Олимпийский цикл

Дима все смотрит на три строчки электронного письма — обычно они гораздо длиннее, со множеством вводных конструкций и общих фраз, но видимо он окончательно надоел Федерации, потому что в этот раз официальный е-мейл больше всего походит на отписку. Нет, Дмитрий Евгеньевич, к сожалению, мы не можем… Да, Дмитрий Евгеньевич, вы нас заебали. Что ему делать? Дома с рабочего стола сдвигаются учебники по педагогике и методике ведения тренировок, зачитанный до дыр двухтомник о подведении спортсменов к соревнованиям отправляется на полку к остальным книгам, все привычные бумаги заменяются справками от спортивных врачей, выписками из медицинской карты Лизы и списками рекомендованных лекарств. Что ему делать с Лизой? Он ходит по квартире, наматывает круги, раз за разом ставит чайник — забытый чай остывает в кружке, оставляет коричневые каемки на белой керамике, выливается в раковину, цикл запускается заново — сидит за столом далеко за полночь, пытаясь найти решение проблемы. Когда в начале второго ночи Дима все-таки ложится, падая лицом вниз на нерастеленную кровать, в голове по-прежнему вертится лишь один вопрос: Что ему делать с Лизой, которой никто, кроме него, не может — и не хочет — помочь? Спит Дубин не больше трех с половиной часов, и в пять утра, за пару минут до будильника, уже сидит за столом, накинув на плечи одеяло, и сонно пытается увидеть в привычных буквах что-то новое. Вариантов немного: либо каким-то чудом выбивать финансирование из Федерации и Министерства на препараты из разрешенного ВАДА списка, либо в плановом порядке отправить Лизу на лечение, рекомендованное спортивным врачом — и посадить ее на четыре года дисквалификации без права соревноваться и тренироваться. Все упирается в деньги и лекарства, не входящие в список допинга и поэтому очень дорогие. Когда приходит время выходить на утреннюю тренировку, он, кажется, начинает понимать, что делать. Мария Архипова хочет баллотироваться на пост главы Всероссийской Федерации Плавания? Хочет. Он хочет помочь своему спортсмену? Хочет. А значит, они друг в друге будут заинтересованы. Хотя последние пару дней Диме кажется, что все обойдется: долго грустившая из-за провала на Чемпионате Европы и пропущенного ЧМ Лиза наконец начинает улыбаться, поднимает голову и радуется, как ребенок, когда выдается возможность поработать на новом оборудовании. Она долго трогает перекладину тумбы, щупает резиновое покрытие, словно гладит живое существо, а потом вскидывает глаза на стоящего рядом тренера: — Дмитрий Евгеньевич, а планочка есть? — Да, давай принесу. И то ли скоро новый год и предчувствие чуда носится в воздухе, то ли у нее что-то еще хорошее случилось, но Лиза даже перестает быть похожей на обтянутый кожей скелет. Может быть, думает Дима, как-нибудь разрешится, и ему не придется идти на сделку с собственной совестью, чтобы помочь девочке — он разрешает себе надеяться несколько дней, до сегодняшней утренней тренировки, пока Лиза в ее середине не вываливается через бортик на пол, прижимая руки к груди и утыкаясь лбом в колени. Он думал, что все обойдется?.. Какой же он наивный. Лиза долго разминает сведенную руку, разгибает по одному пальцу, массажирует, продавливает с силой, и только потом тянется к ноге. У нее половина тела в тейпах — тонкие яркие полосы тянутся вдоль позвоночника и от лопаток к плечам, держат бедра и икры, в сложном, идеально выверенном переплетении угадывается знакомая рука спортивного врача команды. А через пару дней все тейпы придется снимать и клеить заново. Такого, пожалуй, он не видел даже у Разумовского. — Что мы будем с тобой делать? Наверное, Лиза все понимает по тону его голоса или выражению лица и поэтому отвечает вопросом на вопрос: — Вам не одобрили запрос на лечение? — Нет. Девочка поджимает губы, сильнее кутается в наброшенное на плечи полотенце, отводит глаза: она знает, с каким трудом тренер выбивал деньги, сколько времени провел в коридорах возле кабинетов спортивных чиновников. Лиза, кажется, смирилась, потому что раньше она еще спорила, протестовала, материла Федерацию, стучала кулаками по стенам и бортику, ругалась в голос, а теперь лишь устало вздыхает, низко опустив голову. Но когда она снова смотрит на него, Дубину становится страшно: в чужих глазах напротив плещется столько доверия, что оно, как море, подступает волной, толкает в грудь и сжимает горло — Дима, глядя на Лизу, понимает, что не может ее разочаровать. — Смотри, Лиз, есть два варианта, — наконец говорит он. — Либо мы с тобой оба берем себя в руки и делаем все, что от нас зависит, для достижения результата и тихонько кошмарим Федерацию, либо признаем, что у нас не получилось, и ты завершаешь карьеру… поступаешь в ВУЗ, учишься, живешь обычную нормальную жизнь. Медики сказали, что без физических нагрузок ты сможешь восстановиться даже без лечения за пару лет. Девочка не отвечает, долго сидит на бортике, обхватив себя за плечи и положив подбородок на колено более-менее здоровой ноги — темные брови вразлет нахмурены, пальцы нервно барабанят по белому пластику. Дима отдал бы многое, чтобы ей помочь, чтобы забрать всю эту боль (он прошел через столько, что ему теперь ничего не страшно), но сейчас все зависит не только от него. — Я решила, Дмитрий Евгеньевич, — Лиза пришлепывает босыми ногами к тренеру через несколько дорожек. — Заканчивать я пока не хочу, мне нравится, что мы делаем, а еще, — она усмехается грустно, — мы с Максом пока что не накопили на квартиру. Даже с учетом моих призовых за последние полтора года не хватает на первый взнос. Ей семнадцать, напоминает себе Дима, вот этой девочке, которая сейчас напоминает высушенный ветром и солнцем тростник, всего семнадцать лет. Как же быстро спорт делает их всех взрослыми. — Я постараюсь решить все, Лиз. Она улыбается — доверие в глазах захлестывает с головой: — Я вам верю. Что-то в груди болит и плавится, как свеча.

***

К пяти часам, к началу презентации Хольтовских инноваций, они все валятся с ног: вечерние тренировки приходится отменять или переносить на день, и поэтому все перерывы и возможности выдохнуть стремительно исчезают. Сережа проходит мимо стоящих возле тумб Хольта и Архиповой, игнорирует презрительный взгляд Августа, кивает Марии и, уже поднимаясь на трибуны, слышит отрывок разговора: — Очень рад вас видеть. Надеюсь, вы станете главой ВФП и мы будем с вами еще теснее сотрудничать. — Надеюсь, я смогу стать министром спорта и мы с вами видеться не будем вообще, — в голосе Архиповой слышится усмешка, и Сережа старается не расхохотаться. Хольт, безусловно, умеет создавать шоу. Оборудование полностью установлено на восемь дорожек, как для соревнований, на синем фоне табло светятся белые буквы, ждут команды спортивные судьи — окинув их взглядом, Сережа понимает, что знает почти всех: вон у того всероссийская категория, и у того, и у той… Август Фердинандович вот так просто собирает в одном месте всю пловцовскую элиту России — и тренерскую, и спортивную, и судейскую. Хотя какой скромности он вообще ожидает от человека, который сказал «Дайте мне одну из сильнейших эстафет мира, чтобы показать, как круто работают мои новые бортики» — и получил ее без лишних вопросов? Сережа устраивается на трибуне среди тренеров, пловцов, спортивных функционеров и журналистов, толкает сидящего рядом Диму локтем в бок: — Нам Хольт сегодня всю электронику за один раз не вырубит? — А почему должен? — Задумчиво спрашивает Дубин, старательно смотря куда-то левее воды. Разумовский следит за его взглядом — какое же палево, безбожное, заметное за километр, бессовестное палево, и почему только он это видит: Дима пялится на Хольта, стоящего слева от тумб, так, будто Август Фердинадович лучшее, что в Диминой жизни случалось. И глаза дурные-дурные, темно-серые, с зелеными вспышками и влюбленными всполохами — честно сказать, можно только позавидовать спонсору сборной. — Ну, потому что он нам лампы выбивал, даже когда просто нервничал, а сейчас эмоций у него явно больше? Дима лишь пожимает плечами. Ему не интересна электроника, ему плевать на оборудование, он сидит и смотрит влюбленным взглядом вниз, а Хольт в двадцати с лишним метрах от него то и дело вскидывает глаза. Ну и черт с этими влюбленными, думает Сережа, сами вроде разобрались. Он рассматривает приходящих людей, здоровается со знакомыми, радостно машет двум мужчинам, поднимающимся по лестнице на трибуны: — Никита, Митя, идите сюда! Ему машут в ответ, и только после этого Дима будто приходит в себя и смотрит удивленно: — Вы знакомы? — Да, мы познакомились, когда я к ним приезжал почетным гостем на «Амурских тигрят», ну, помнишь, такие соревнования федеральные в январе… — Ага, он тогда приехал весь такой пафосный, в пиджаке, — со смехом вклинивается в разговор новый знакомый, двухметровый и небритый мужчина лет сорока, в уголках глаз которого собираются веселые морщинки, — а у нас новая версия программы для судейства и мы в ней толком не разобрались, плюс еще и щит на восьмой дорожке тупит… Короче, первый на моей памяти почетный гость с западной части страны, который обматерил в три этажа судейскую коллегию, сам сел на место главного секретаря во время разминки и почти час разбирался с программой. — И разобрался ведь! — Самодовольно улыбается Сережа, пожимая протянутые ему руки. — А в последний день сорев мы сидели и пили пиво… Ну и на Чемпионате Мира жили на одном этаже, в соседних номерах. Действительно, неработающая программа и пиво — лучшие поводы для знакомства тренеров. — Но я думал, вы уже домой улетели. — Мы хотели, — почти синхронно хлопают себя по коленям Митя и Никита. — У нас там коллега в одного за троих работает уже больше двух недель и проклинает нас каждый день, наверное. Но мы все-таки решили к Хольту напрямую подойти. — Зачем?.. — Попытаться попросить у него выделить нам хоть какое-то финансирование, — мужчина вздыхает. — Да хоть на те же тумбы, у нас их уже лет десять не меняли, а считается, что тренируемся на лучшей в крае спортивной базе. Вот остались на пару дней, будем Хольту глазки строить и давить тем, что Федерация пытается развивать Дальний Восток и частично переносить туда спорт. — Попробуйте, — Сережа улыбается, — только ничего у вас не выйдет, когда будете пытаться строить глазки. Он предпочитает блондинок, а вы оба темненькие… — Ниче, решим вопрос, — Никита вздыхает как человек, доведенный до крайности и поэтому готовый на все, — раз Хольт любит блондинок, наша Оля покрасится. Ну или Митя поседеет, с нашей работой это нетрудно. Они сидят рядышком — абсолютно четыре разных человека с разных концов страны, случайно объединенные одним спортом, одной бедой, одной болью, и разговаривают так, будто знакомы уже очень давно. Сережа слушает рассказы коллег, понимает, что ему еще повезло и с финансированием, и с командой; и разговор вполголоса продолжается, даже когда начинается презентация нового оборудования. — А теперь вспомни наши тумбы и заплачь, — шепотом говорит Митя коллеге. Тот вздыхает. Усиленный микрофоном голос Хольта рассказывает: улучшена реакция щитов на нажатие, теперь не важна масса, с которой будут на него давить (тот самый случай Фелпса и Кризалиса, понимает Разумовский), повышена точность, никаких сбоев, никаких погрешностей, никакого возможного отставания на двадцать пять сотых, только идеальное время, реально показанное спортсменом; тумбы при правильной настройке программы считывают фальстарт, а бортики — неверное касание одной рукой при повороте или финише на брассе и баттерфляе; к тому же на длинных дистанциях за пятьдесят метров щит будет реагировать светом — никаких ошибок при неправильном счете бассейнов у пловцов, никакого больше геморроя и необходимости звенеть колокольчиком или опускать красную ленту у судей. Тумбы сделаны по всем стандартам, но они удобнее, оптимальнее, долговечнее, с бОльшим количеством настраиваемых положений для старта, проще в эксплуатации. А потом Хольт, видимо, решает их добить и торжественно объявляет, что его корпорация дает пожизненную гарантию на свое оборудование для соревнований. Даже Сережа не может не признать: да, Хольт действительно двигает плавание вперед. Оптимизация соревнований, улучшение условий для спортсменов — за такое ему простят если не все, то многое; к тому же его уже признал МОК и скоро оборудование HOLT International станет статусным. Таким, без которых не обходится не одно уважающее себя федеральное и международное соревнование. И презентация тоже проходит с размахом: демонстративно дают проплыть эстафету тем четверым, которые меньше четырех дней назад уже победили в ней на Чемпионате Мира. Гром, Кризалис, очередной спинист, имя которого Сережа никак не может запомнить, и — брасс, второй этап, его больное место — Кирилл Пригода, заменивший Сережу в сборной. — Не ворчи на Кирилла, он достойно выступает, — мягко говорит Дима. — И он молодец, задранную тобой планку почти не опустил. Сережа все равно ищет взглядом все огрехи в чужой технике, зло разбирает плывущего брассиста по кусочкам: он сам был лучше и мог бы быть на этом месте. И вроде бы пора привыкнуть, что он давно был вынужден уступить место другим — но не выходит. Цифры на табло хорошие, но по мнению самого Сережи не идеальные. И пусть он аплодирует вместе со всеми, от ощущения глупой, совершенно не взрослой обиды никуда не деться. Пять лет, думает Разумовский, пять гребанных лет прошло, а российское плавание и он сам почти не сдвинулись с места. Это очень плохо: без развития — последние места, падение результатов, позор, смерть. — Ну мы пойдем, пожелайте нам удачи, — вздыхает Митя. — Серег, если захочешь еще раз к нам на «Амурских тигрят» приехать, скажи, мы программу специально для тебя доломаем, чтоб тебе у нас не скучно было. — Погодите, — вдруг говорит долго молчавший до этого Дима. — Пойдемте вместе, мне все равно надо к Архиповой. Сережа ловит его за рукав футболки, разворачивает к себе, просит других коллег отойти, объясняя, что это «рабочие вопросы». Никита кивает и они ждут в паре метров: «рабочие вопросы» — волшебная фраза, которая отметает все возражения и автоматически убирает коллег из помещения. — Дима, почему ты просто не попросишь деньги на свою Лизу у Хольта? — В лоб спрашивает его Сережа. — Он ведь тебе вряд ли откажет. Нахрена ты все усложняешь? Зачем все эти пляски с бубном вокруг Федерации, которой на нас насрать? Вместо ответа Дубин долго смотрит в сторону, чуть отодвигается, пропуская выходящих с трибун людей, а потом все-таки тихо отвечает: — Как ты себе это представляешь, «Я тебя люблю, дай денег», так? Я не могу требовать от человека превышения его обязательств перед Федерацией и Министерством, только потому что… мы с ним общаемся чуть лучше, чем большинство тренеров. А если он решит, что я с ним ради денег и статуса? Как вообще можно у него что-то просить, когда он и так для спорта столько сделал? О-о-о, это уже Димино больное место, которое мучает его несколько лет и к которому Сережа относится с каким-никаким уважением: все-таки есть точки, на которые нельзя давить даже ему. Разумовский вскидывает брови, не продолжая тему: — Тебе говорили, что ты слишком много думаешь? — Нормально я думаю! Сережа смотрит ему вслед и качает головой: Дима при всех его мозгах — безнадежно влюбленный идиот. Как и он сам, но чуть-чуть в другую сторону.