Олимпийский цикл

Чтоб в искаженьях навязчивых увидел себя настоящего –

Как больно калечили школы небесной любви.

Дима обхватывает плечи руками, сжимает до боли, до синяков: пусть физическое заглушает моральное. Мысли захлестывают с головой, стискивают горло, не дают дышать, и приходится прислониться к стене и ненадолго замереть, чтобы сделать судорожный вдох. Тревожно. Больно. Обидно. Надо было все-таки принимать предложение Хольта — и ехать в Казань, крепко держа Лизу за воротник. А ведь утром все начиналось хорошо: после первой тренировки он обнаружил в ящике сейфа поверх зачетных книжек спортсменов прямоугольную коробочку секундомера, заботливо уложенную в самый центр. Дима осторожно берет его в руки, осматривает со всех сторон, но не находит записки или наклейки — только-только из магазина, получается, секундомер упакован, даже полиэтиленовая пленка не снята. Неожиданно, но приятно: всю прошедшую неделю он пользовался телефоном, неприятно оттягивающим ладонь во время тренировки. Сам он, конечно, еще пару недель не смог бы выбраться в магазин. Осталось лишь выяснить, кто из коллег подкинул секундомер, поблагодарить и вернуть деньги — пожалуй, положить мог кто угодно, кроме Федора Ивановича: он предпочитает хронометры другой фирмы. «я могу сейчас позвонть?» — пишет с опечаткой Лиза рано утро и следующим сообщением запоздало добавляет, — «здравствуйте». Дима перезванивает сразу: зажимает телефон между ухом и плечом, пока ищет ножницы, вскрывает упаковку секундомера и достает из сейфа ежедневник с заданиями для младших и средних групп. — Здравствуйте, — шелестит голос в трубке. — Простите, что звоню рано, вы работаете… — Все хорошо, — отвечает Дима, шатко уместив ежедневник на коленях и поперек листа крупно выписывая разминку. — Как ты? Через минуту он покажет надпись «600 в/с + 200 сп + 200 батт н/б» спортсменам, получит понимающие кивки — и у него будет почти двадцать минут, чтобы спокойно поговорить по телефону. Лиза долго молчит, а когда начинает говорить, приходится напрягать слух, чтобы услышать слова. Она вообще говорит тихо и очень мало; в первые месяцы работы с ней Дубин был вообще уверен, что молча кивающая на его слова девочка — немая, пока не услышал, как она плакала после тренировки. Тогда в первый раз и поговорили. — Я не знаю. Меня не должно здесь быть, — наконец шепчет она. — Вас рядом нет, и мне кажется, будто я украла чье-то место в сборной. Как-то все… неправильно. — Это тебе кто-то сказал? — Спрашивает осторожно и почти видит, как Лиза качает головой, медленно наклоняя ее то к одному, то к другому плечу: — Я сама так решила. Это же чувствуется. Дима барабанит пальцами по колену, размышляя, спешно подбирает слова: он понимает, что чувствует Лиза, но выразить это словами оказывается невероятно трудно. Говорит, как с без пяти минут суицидником, стоящим на краю моста и все-таки набравшим номер помощи: — Лиза, помнишь, перед отъездом мы с тобой обсуждали, как надо выходить на старт? Ты выходишь не плыть с чемпионками Европы и Мира, ты приехала улучшать свой результат. Это ты помнишь? — Помню, — но голос звучит неуверенно. — Но… — Несколько лет пути к этим соревнованиям прошло. Ты работала каждый день, ты выполнила отборочный норматив на эти соревнования, тебя взяли в сборную не за красивые глаза, — парень давит тяжелый вздох: в этом разговоре именно ему нужно опять быть сильным и подставлять плечо. — Так почему ты считаешь, что сейчас не на своем месте? Лиза молчит, и Дима ждет, рассматривая блики на воде. Медленный разговор ложится грузом на плечи, становится очередным камнем на шее, превращается в тяжесть, которую Дубин с каждым словом забирает от девочки себе. Снова. И снова. И снова. Судьба, видимо у него такая — забирать боль у людей. Рано или поздно эти камни не дадут ему сделать вдох и утянут на дно. — Я помню, что у тебя финал на двести метров сегодня в три часа, — наконец говорит он, медленно проговаривая каждое слово. — И тебе нужно помнить, что выступать будешь именно ты, вне зависимости от того, кто что считает в команде и есть ли я на бортике или нет. Хорошо? — Спасибо, — выдыхает Лиза. — Спасибо, Дмитрий Евгеньевич. Голос у нее все-таки подрагивает, и Диме кажется, что он ее не убедил. Невероятно тяжелый разговор даже для него — а девочку и вовсе хочется обнять. Дима нервничает весь день, не садится во время тренировок, вертит в ладони новый секундомер — черный матовый корпус, аккуратные квадратные кнопки, ни одной зацепки, от кого этот достаточно дорогой подарок — и все старается нащупать какую-нибудь неровность или выступающую щепку, чтобы зацепиться за нее и корябать пальцами. Как будто от этого станет легче. Он хотел бы поехать в Казань — не ради себя, но ради Лизы, которая переживает слишком сильно. С одной стороны, правила обязательны для всех, и нет ни одной причины нарушать их — с другой же… Это же его дети, как не волноваться? К концу последней тренировки перед обедом Дубин полностью сдирает пластырь с обеих рук: пальцам нужно хоть за что-то уцепиться, пока он не начал царапать ладонь и пытаться содрать с нее кожу. Ему срочно необходим антистресс, пока приступ тревожности не перерос в селфхарм. Дима рад, что на бассейне нет никого из тренеров — кто-то уехал на Чемпионат страны, кто-то ушел на обед, кто-то тренирует в «полтиннике» — потому что разговор точно не получился бы. В моменты стресса и напряжения он быстро думает и четко делает все необходимое, но трезво и внятно вести разговор у него не выходит. — Во сколько ваша плывет? — Спрашивает его коллега. — Нет, не буду, — невпопад отвечает Дима, но быстро понимает свою ошибку. — В пятнадцать тридцать должен быть заплыв. В три он переходит по ссылке на сайте официальной трансляции, прислонив телефон к стакану ручек и карандашей на столе в тренерской, пока медленно заполняет таблицу на трех листах. На экране — голубой прямоугольник бассейна и знакомые казанские трибуны, в наушнике — привычный голос спортивного комментатора, который Дима пока включает на минимум, чтобы не отвлекал. Третий день соревнований идет четко по плану, не отстает от заявленного в стартовых протоколах времени, награждение не растягивает хронометраж — уровень международных соревнований чувствуется даже через экран, и парень улыбается, вспоминая, как плохо все было устроено на прошлогоднем Первенстве в Праге. Лизе очень повезло, что ее первый взрослый турнир проходит в родной стране и с чудесной организацией. В пятнадцать двадцать девять начинают вызывать на старт участниц заплывов — на экране всплывают их фотографии и флаги стран — Финляндия, Италия, Швеция, Франция… В пятнадцать тридцать одну объявляют Елизавету Колесникову по пятой дорожке, и у Димы сердце падает вниз: не будет у команды России на этой дистанции ни бронзы, ни серебра, которое так пророчит комментатор. Лиза выходит, низко опустив голову, обреченно поднимает обе руки, приветствуя зрителей и судей (Дубин с горечью вновь узнает скопированный у него жест), но вместо разминки долго стоит, обхватив себя руками за плечи, и лишь потом нехотя стягивает через голову, не расстегивая замок, олимпийку сборной. Растерялась? Перегорела за эти три дня или накрутила себя, переволновавшись? Просто напугалась? Он уверен, что за очками с зеркальными стеклами сейчас прячется потухший растерянный взгляд, обращенный в никуда. Уже на бортике Лиза последний раз вытягивается в стрелочку и вместе с остальными спортсменками прыгает в воду. Длинный свисток, глуховатые слова команды и наконец резкий стартовый сигнал, сразу после которого пловцы бросают тело вперед и вверх, прогибаясь в спине и почти без брызг входя в воду. Лиза, прошедшая в финал со вторым временем, старт заваливает. То ли нога соскальзывает с планки, то ли едва дрожащие руки уже не держат тело, понять так сразу по трансляции невозможно — но вместо красивой дуги получается лишь неловкое движение вперед и вниз. Выход под водой такой же неуверенный, рваный, несколько ударов ногами больше похожи на судорогу, чем на работу профессионального пловца, и Дима до боли стискивает пальцы в замке – ожоги взрываются болью, но сейчас на это наплевать. Как же не вовремя у Лизы сдали нервы. Он предполагал такой вариант, когда просчитывал возможные раскладки скорости по дистанции, но все равно отбрасывал его как маловероятный, потому что был уверен: уравновешенная, всегда собранная Лиза справится. Получается, не справилась. Они оба не справились. Девочка финиширует предпоследней и понимает все, даже не поднимая очков и не смотря на табло со временем: она лишь прижимается лбом к бортику, но крупный план трансляции успевает поймать ее сжатые губы. Как только Лиза выходит из воды, отворачиваясь от камер, Дима кладет телефон экраном вниз, понимая, что не сможет дальше смотреть повтор и слушать расстроенный голос комментатора, и запрокидывает голову, пытаясь проглотить комок в горле. На костяшках, наверное, останутся синяки-отпечатки пальцев, которые сойдут с кожи еще нескоро. Надо было все-таки переступать через гордость и принципиальность и принимать предложение Хольта. Надо было.

***

Прокопенко пишет ему сообщение размером с два экрана телефона — Дима перечитывает несколько десятков раз, но не отвечает, так и не найдя сил. Он заканчивает работать почти в восемь вечера, как-то отстраненно отмечая, что его вечерние группы начальной подготовки уже уверенно плывут всеми четырьмя стилями (должно радовать, но не радует совсем), полчаса бесцельно блуждает среди полок супермаркета, купив в итоге лишь жестяную банку консервированных ананасов. Взрослая, ответственная, серьезная жизнь выглядит самым отстойным отстоем из всех возможных. В подобные моменты ему кажется, что вся его работа зря и не имеет смысла, что он никому не поможет и нужно срочно менять профессию; и Дима может часами просто лежать ночью, смотря в потолок и кусая губы из-за непонятного стыда, будто он что-то сделал не до конца. Кусочки ананаса оказываются съеденными почти наполовину, когда телефон вибрирует входящим звонком — голос здоровающейся Лизы в трубке вновь похож на осыпающийся пепел. — И тебе привет, — старается улыбнуться Дубин. Они молчат несколько секунд, а потом Лиза начинает плакать, явно долго сдерживая до этого слезы и зажимая рот ладонью. Значит, сбежала куда-нибудь в коридор, в фойе гостиницы, забилась в угол и долго сидела, смотря в экран телефона и не решаясь наконец нажать на кнопку вызова. Дима знает историю девочки гораздо лучше, чем она написана на одной странице личного дела. Лиза — не отказник с рождения, до пяти лет она жила в нищей, невероятно религиозной семье, попрошайничала на паперти, воровала в магазинах, ходила за дозой родителям, а потом — как у многих из детдома. Опека, скандал на весь городок в Ленинградской области, лишение родительских прав, два сюжета по телевидению, ролик на ютубе, детдом, оздоровительная секция для укрепления иммунитета. — Мне врачи сказали, что эта, — Лиза так говорит про мать, — шырялась… в смысле, употребляла, когда была беременна, поэтому я… такая, — она вытягивает руки в синяках. — Витаминов не хватает. Но хер с… Ой. Но я справлюсь. Пять лет назад Дима с Сережей разбирали спортсменов переехавшего в столицу тренера, сортировали по возрастам и разрядам, делили на группы: Дубин наугад вытягивал листы личных дел из стопки, зачитывал вслух, раскладывал по стопкам, подчеркивал фамилии. — Девочка, двенадцать… почти тринадцать лет, второй взрослый, ведущие стили спина и брасс. Заберешь себе, брасс посмотришь? — Давай, — Сережа пробегается глазами по бумаге и мгновенно меняется в лице. — Бери себе или вообще Столярову отдай. Там судя по характеристике нужен не тренер, а психолог. Лиза так в его жизни и появилась — тихонько пришла на тренировку, когда от нее отказались, даже не видя ее, несколько тренеров, осталась после тренировки где-то в последних рядах, когда Дима в первый раз общался со спортсменами, зацепила чем-то взгляд… Дубин за несколько лет выслушал многое про худющую, будто вечно недоедающую Лизу; качал головой, вежливо отмахивался от советов тех, кто советовал все бросить, привык разминать сведенные ноги и выбивать из финансирования юниорской сборной деньги на лекарства и врачей. — Ты всегда котят с помойки подбирал, — говорит однажды Гром. — Игорь! — Ну я ж не говорю, что они у тебя не вырастали в шикарных котов! Просто у тебя талант находить талантливых, но блохастых. У «талантливой, но блохастой» Лизы — бледная кожа, черная длинная коса и темный взгляд, взрослый не по годам; а еще у нее есть парень Макс, такой же, как и она, серьезный парень на год старше, курсант военного училища, постоянно старающийся встречать девушку после тренировок и регулярно приносящий ей крохотные букеты на соревнования. Дима умиляется, когда эти двое под ручку уходят после турниров – сердце отчего-то щемит. — О чем хочешь поговорить? — Осторожно спрашивает Дубин, когда всхлипывания в трубке прекращаются. — Не знаю, — отвечает Лиза, хлюпая носом. — Я вышла на старт, посмотрела влево, где вы обычно стоите… а вас там нет. И я… растерялась. Не думала, что такое бывает. Они говорят еще почти час. Дима успокаивает, осторожно переводит тему, предлагает разобрать дистанцию и сразу идет к рюкзаку за распечаткой протоколов, на ходу зачитывая цифры из ровных колонок: рассмотрение каждого бассейна занимает минут десять, и к концу обсуждения Лиза наконец начинает дышать ровно и без всхлипов. Серьезно они будут говорить позже, когда она вернется в Санкт-Петербург и журналисты, Федерация и сам Дубин успокоятся, а пока он слушает, что завтра, после последнего дня соревнований, девочка с новыми друзьями планирует гулять по Казани. — А я думала, вы меня сильно ругать будете. — Буду. Но позже, когда приедешь. А пока я тобой все равно горжусь, — говорит Дима после недолгого молчания. — Ложись спать, Лиз, поздно уже. — Спокойной ночи, — раздается в ответ после едва слышного всхлипа. Дима старается не унывать: наверное, стоит воспринимать случившееся как опыт и повод вновь пересмотреть свой подход к людям, тренировкам и жизни. Получается плохо, конечно, но сейчас он хотя бы может лечь и почти сразу уснуть в отличие от прошлых неудач, когда он мог прокрутится без сна до утра.

***

Хлопает дверь, и в бассейн прямо из холла вбегает Лиза. Влетает в стеклянные двери, запинается о порожек, едва ли не кубарем вваливается и почти сбивает тренера с ног, бросившись ему на шею. — Все, все, — растроганное говорит Дубин, хлопая девочку по спине, — рыдать не вздумай. Лиза, прекращай хлюпать носом, а то мы всей командой плакать будем. Она все-таки начинает плакать, отворачивая лицо и вытирая слезы рукавом свитера — Диме приходится остановиться и, обняв ее за плечи, успокаивать, медленно покачивая из стороны в сторону. Свитер дешевый, синтетический, электризуется, липнет к его рукам, клеится к волосам Лизы, собранным в хвост, но Дубин все равно не перестает гладить девочку по спине, пока из нее окончательно вместе со слезами не выплескивается вся боль и она не опускает обессилено плечи. — Ну, не расклеивайся, не расклеивайся, а то сейчас уровень бассейна станет больше из-за твоих слез, — немного неловко шутит он, но это помогает: спортсменка кивает, вдыхает глубоко и наконец успокаивается, а после и вовсе уносится в раздевалку, чтобы переодеться на тренировку. — Вот ты с ними нянчишься, а они потом соревы проваливают, — едко комментирует Сережа. — Зато ты издеваешься над Макаровой, и у нее глаз дергается постоянно, — Дима пожимает плечами, — а нянчусь я только с Лизой, а не со всеми подряд. Разумовский не говорит ни слова, лишь отмахивается и уходит на несколько шагов вперед, лениво похлопывая себя папкой с бумагами по бедру. — Кстати, Сереж, — окликает его Дима, — спасибо, что оставил секундомер в сейфе. Очень сильно меня выручил. Чуть сутуловатая спина парня напрягается, и он оборачивается, взмахнув отросшими волосами: — Я ничего тебе не оставлял. Про какой секундомер ты говоришь?