Олимпийский цикл

Мико устраивает ему грандиозный скандал по телефону: сначала кричит и бросает трубку, спустя двадцать минут записывает несколько длинных голосовых, кидает картинку толстой крысы и подписывает «ТЫ», а в финале блокирует во всех мессенджерах. Он едва не отправляет телефон в стену, смотря на очередное «пользователь ограничил вам возможность отправлять сообщения». Сестра имеет полное право злиться: она очень хотела, чтобы брат забрал ее из школы-пансиона чуть раньше начала каникул и они вместе пошли на Чемпионат России по фигурному катанию, но Август отказал, почти в эти же даты поехав на ЧМ по плаванию в Абу-Даби. Мико орала в динамик телефона без остановки почти полчаса, не давая даже слова вставить, даже охрипла — высказала, что брат охренел, променял сестру на работу и совсем свихнулся со своими спортсменами. — Ну вот и сиди на новый год со своим оборудованием! — Кидает она в финале. — Мне ты раньше обещал! В итоге, чувствуя себя полным идиотом, Август пишет ей через приложение банка: переводит символические сто рублей, добавляет сообщение, стараясь уместиться в разрешенные 40 знаков — «разблокируй. надо решить с билетами». Чуть подумав, кидает еще столько же, добавляя — «не дури, я соскучился. жду домой на нг». Мико переводит обратно ровно рубль, ограничиваясь кратким «пошел нахер», и он несмотря на злость не может не улыбнуться: сестра — прирожденный предприниматель, даже здесь вышла в прибыль. Впрочем, злиться она долго не умеет, поэтому спустя всего полдня, остыв, отправляет примиряющий стикер с котиком на коньках. Морда у котика подозрительно наглая, но об этом Август старается не думать. — Не, ну я погорячилась, — бодро болтает она в трубке, — но ты сам виноват! Что значит «дела компании и презентация оборудования»?! Надо было перенести! Сам ты ничего не смыслишь в бизнесе! — Мико ворчит, но скоро в голосе вновь слышится улыбка. — Ну так что, двадцать девятого у меня самолет, а в феврале мы едем на Олимпиаду в Пекин? Не-ет, Август, я тебя не спрашиваю, я ставлю тебя перед фактом, что в Пекин ты меня возьмешь! А если не возьмешь, я… я еще не придумала, но тебе точно будет хуже. — Ты террористка и манипулятор! — Со смехом возмущается он. Знает, что сестре не откажет: только она может крутить им, как захочет. Мико расписывает ему всю красоту предстоящих зимних Игр — ее интересует лишь фигурное катание, которым сестра увлекается с детства, и почему-то керлинг. И если любовь к фигурке Август принять еще может (это красиво, это ярко, это риск на грани с искусством и спортсмены, уверенно составляющие конкуренцию на мировом уровне), то в керлинге он даже правила понять до сих пор толком не может. Хотя в последнее время любовь к керлингу у нее идет на убыль, а фигурное катание Мико смотрит очень выборочно: терпеть не может парное, среди мужчин любит только трех конкретных, а в женском одиночном обожает почти всех, причем логику, по которой сестра выбирает любимчиков, Август все еще не понимает. — Я тебя кое с кем хочу познакомить, когда приедешь, — осторожно пробует он в конце разговора. — Если он или она мне не понравится — пойдет нахер, — безапелляционно и жестко отвечает Мико. — Нам в доме кто попало не нужен. Хотя я не представляю, чем этот человек тебя так зацепил, ты последний раз кого-то пытался притащить еще при отце… Август даже не пытается возразить, что мог найти себе хорошего друга или завести, к примеру, кошку: интуиция и проницательность у его сестры превосходит всех агентов ФСБ, ЦРУ и Интерпола вместе взятых. Мико всегда чувствует, когда он врет, и это, честно сказать, здорово усложняет жизнь, потому что сам он подобным навыком похвастаться не может. — Я очень соскучился, свет мой. Встречу тебя в аэропорту, хорошо? — Люблю тебя, — голос у Мико теплеет. — Но все-таки не притаскивай в дом кого попало, а то я ведь правда выгоню. Причем вас обоих.

***

Презентация проходит максимально гладко: пловцы, тренеры, спортивные чиновники, функционеры и журналисты полутора десятков стран восторженно наблюдают за новым оборудованием. Август смахивает с рукава темно-синего пиджака невидимую пылинку, наблюдая, как журналисты спешат вниз по трибунам, стараясь первыми успеть к нему — среди них мелькает светлое поло Димы, но его на полпути останавливают. Архипова, заметив это, резко поворачивает голову и смотрит не отрываясь, поджав губы, хотя он сам не может понять, что ее так встревожило. Август тоже посматривает в ту сторону, отвечая на вопросы журналистов: Дима разговаривает с кем-то из канадской сборной. Разговор с мужчиной в пиджаке с нашивками красного кленового листа на рукаве идет медленно, Дима улыбается и спокойно качает головой, а вот Архипову почти начинает трясти от внезапной злости, и она быстро отходит к Дубину, мягко беря его за локоть и почти оттаскивая в сторону. Впрочем, он быстро выкидывает все вопросы из головы, отвлекаясь на журналистов. С Димой они всегда успеют поговорить и обсудить, что от него хотели представители Канады. — Да, вот вы, пожалуйста, — Хольт указывает на ближайшего репортера с микрофоном. — Август, скажите, насколько новая система старта-поворота будет точнее предыдущих? Будет ли возможность замерять результаты до тысячных секунды? — Возможность будет, безусловно, но зачем?.. — Он пожимает плечами, улыбаясь в камеру. — Система может засекать до стотысячных долей секунды, но сейчас это будет только для внутренних технических протоколов, как и раньше. Правила оценивания результатов будут прежние, до сотых, пока МОК и FINA не примут соответствующее решение для изменений. Следующий вопрос! — Когда планируются первые соревнования на международном уровне с вашим оборудованием? Август отвечает, потом терпеливо дублирует на двух языках, когда этот же вопрос повторяют еще на английском и французском: Чемпионат Европы в Санкт-Петербурге в начале марта будет первым турниром, а потом планируются Кубок и Чемпионат мира. Вообще заказы от ведущих национальных Федераций уже поступают — Китай и Бразилия, США и Канада, Австралия и Франция заинтересованы в наличии у себя нескольких комплектов ведущего оборудования — и скоро все международные соревнования перейдут на единый стандарт. — Август, позволите вопрос про личную жизнь? — Весело спрашивают откуда-то с задних рядов. — Нет, не позволю. Журналисты разочарованно гудят, и допрос-интервью продолжается.

***

Весь вечер после презентации позвоночник потрескивает, уже почти не сдерживая нахлынувшие эмоции, а кольцо с трудом удается снять с пальца. Кольца для Августа становятся не просто аксессуаром, а способом контроля на важных бизнес-встречах, конференциях, презентациях — всех тех моментах, когда необходимо держать себя в руках и не бить людей током. Серебряные широкие кольца нагреваются, когда эмоций становится слишком много, и становятся сигналом для дыхательной гимнастики, если он не хочет пугать людей, когда ему это не надо, выбивать лампочки, взрывать вазы на столах и получать ожоги на пальцах. Хотя рядом с Димой серебро сменяется каучуком, кольцо из которого не проводит ток. Рядом с Димой вообще можно не напрягаться, не держать лицо и себя не контролировать, поэтому черное матовое кольцо надевается только для красоты. За весь день они успели лишь переглянуться несколько раз на бегу, и Дима всегда улыбался, помня о своем обещании. Еще вчера Август ворчал долго, с обидой выговаривая, что тот забыл предупредить об отъезде в Саранск — успокоился лишь, когда Дубин, не переставая гладить по плечу, поцеловал в щеку. Тогда и обменялись, наконец, номерами телефонов: давно пора было, да как-то руки не доходили. На следующий день Диму он находит между тренировками в бассейне. На бортике одной из центральных дорожек яркая табличка, — «дорожка для скоростного плавания» — рядом с тумбой лежит сетка и аккуратно разложенный инвентарь, но самого Дубина он не видит. Где? Дима точно здесь, эту черную сетку с неоново-зелеными буквами и широкими ремешками для завязок он запомнил точно, но вот ее хозяина никак не может увидеть. Для ответа на вопрос ему приходится пройти до глубокой части бассейна и только там заметить под тумбочкой яркую шапочку мятного цвета. Дима делает вдох и так надолго уходит под воду, что Август даже начинает беспокоиться — почти на минуту, выдыхая весь воздух, который есть в легких, а потом медленно, словно нехотя, отталкивается от дна и плывет сотню. Для него получается невероятно медленно, что-то около двух минут на сто метров, потому что Дима почти не работает ногами да и руками двигает без энтузиазма. Гребок — длинная, неприличная даже для начинающего спортсмена пауза — снова гребок… Дима словно размышляет перед каждым движением, как его сделать и надо ли делать. Когда Август наконец доходит до его дорожки, Дубин финиширует, касаясь бортика лишь кончиками пальцев, и снова одним движением уходит под воду, почти ложась на дно. Для чего это задание — и задание ли вообще, Хольт понять не может. Если это своеобразные проныры для задержки дыхания, то в них нет почти никакой эффективности, а если Дима просто закупывается, отдыхая после тренировки, то за последние два часа он должен был устать больше, чем вся сборная страны. Поэтому приходится только ждать. Август находит себе пластиковый стул, ставит ближе к тумбе и, сев, аккуратно кладет на колени телефон: как бы ни хотелось иногда послать дела компании подальше, разбираться с ними все же приходится. И когда спустя десять минут рабочих чатов и приложений он начинает задумываться, что стоило с собой взять ноутбук, над бортиком появляется рука с часами на запястье — Дима сначала кладет на белый пластик очки и шапочку, а потом одним рывком выкидывает себя из воды. Движение плавное, словно перетекающее из одной своей фазы в другую: подтягивается на руках, ставит ступню на бортик; мышцы напрягаются, Дубин чуть сутулит плечи и становится на ноги. Вокруг него кругом рассыпаются брызги, капли воды стекают с волос на лоб, а выражение лица сменяется с растерянного на озадаченное и обрадованное в конце — не ожидал увидеть? — Кажется, я закапал тебе пиджак, — говорит Дима и улыбается. — И брюки тоже. Прости, не подумал, что здесь может кто-то сидеть. А Август все смотрит на него снизу вверх — наблюдает, запоминает: еле заметный шрамик на плече, светлая, почти белая тонкая полоска кожи над черными плавками, оставшаяся явно после плавания в открытом бассейне, и непонятная тоска на самом дне глаз, взявшаяся непонятно откуда. Дима подхватывает с тумбы очки с диоптриями и шагает вниз, на пол, нашаривая ногой тапки. — Тебе говорили, что ты великолепен? Робкая улыбка становится еще шире, на левой щеке появляется ямочка, и Дима смущенно наклоняет голову к плечу: — Дважды. Один раз, когда на аккредитацию в форме сборной фотографировали перед Играми, а второй… — Он замолкает, и тоска со дна глаз выплескивается наружу. — Чуть позже. Август не спрашивает: не хочет. Не хочет хотя бы сейчас узнавать о проблемах, потому что эти полчаса на бортике становятся самыми дорогими минутами тишины. Не физической — словно бы ментальной, когда все дрянное и не успокоившееся внутри замирает. Дима забирает с бортика шапочку и очки, берет со стола серое полотенце, лохматит им волосы, вытирает лицо, шею, руки, накидывает на плечи и наконец берет Августа за руку. Пальцы теплые даже после воды, аккуратные — аккуратно обводят костяшки, поглаживают косточку на запястье, задевают каучуковое кольцо, едва заметное отзывающееся болью раздраженной кожи. — Надо говорить тебе об этом чаще. — О том, что я великолепен, когда стою перед тобой полуголый, мокрый как мышь, уставший и пахнущий хлоркой? — Дубин смеется, и это на самом деле редкое зрелище: обычно он улыбается, но искренний, заразительный смех не слышится почти никогда. — Месье знает толк в извращениях. — На первой части предложения, до слова «мокрый» можно было и остановиться. Такая глупость, дурость, ребячество — целоваться посреди огромного спорткомплекса с мужчиной, на котором из одежды лишь узкие плавки и полотенце на плечах, но удержаться невозможно. Дима прикрывает глаза, тычется в губы почти наугад, а под ладонью Августа, держащего его лицо в своих руках, бьется беспорядочный пульс. — Ты ведь помнишь, что мы договорились? …Август спрашивает, а Дима прижимается щекой к ладони и лишь спустя несколько секунд отвечает: — Помню. И даже адрес твой записал, чтобы не забыть. Да, обещанный, долгожданный ужин; несколько часов наедине, где нет ни работы, ни проблем, ничего лишнего; вот только Диме страшно. Страшно смотреть в эти карие глаза, видеть в них столько любви — и с ужасом осознавать, что он по-прежнему ищет подвох. Ему было восемнадцать: первая любовь, три года вместе, искренне и истинно, вера в то, что один-раз-и-навсегда; убеждение, что еще пара лет и он сделает предложение… А потом его бросили, когда он объявил о завершении карьеры. Кто ж мог догадаться, что человеку от него нужен был статус и возможность выйти хотя бы в спортивный свет? Теперь с него взять вообще нечего, поэтому Дима все еще боится, хотя Августу, если разобраться, ничего от него не нужно. Все еще копается в себе, достает изнутри, вываливает на операционный стол, смотрит, изучает: что не так, где нужно стать еще лучше, чтобы наконец полюбили. Иногда хочется потыкать себя палкой — ты там жив вообще, под всеми слоями работы, что от тебя осталось человеческого, не-тренерского, не-пловцовского, не-просчитанного, чтоб можно было жить, любить, надеяться и верить? Он ведь даже сейчас пробыл в воде почти два часа, последние минут тридцать занимаясь откровенно бесполезной херней, от которой чудо, что не было вреда — просто чтобы заткнуть никогда не замолкающий мозг, но даже это не помогло. — Дима, все хорошо? Августу от него ничего не нужно, но он все равно смотрит с улыбкой, а в карих глазах — коньяк и шоколад, теплое, нагретое солнцем дерево и жгучий перец; и страшно, страшно, страшно… Дима его любит всем сердцем, но боится чего-то внутри себя. Он медленно прикрывает глаза, наслаждается теплом ладони на щеке и кивает: — Все хорошо. Правда. Как хорошо, что Август не работает с людьми и не умеет узнавать, когда они врут. Поэтому пусть у них хотя бы сейчас все будет хорошо.