленями, Дима чувствует под пальцами колотящийся пульс, ощущает электричество в воздухе — как хорошо, что его накрыло сейчас, а не в воде, мало ли, какое напряжение мог выдать позвоночник — но все равно не отпускает. Если отпустить сейчас — Август рухнет обратно или забудет дышать от шока, поэтому Дима все держит его ладони в своих. Хольт складывается пополам, на несколько секунд утыкаясь лбом в чужое плечо, но почти сразу же резко встает, пошатывается, хватаясь за стену, и распрямляется, зло сверкая глазами. Он стоит в луже, кашляет, держась рукой за грудь, а одежда прилипла к телу, мокрые волосы разметались по лбу и вискам — отчасти жалок, отчасти смешон; но одного взгляда хватает, чтобы до сих пор стоящий в ступоре Сережа отшатнулся: — Я вас уволю! Оба из сборной вылетите! Собирайте вещи, идиоты! — Хольт разворачивается на каблуках, все так же нетвердо стоя на ногах, и, прихрамывая, идет к служебному входу, оставляя за собой след из мелких лужиц. Дима смотрит ему вслед секунд пять, а потом с шумным выдохом откидывается назад, бессильно ложась прямо на пол — футболка промокает еще и со спины, но ему уже все равно. Все произошедшее занимает едва ли полторы минуты, спортсмены, героически терпящие основное задание в пять восемьсоток, даже ничего и не замечают. — Ты как? — Осторожно спрашивает Сережа, подходя ближе. Дима, не вставая, поворачивает голову и понимает, что ругаться на него не сможет: во-первых, Разумовский действительно не виноват, во-вторых, после всплеска адреналина нет никаких сил, поэтому он касается груди, где что-то неприятно саднит, — свисток расплавился, превратившись в пластиковое пятно на футболке, секундомер нагрелся и, кажется, даже дымится. А потом молча поднимает руки, показывая ладони в ожогах.