Олимпийский цикл

Первая мысль — вода холодная. Ебучие стандартные двадцать восемь градусов, положенные по всем нормам, почему-то оказываются невероятно ледяными, словно в бассейн насыпали глыб льда. Вторая мысль, не менее неожиданная, — вода тяжелая. Она словно заставляет застыть в невесомости, в пустоте, безвоздушном вакууме; не дает коснуться ногами дна или всплыть наверх; вода перестает быть другом, как раньше, душит, давит, заставляет иррационально распахнуть глаза и открыть рот в попытке вдохнуть. Воду он запомнил не такой и он не может понять, виновата ли в этом старая травма или незапланированное падение. Следующие мысли больше похожи на вспышки-блики на воде: холодно — больно — страшно; попытка поднять руку и дотянуться до бортика — уход в еще большую глубину; тяжелый костюм — дезориентация — чьи-то руки. Дмитрий. И пока картинка перед его глазами превращается из размытого набора цветных пятен во что-то осмысленное и он пытается вдохнуть, Дмитрий сидит рядом, касаясь коленом его ноги, и сжимает ладони в своих пальцах так, будто отпустить их сейчас равносильно смерти. Август кашляет, выплевывает горькую, режущую нос и горло воду — страх и растерянность превращаются в гнев и крик. На Разумовского, испортившего ему утро, костюм и общение с единственным адекватным человеком в этой команде; на воду, которую он запомнил совсем не такой; на самого себя за беспечность, растерянность, слабость. Ему требуется не больше пяти минут, чтобы по служебным коридорам подняться на этаж и дойти до кабинета Прокопенко. К счастью и удаче работников спорткомплекса, никто из них не попадается Хольту на глаза, и он с каким-то детским злорадным чувством оставляет на стенах мокрые отпечатки ладоней. Он и не думал, что с человека может стекать столько воды: с его костюма она до сих пор льется потоками, выжимать бесполезно, все равно не поможет. Чертова вода. Чертовы пловцы. Чертовы их тренеры — а ведь какая-то часть разума пыталась его уговорить не покупать этот хренов спорткомплекс, а продолжить сотрудничество с американцами: те хоть и были наглыми до безобразия, но все-таки относились к нему с уважением. Прямо сейчас у национальной команды России есть лишь одно преимущество перед сборной США — светловолосое и в очках. Август толкает дверь кабинета так сильно, что она ударяется о косяк и с грохотом отскакивает. Впрочем, он и кабинетом бы это помещение не назвал: крохотный прямоугольник, в который чудом помещаются стол, пара кресел, диван и шкафы вдоль стен; очередное напоминание о том, в каких условиях работают тренеры даже на федеральном уровне. Вдох. Сидящий за столом Прокопенко подскакивает, когда Хольт влетает к нему, взмахивает рукой, разбрызгивая воду, и начинает кричать: — Вы кого вообще на работу принимаете?! Смысл говорить о «топовых тренерах сборной», если эти ваши тренеры творят подобное? — Август дергает лацкан пиджака. — Да вы хоть понимаете, что я могу вас всех засудить?! Капли разлетаются, блестят на лаковом дереве, пачкают бумаги, оставляют мокрые пятна на тканевой обивке кресла; Хольт дергает его за спинку и садится — плюхается — за стол, собираясь не двигаться с места, пока не зальет водой все, что можно. Выдох. По рукам бегают искры, опоясывают запястья, перескакивают на стол и остаются там темными пятнами, в кабинете едва ощутимо пахнет паленым, Августу даже кажется, что он начинает видеть поднимающийся от его пиджака пар; приходиться все-таки заставить себя успокоиться и глубоко дышать, пока окончательно не высадил себе спину. — У тебя есть во что переодеться? — Вдруг спрашивает Прокопенко, и Хольт на секунду теряется, ожидая чего-то другого: — Что?.. — У тебя есть другой костюм? — Терпеливо повторяет мужчина. — Ты не можешь сидеть сейчас в мокром, так и почки застудить недалеко. И уж прости, но невозможно серьезно разговаривать с человеком, с которого вода льется. Ну, если он не спортсмен и не вылез из бассейна в плавках и шапочке. В следующую секунду тренеру приходится резко поднять со стола руки, потому что Август взрывается искрами — да, он почти сразу приходит в себя и откидывается на спинку кресла, но Прокопенко смотрит укоризненно, потирая предплечья. У Хольта нет здесь не то что запасного костюма — сменной рубашки нет; кто вообще берет с собой лишний комплект одежды, работая в офисе? В кожаных ботинках издевательски хлюпает: он отпустил Отто до обеда, так что свежий комплект одежды ему могут привезти через час, не раньше. …Когда в приоткрытую дверь просовывается рука с прозрачным пакетом, сквозь который просвечивает бело-сине-красная форма сборной, Август чувствует себя полным идиотом. Прокопенко отправляет его в служебный душ — стоять под кипятком среди пластиковых перегородок, смотреть на поднимающийся пар и думать, что он делает со своей жизнью не так. Напротив на железном крючке висит полотенце, найденное в пакете под формой, и широкий махровый белый прямоугольник с синими буквами arena режет глаз: он хотел бы забыть типичные пловцовские сочетания цветов, но они упорно преследуют его всю жизнь. Вообще ему можно находиться в воде, если она чистая. В соленую нельзя, в речную нельзя, да вообще в любой естественный водоем не рекомендовано, чтобы не испортить позвоночник, в хлорку бассейна, естественно нельзя тоже; и Август лишь надеется, что несколько секунд не нанесут огромного вреда. Сегодня вечером, безусловно, у него будет визит врача и медицинского техника. Он даже записал Мико короткий кружок, в котором на пару секунд показал себя с влажной головой и в мокром пиджаке — «Угадай, что случилось?». Сестра сначала отправила три ошарашенных смайлика с выпученными глазами, а потом спросила, жив ли он вообще. Это максимум заботы от Мико, раньше она поинтересовалась бы, какого черта он не утопился до конца. Последние сообщения от сестры, которые он видел перед тем, как уйти в душ, — «А Я ГОВОРИЛА, ЧТО ТЕБЕ НЕ НУЖНО ПОКУПАТЬ ЭТОТ СРАНЫЙ БАССЕЙН» и «Вообще нельзя оставить тебя, блин, без присмотра!!!». Кажется, будто от хлорки из бассейна на коже остается пленка, и Август с удовольствием подставляет под льющуюся струю сначала руки и лицо, а потом и сам полностью под нее встает. Ему безумно хочется, чтобы вода смыла с него весь сегодняшний день — хотя какой день, еще нет и девяти утра — и произошедшее забылось. Стерлось, как четырнадцать прошедших лет стерли двенадцатилетнего мальчишку. Вода бежит по спине, барабанит по плечам — и вдруг становится ледяной, хоть пар от нее все еще поднимется. Он ведь ничего не сделал с Дмитрием?..

***

— Где вы так умудрились? — Суматошный, чуть заспанный медик, совсем не привыкший, что рано утром для него есть работа, распаковывает аптечку, запуская в нее обе руки и почти по пояс пропадая в пластиковом чемоданчике. — Что вообще надо делать в бассейне для такого? Руками за оголенный провод хвататься? Где вы нашли электронику?! — Вы не поверите, — качает Дима головой. — Я работаю со спортсменами уже пятнадцать гребаных лет, и я готов поверить во что угодно, кроме, может быть, наличия у людей мозгов. Вы ж в курсе, что, — из аптечки достаются бинты и мази, — вы должны вот прямо сейчас ехать в травму? Лечиться, брать больничный на пару дней, всё такое? — У меня еще восемь тренировок сегодня. — Сраные спортсмены, вашу ж мать… Дима лишь медленно, чуть заторможено моргает и поджимает губы, когда ноющая боль становится почти невыносимой, наблюдая, как без остановки ругающийся врач надевает перчатки, наносит на его ладони мазь, достает бинты и туго заматывает, стараясь держать чужую руку так, чтобы не сделать еще больнее. Задача оказывается почти невыполнимой, потому что ожог занимает все пальцы и несколько сантиметров запястья — ладони превращаются в аккуратные белые прямоугольники. — Жить будете, — мрачно резюмирует медик, — если включите голову и не будете совать пальцы туда, куда вы их, очевидно, засунули десять минут назад. — Спасибо! В ответ врач, собирая аптечку обратно в чемоданчик, лишь фыркает и отворачивается. Его буквально за шиворот притащил Сережа — выдернул из медкабинета, где тот дремал, пригнал на бассейн, едва ли не пинков надавал, чтоб быстрее шел; Дима двигался на автомате: встал, дал детям очередное задание, по-прежнему держа руки на весу, обессилено привалился плечом к стене. Мыслей не было никаких, боли — пока что тоже, лишь почему-то пульс ощущался противными толчками где-то рядом с большими пальцами. — Может, домой поедешь? — Осторожно спрашивает Разумовскй. — Вызови такси, чтобы за руль не садиться. Его слова доходят до Димы с опозданием и глухо, как сквозь плотную подушку, поэтому требуется почти полминуты, чтобы осознать их, осмыслить и помотать головой: — Я в норме, — Дубин знает, что выдержит и справится — ну, он ведь стойкий оловянный солдатик, он всегда справлялся, не может ведь не справиться. — Надеюсь, что и Хольт тоже. К тому же, — он осторожно трогает кончиками пальцев белый бинт и морщится, — нам сто процентов сегодня устроят головомойку, так что не вижу смысла ехать домой и потом возвращаться сюда. — Этот, что ли, устроит? — Презрительно кривится Сережа. — Федор Иванович. Помнишь, как нам всем влетало, когда косячили? — Я последний раз косячил, когда был спортсменом, — самодовольно говорит Разумовский, и Дима не может сдержать слабой улыбки. — Тогда мы полчаса слушали, какие мы косорукие дебилы, и ходили гуськом от столовой до бассейна на сборах. Помнишь? Сережа говорит что-то еще, но Дубин его толком не слушает. В голове — мерный шум, похожий на волны океана, от кончиков пальцев вверх тянется тягучая боль, оплетает, продирает аж до груди, отдается в сердце, и не поймешь, это от ожогов или от беспокойства за другого человека; адреналин схлынул, оставив после себя лишь опустошение. Он разворачивает к себе запястье, смотря на часы, которые медик просто сдвинул к локтю, хмурится, глядя на темный экран — вдруг понимает, что и они не пережили удара током. Вот так просто за одно утро Хольт оставил его без свистка, секундомера, часов, рабочей футболки и спокойных мыслей. Хорошо хоть телефон в другом месте лежал. Хорошо хоть, догоняет его наконец мысль, никто не умер. Наверное, нужно было сразу встать, догнать Хольта (живучий оказался, отмечает Сережа, если б я так упал — настолько бодро потом точно не ковылял бы), взять его за руку, развернуть его к себе и спокойно все объяснить, поговорить, успокоить… Извиниться, в конце-то концов. Вообще в произошедшем никто не виноват, кроме скользкого бортика, но как объяснить это едва не утонувшему мужчине, Дима не представляет. К восьми утра приходит Женя Столяров: сначала выглядывает из тренерской, долго вертит головой по сторонам и лишь потом как-то бочком, вдоль стеночки, крадется к ним, продолжая оглядываться. — Что у вас тут произошло? — Почему-то шепотом спрашивает он. — И почему Прокопенко буквально орет и требует вас к себе? А, и еще, куда и кто потащил наш дежурный костюм из тренерской?.. — Ты не поверишь, — со вздохом отвечает Дубин теми же словами, что и врачу, и жестом отсылает подошедшую девочку. — Лиза, не сегодня. Давай позже, если это не вопрос существования вселенной. В это утро его даже не мучают угрызения совести, обычно вызванные похожими ситуациями, когда он не может уделить спортсменам достаточно времени. Да какое к черту «достаточно», думает Дима, медленно вставая со стула, опираясь предплечьем на стенку трибуны, никогда в их профессии не бывает достаточно; а вот проблемы каждый раз действительно галактического масштаба, даже если такими не кажутся. Поэтому Дима всегда, даже в ущерб себе, слушает и говорит. Он замечает, что брови Жени стремительно взлетают вверх, когда он наконец обращает внимание на забинтованные руки, мокрую футболку с пластиковым пятном от того, что когда-то было свистком, и в целом нездоровую димину бледность. — Ты по лестнице сам-то подняться сможешь? Дубин отмахивается от вопроса забинтованной ладонью: и по лестнице поднимется, и отработает весь день нормально, куда денется; надо только как-нибудь пережить это утро. И кофе забрать, зря стоит, что ли… — Закинь наших спортсменов разминаться, мы скоро подойдем, — просит Сережа у все еще ошарашенного Евгения. — Не думаю, что мы у Прокопенко проторчим больше сорока минут. — Откуда такая уверенность? — Ну, нас или простят и отпустят, — улыбается Разумовский, — или быстро уволят без особых разбирательств. Под кабинетом Федора Ивановича они мнутся еще немного, как провинившиеся школьники перед учительской (Дима рад, что им обоим хватает силы духа не опуститься до разговоров уровня «Я стучу — ты говоришь»), и Дубин наконец толкает дверь. Едва не ахает, одновременно толкая Сережу локтем под ребра, чтобы тот не вздумал смеяться: напротив Прокопенко, скрестив руки на груди и поставив ступню на кресло, сидит встрепанный Хольт с влажными взъерошенными волосами. На нем вместо обычного костюма-тройки — тапки-кроксы на пару размеров больше, красные штаны, огромная футболка и олимпийка цветов триколора, рукава которой в полтора раза длиннее, чем нужно, и подол болтается где-то в районе колен. Дима быстро узнает в одежде давно лежащий на всякий случай в тренерской костюм, оставшийся после очередного чемпионата мира и большинством тренеров называемый «рухлядью для мытья полов». Его обычно надевают при резком похолодании или если сильно испачкают обычную рабочую одежду, на вороте и манжетах даже протерлась до дыр резинка, настолько он старый. Сережа, видимо, узнает тоже — и быстро отворачивается, прижимая ко рту кулак, чтобы подавить смешок. Хольт хмурится, поджимает губы, но старается успокоиться, глубоко вдыхая носом и выдыхая через рот. Получается плохо. — Что именно вы натворили, мы с Августом Фердинандовичем уже выяснили, — начинает Прокопенко, переводя взгляд с Разумовского на Дубина и обратно, — это возмутительно, конечно, но теперь хотелось бы услышать вашу версию. Ну и понять, кто все-таки виноват. Становится так тихо, что слышится только тиканье часов на стене, тяжелое дыхание Августа и неравномерные щелчки его позвоночника; Дима краем глаза видит, как Сережа зеркалит хольтовскую позу и опирается лопатками о стену, обхватывая себя за локти — закрывается, явно собираясь молчать, сколько сможет. Молчание неловкое, тяжелое, Дубин почти ощущает его кончиками забинтованных пальцев и комком в горле и, когда тишина становится совсем невыносимой, выходит вперед, пряча руки за спиной: — Федор Иванович, это все из-за меня, — он чуть наклоняет голову, смотря на Хольта, который впивается пальцами в рукава олимпийки. — Мы с Августом Фердинандовичем обсуждали… работу, и я случайно задел его плечом на бортике. — И уронил в воду? — Брови главного тренера взлетают на лоб. — Случайно. Да. И очень хочу извиниться. Прокопенко ведь все понимает, прекрасно зная, что в сборной Дима много раз спасал так Игоря, то и дело получая за него выговоры, и сейчас явно прикрывает Разумовского; и Дубин еще больше отводит от него глаза: они оба знают, зачем он это делает. Ложь во спасение — все еще ложь, за которую ему стыдно. Комок в горле замерзает и падает в желудок, когда Хольт одним движение встает с кресла — Дима остается на месте. Не страшно даже, что он сейчас сделает, потому что за сегодняшнее утро в голове смешалось слишком много эмоций, и парень просто молчит и смотрит на чужие руки. — Все-таки вы, Дмитрий? — Август касается его локтя. — Да. Простите. Хольт дергает уголком губ, — очередная с трудом читаемая эмоция — а потом хмурится, когда Дима отшатывается из-за болезненно острой искры, с треском соскочившей с его руки. Они ведь оба знают, что он врет, но Дубин до сих пор не до конца понимает, почему Август не взрывается, не начинает кричать прямо сейчас и не пытается убить Разумовского. Прокопенко почти сразу выставляет обоих тренеров из кабинета — больше держать их смысла нет, ведь Сережа упорно молчит и смотрит в окно, делая вид, что он здесь ни при чем, а Дима продолжает стоять на своем. Он ведь как тренер не раз сталкивался с подобным поведением: его пловцы, как и все дети и подростки, постоянно нарушают правила и делают всё, чтобы об этом не узнал наставник — а когда узнает, из последних сил стараются не сдать друзей. И в каждый такой раз Дубин не знает, как лучше поступить, потому что вроде надо ругать, но рука не поднимается из-за сплоченности команды. Видимо, Федор Иванович тоже не понимает, что с ними делать: спортсменов можно хотя бы отправить ходить гуськом или приседать раз двести в кругу, но что делать с уже взрослыми тренерами? Орать — уже как-то несерьезно, а если уволить… Кто вообще работать будет тогда? Пожалуй, сейчас их спасает только тот факт, что тренеров уровня сборной не так уж много. Сережа героически сдерживается до выхода из кабинета, но в коридоре, едва закрывается дверь, он складывается пополам и сползает по стене: — Ты видел?! Нет, ты видел?! Да ему в этом невероятном прикиде копеечку хочется подать, а-ха-ха, пусть так всегда и ходит! Так и знал, что после соревнований не надо эти тряпки выкидывать! Не будь это Разумовский, Дима бы подумал, что парня накрыла истерика со слезами, но из-под прижатых к лицу ладоней вырывается лишь дикий хохот. Ну да, действительно, не у него же замотаны руки из-за пошедшего не по плану электрофореза… — Ты мог бы меня не прикрывать. Ну, попортил бы Хольт мне жизнь пару месяцев, успокоился бы ведь рано или поздно. — Да, и потом не успокоился бы, пока не выжил тебя из сборной… Пусть уж лучше на меня ругается. Сережа с многозначительным видом соединяет указательные пальцы, косясь на Дубина и явно намекая на что-то большее между парнем и Хольтом, но Дима лишь вздыхает и садится рядом: усталость наконец берет свое. И только полдевятого утра.

***

Жить с ожогами оказывается трудно только первые пару дней, и к концу третьих суток он может даже держать вилку, хотя первое время пальцы отказываются сгибаться. Самым сложным было привыкнуть работать без секундомера, уложив телефон на одну ладонь и тыкая в экран большим пальцем другой — кнопка нажималась не всегда, реагируя на кожу сквозь бинты через раз, и приходилось отмерять режимы для спортсменов без временных отметок. В среду по традиции звонит мама — в обеденный перерыв, как раз тогда, когда Дима сидит в тренерской над контейнером с рисом и мается, что ему уже третий день нельзя плавать — и спрашивает, все ли у него хорошо. — Все нормально, мам, — отвечает парень, уныло тыкая вилкой в еду. — Работаю вот. На выходных постараюсь приехать. У меня тут ожоги на обеих руках; одного моего ведущего спортсмена дисквалифицировали на восемь месяцев, а со вторым я не смогу поехать в Казань, потому что не хватило стажа и рейтинга; нужно покупать секундомер взамен того, который был со мной пять лет, — а времени нет, черт знает, когда смогу выбраться в магазин; мне нужно что-то делать с болячками и с дефицитом витаминов и буквально всего у Лизы; и еще я судя по всему влюбился. А так все супер, мам, проблем нет. Разговор не клеится, потому что Дима то и дело подвисает, уходя в свои мысли, и спустя пару минут тараторит «Мне пора вести тренировку, я позже перезвоню». Запасной свисток у него есть — уже долго валяется на дне отдела сейфа в пластиковой упаковке; обидно только за широкую ленту, полученную на одном из семинаров для повышения квалификации судей и испорченную Хольтом. Приходится прикрепить стандартный тонкий шнурок, идущий в комплекте. Август не появляется третий день, и Дубин, переборов смущение, осторожно спрашивает у Прокопенко, все ли с тем хорошо. В ответ получает, что всем повезло: Хольт особо не пострадал, вчера уже появился на собрании президиума Всероссийской Федерации и закошмарил всех, Разумовский не получил ни выговора, ни увольнения, а Дима… Ну, Дима тоже жив-здоров. Несмотря на происшествие в понедельник и его душевный раздрай подготовка к соревнованиям идет без остановки, Дубин долго рассматривает расчерченный на трех листах график всех Первенств и Чемпионатов, приколотый к пробковой доске в тренерской, пытается его понять, но в итоге сдается и делает несколько фото на телефон, обещая себе разобраться со сложными таблицами и графиками позже. Когда-то один из журналистов пошутил, что в штабе Прокопенко тренировкам может помешать только упавший метеорит — сейчас парень с ним согласен как никогда сильно. К нему каждый день подходит Лиза — непривычно много говорит, нервно размахивает руками, накручивает на палец прядь потускневших волос и, обхватив себя руками за плечи, долго и бессвязно говорит о предстоящем Чемпионате Европы. Волнуется, конечно же: ее первый взрослый турнир, до этого были лишь юниорские первенства, на которые, к тому же, с ней всегда ездил тренер. — Лиза, ты не должна думать «вау, я выступаю на Европе!», не надо себя накручивать. Спокойно выходишь на старт, не смотришь ни на кого, не задумываешься, что с тобой рядом могут плыть чемпионы мира и Олимпиады; ты просто выступаешь на соревнованиях и, как нужно на каждом турнире, выкладываешься на максимум. Девочка кивает, и Дима продолжает: — В Казани ты уже была, бассейн там знаешь, поэтому не паникуй, и все будет хорошо. Ничего страшного не происходит, самые обычные соревнования. — Там вас не будет, — тихонько замечает Лиза. Внутри у Димы рушится что-то хрустальное, протыкает острым осколком сердце, потому что сейчас он не может ничего сказать смотрящей на него безгранично доверяющими глазами девочке, которая осторожно, кончиками пальцев, касается рукава его олимпийки и чуть тянет на себя, будто ища защиты. — Ты молодец, — он треплет спортсменку по заплетенным в две косы влажным волосам, — и справишься в Казани без меня. Никто тебя там не обидит. Лиза качает головой — переживает, боится, совсем не хочет ехать с чужими людьми, хоть Дубин и напоминает ей, что Федора Ивановича она знает давно — и уходит, чтобы отсидеть в школе положенные уроки и вернуться на тренировку. Через пару часов все повторится, и Дима снова будет пытаться подобрать слова, чтобы успокоить едва не плачущую от тревоги и усталости девочку. Ответственность растет вместе с кипами документов, звонками с Федерации и очередными медицинскими картами: он проводит два дня подряд в безликих кабинетах антидопингового агентства, безуспешно пытаясь отстоять своего спортсмена, несколько вечеров тратит на разговоры с врачами и попытки понять новый список рекомендаций для лечения Лизы — они ему не нравятся совершенно, потому что все, что сейчас можно делать без дорогостоящего лечения — это лишь поддерживать организм девушки витаминами. Серьезный спортивный врач стучит пальцем по результатам анализов — цифры в два, в три раза меньше нормы, Дима сжимает переносицу забинтованной ладонью и спрашивает, можно ли что-то будет сделать хотя бы в межсезонье. Можно; но Федерация никогда не будет тратить лишние деньги на не-топовых спортсменов даже в основном составе сборной, тем более, что у Лизы этот год — первый серьезный, не в юниорах. Третий эшелон, почти что запасная, потому что с такими же результатами, с разницей в пару сотых, в стране наберётся еще целый заплыв, все восемь человек. — Да может и не будет нужно, — пытается утешить его врач, — ей восемнадцать скоро, университет, любовь, все дела, сами ведь знаете, как такие «молодые звездочки», — он показывает пальцами кавычки, — уходят после одного взрослого сезона. Дима молча забирает у него бумаги и дома долго смотрит в стену, стараясь придумать решение проблемы. Не получается. …Спустя неделю, будто Дубину мало проблем, все-таки приходит Хольт: появляется посреди одной из вечерних тренировок, собирает недоуменные взгляды сидящих в тренерской девушек и останавливается рядом со своим любимым стулом, пряча ладони за спиной. Дима замечает его далеко не сразу, сидя на корточках возле крайней дорожки и объясняя спортсмену не понятое им задание, — одна рука показывает гребок, другая упирается в колено — и поэтому поднимает голову, лишь когда чья-то тень закрывает ему свет. — Ты понял? — Устало спрашивает тренер у мальчишки и тот с готовностью кивает: — Ага! Если он не станет оборачиваться, то, наверное, сможет убедить себя, что Хольт ему просто мерещится. Ну, надышался хлоркой за долгий рабочий день, стресс добил, мало ли, какие картинки привидятся, верно?.. Зачем он вообще пришел сюда — вечером, когда все нормальные люди уже отдыхают, в костюме, который гораздо больше подойдет для посещения званого ужина или визита в театр, после того, как его вот прямо здесь чуть не утопили? «Галлюцинация» за его спиной кашляет, и Дима поворачивается, все еще балансируя на корточках и смотря на мужчину снизу вверх: — Здравствуйте?.. Хольт молча подает руку, оставляя вторую за спиной, крепко берет Дубина за протянутое в ответ запястье, стараясь не задеть бинты, и легко поднимает его на ноги. Дима старается устоять, но из-за резкого подъема в глазах темнеет — он пошатывается, и Август, придерживая за предплечье, в два шага подводит его к стулу. Становится стыдно: он примерно таким же жестом, двумя пальцами, обычно берет спортсменов за плечо или воротник и расставляет по местам. — Дмитрий, в понедельник я испортил вам часы, — после недолгого молчания говорит Хольт и достает из-за спины плоскую продолговатую коробку, — и считаю нужным их вернуть. Абсолютно идентичных нет, но модель такая же. Когда у Димы проходит первый шок («Какой он пижон, а еще более пафосно не мог сделать? Хоть упаковка без блестящей обмотки в три слоя») и оцепенение, он может негромко выдохнуть только: — Идентичные вы и не найдете, это лимитированный выпуск к Играм в Рио-де-Жанейро… Август Фердинандович, вы же сами понимаете, — Дубин отодвигает от себя коробочку, — что я не могу принять подарок, он очень дорогой. — Часы — не подарок, — упрямо поджимает губы Хольт, между бровями залегает морщинка. — Дмитрий, считайте их… возмещением ущерба. И Дима сдается. Запястье без смарт-браслета кажется голым, он то и дело поворачивает к себе руку, по привычке пытаясь посмотреть время, поэтому часы, которые он собирался купить (и забыл, заработавшись) в выходные, действительно нужны — а еще… Еще ему очень приятно, потому что подарок — возмещение ущерба — именно от Хольта. Дубин протягивает ладонь, и в нее опускается плотный картонный параллелепипед. Мужчина удовлетворенно улыбается и наконец садится рядом. Он выглядит удивительно хорошо для человека, которого пытались утопить, и сразу поворачивается к Диме, положив обе руки на подлокотник: — А может, вы к тому же еще раз подумали и все-таки готовы согласиться на поездку в Каза… — Август Фердинандович, ну что вы в самом деле!.. — Продолжение «ведете себя как ребенок» Дубин благоразумно не произносит вслух, но все-таки раздраженно хлопает себя ладонью по колену и тут же морщится, когда острая боль резко простреливает до локтя. — Мы уже обсуждали с вами! Хольт смотрит долго-долго — а потом устало, словно устав держать лицо и искусственно выпендриваться, вздыхает и медленно кладет голову на чужое плечо, прикрыв глаза: — Знаете, Дима, после всего, что недавно случилось, мы можем наконец перейти на «ты». Август тянется к нему, позволяет идеальным линиям костюма смяться, галстуку сбиться в сторону, а ледяным пальцам — наощупь найти перебинтованное запястье и осторожно его сжать. Дима боится глубоко дышать, чтобы не разрушить хрупкую тишину момента.