Олимпийский цикл

Косой вечерний луч падает в воду, просвечивает ее до самого дна, заставляет Леру щуриться даже в зеркальных очках, когда она делает вдох под правую руку, — Сережа ходит по бортику параллельно с девочкой, подгоняет ее движениями руки. Сегодня тренировка сложная, убойная, нереальная почти, которую и мужчины-то не всегда выдерживают: после разминки Лера плывет со старта «восемьсотку» максимально, отдыхает минуту, работает еще восемь по восемьсот и еще раз стартует ту же «восемьсотку». Время в первый и последний разы должно совпасть. У него в планшете расчерчена таблица с временем прохождения дистанции с Чемпионата Мира, и Разумовский внимательно следит, чтобы Макарова работала точь-в-точь — где-то показывает ускориться, где-то наоборот притормаживает, напоминает, чтобы девочка держала высокий локоть при гребке. Работа почти ювелирная, зависящая даже от сотых секунды, поэтому Сереже приходится постоянно контролировать ее без возможности сесть и отдохнуть. На длинных дистанциях Лера дышит один к одному, только перед поворотом добавляет еще один гребок для выдоха, поэтому тренеру почти не приходится подстраиваться под нее. Впрочем, Разумовский задалбывается и так, уже к середине дистанции чувствуя, как начинают ныть колени: так быстро он давно не ходил. Спустя еще пару минут щелкает правый сустав, отдается импульсом в бедро, кажется, будто кость ноги расщепляется аж до таза — на несколько секунд боль стреляет искрами из глаз. Надо было изначально гонять Леру на короткие дистанции, потому что пятьдесят метров стремительным шагом его суставы еще выдерживают, а вот дальше начинаются проблемы. — Минута отдыха! Дыши в воду, восстанавливайся… — Сережа устало плюхается на стул, вытягивая ноги и стараясь найти такое положение, чтобы правое колено хоть немного успокоилось и перестало пульсировать болью в такт ударам пульса. В пятнадцати метрах от него Лера очень похожим движением вываливается животом на бортик и вытягивает вперед руки, кладя голову на белый пластик. У нее только на вечерней тренировке объем проплытого будет близок к десяти километрам, а вместе с утренней выйдет километров семнадцать-восемнадцать. Разумовского внутренне передергивает: да, может быть интенсивность тренировок у него и бывала выше (все-таки брасс, особенно короткие дистанции, предполагает умение «взорваться» и отработать на максимум), но вот такие огромные объемы он плавал трижды за всю жизнь, не больше, и все три раза в середине тренировки бегал до раздевалки блевать — и не он один. А Лера молодец, держится. Даже не жалуется, когда он объявляет, что до конца минуты отдыха осталось пятнадцать секунд, лишь сосредоточенно кивает, надевает очки и уходит под воду для долгого выдоха. Пожалуй, ему действительно достался алмаз в лице Макаровой — вот только алмазы сначала растут под большим давлением, а потом их долго и больно гранят. Дима бы, наверное, прибил его за такие рассуждения. Но только вот Дима, придя почти на час позже них, сам плавает через пару дорожек, и тренировка у него явно не ладится. — Планочку принести тебе? — Громко спрашивает у него Разумовский, а в ответ получает лишь средний палец. Вот и делай добро людям после этого. — Хорошо, два раза сделала, четверть сделала, дыши! Отдых между «восемьсотками» — полминуты; после четвертого раза Лера начинает краснеть, во время пятого — впервые сбивает дыхание с привычного ритма, но скорость удерживает. После шестого, коснувшись бортика, не опускает ноги и долго просто лежит на воде, выдыхая. Румянец уже распространяется на шею и плечи, Макарова во время отдыха быстро поднимает очки на лоб и опускает разгоряченное лицо в воду, оттягивая шапочку ото лба. — Лера, терпеть! Держи скорость, не съезжай, совсем немного осталось! Девочка ругается одними губами — на что-то более сложное сил уже не хватает — прижимается лбом к прохладному бортику и, услышав свисток, группируется и отталкивается. Сережа знает, как кровь стучит в висках и перестают ощущаться руки, когда в серии остается последний раз. Закончив, Лера с трудом вываливается из бассейна на крайней дорожке и растягивается прямо на полу, широко раскинув руки: — Можно я это… с воды проплыву? — Что так? — Ноги вообще не держат. Боюсь, навернусь где-нибудь на бортике. Сережа в ответ молча показывает пальцем наверх, и Лера нехотя поднимается. Ее пошатывает, ноги едва заметно трясутся, но она доходит до тумбочки, двигает ступеньку, как удобно, пытается улыбнуться Диме, который сидит на бортике соседней дорожки и явно старается подбодрить девочку хотя бы парой слов. — Хотя бы шапку можно снять? — Лер, ну налысо побрею! Кто тебя научил правила нарушать?.. Давай, только быстро. На стартовую тумбу Макарова шагает как на эшафот: снимает шапочку, подтягивает резинку очков на бритом затылке, поправляет короткие, почти как у мальчишки волосы, и наконец ставит ногу на синее покрытие, показывая, что готова. Впрочем, проплывает великолепно: от первого раза, ориентированного на результат Чемпионата Мира, время отличается лишь на десять секунд, хотя это дается Лере явно тяжело. К концу дистанции она становится не то что красной, а совершенно белой, и последние бассейны вывозит только на морально-волевых. Сережа записывает раскладку последней дистанции, показывает девочке большой палец — мол, выжила, уже молодец — и объявляет Лере, что ближайшие десять минут ей надо только закупываться и не сметь выходить из воды. Теперь у них одна проблема на двоих — обоим нужно будет как-то встать и по стеночке, очень аккуратно дойти до дома. И, судя по тому, как у него начинает крутить и выворачивать от боли колено, у Леры шансов больше. Подходит Дима, садится рядом, подтягивает колени к груди, поставив ноги на лавочку, накидывает полотенце на плечи и долго смотрит куда-то поверх воды абсолютно пустым взглядом. Сережа его не трогает — знает, что Федерация отказала в деньгах, что канадская сборная предложила ему перейти к ним и что Дубин отказал. — Что ты Лерке сейчас принес такое из тренерской? — Протеиновый батончик и яблоко. А то у нее с собой ничего нет поесть, а сахар и глюкоза явно сейчас по нулям. — А откуда у нас в тренерской протеиновый батончик и яблоко?.. — Из моего рюкзака. Еще один остался, хочешь? Сережа лишь мотает головой, а потом все-таки спрашивает: — Слушай, а обезбол у тебя есть?.. Положительного ответа он ждет процентов на пятьдесят — с одной стороны, мало кто таскает с собой такие таблетки постоянно, с другой же в огромном ареновском рюкзаке часто можно найти что угодно. Дима не подводит: снова уходит в тренерскую и через пары минут возвращается с упаковкой таблеток, каким-то кремом и бутылкой воды в руках. Полотенце разматывается от быстрой ходьбы, и ему приходится придерживать его край на бедре локтем, чтобы не упало окончательно. — Это таблетки, тебе две сразу надо, это вода, чтоб запить, это мазь. На колено с двух сторон и потом ноги сразу в тепло. — А мазь-то у тебя откуда? — Да хрен знает, если честно, — Дима пожимает плечами, — она в тренерской уже недели три в шкафу лежит. Он снова садится рядом, заворачивается в полотенце — огромное и махровое, оно скрывает Диму почти полностью; и они молчат, каждый думая о чем-то своем. Разумовский находит глазами Леру: девочка просто лежит на воде, иногда подтягиваясь за зеленые буйки разделителя, и больше всего походит на дрейфующую по течению медузку. По-настоящему хорошим исход тренировки будет, если после сегодняшнего Макарова не сбежит от него и завтра вообще в бассейн придет. Всякое бывало, он лично видел случаи, когда после подобных нагрузок у спортсменов что-то щелкало в голове и они уходили раз и навсегда, не возвращаясь даже за оставленном в ящике инвентарем. — Ты что-то совсем быстро сегодня, — первым нарушает тишину Сережа, когда шум воды на фоне становится совсем невыносимым. — Засекаться будешь? — Не, не хочу, — отвечает Дубин, откидываясь назад и опираясь лопатками о стену трибуны. –По делам сейчас поеду. — Дела, надеюсь, наконец будут включать в себя свидание с… — Иди ты… А если серьезно — абсолютно пропало желание плавать после общения с Федерацией. Хоть вообще из спорта уходи окончательно. Разумовский не знает, что сказать, потому что утешать он никогда не умел — поэтому молча сжимает Димино плечо. — Сергей Викторович, — доносится слабый голос с воды, — а у вас вода есть? Моя закончилась. — Валер, ну весь бассейн для тебя, тебе воды мало? — Фыркает Сережа, но все же показывает девочке бутылку воды, стоявшую возле ножки стула. Бутылка самая обычная, из автомата, не шейкер, не спортивная яркая фляжка на литр, и в ней воды-то осталось чуть больше половины, миллилитров триста пятьдесят, но Лера все равно радостно и благодарно кивает и поднимает руку, готовая ловить. Когда он кидает, промахивается, конечно же: с меткостью у него всегда было туго, даже на сборах, когда играли командой в баскетбол или волейбол, мячик ему в руки передавали неохотно, да и сам Сережа не очень-то стремился (еще бы, после того, как он попал волейбольным мячом в голову Хольта-старшего, приехавшего посмотреть на вложенные в тренировочную базу деньги, словосочетание «игра в мячик» вообще приблизилось к ругательству на несколько недель) — бутылка улетает метра на четыре в сторону, вообще на соседнюю дорожку. Лера смотрит укоризненно, но подныривает под разделитель и в два гребка доплывает до долгожданной воды. — Я смотрю, у вас… перемирие? — Ага, договор о невооружении, — кисло отзывается Разумовский. — Мы перед Чемпионатом Мира ужасно разругались, я на нее матом ругался, что она идиотка и размазня, она в меня доской кинула… попала, кстати… А потом все как-то хорошо пошло. Кажется, надо было просто сбросить пар. Знал бы, что так будет, наорал бы намного раньше. Дима просто кивает — без педагогических нотаций, без объясняющих все монологов, и это совершенно не нравится. Зато Лера, откупывающаяся на спине, держащая в руках на груди бутылку и поэтому похожая на лемминга, не может не радовать.

***

— Олег Давидович, прошу любить и жаловать, — представляет его подполковник, и Олег впервые окидывает внимательным взглядом отдел, в котором ему предстоит работать. Их двенадцать, если не считать его и Вадика, который вообще черт знает что делает и состоит, кажется, во всех отделах Управления разом: семь мужчин в кителях и с погонами разного звания, трое — «пиджаки», пришедшие из гражданского университета, скорее всего инженеры, двое оставшихся — девушки в строгих брюках и почти одинаковых белых рубашках. К девушкам у Олега вопросов больше всего (первый и главный — кто они по специальности и откуда здесь), но даже они его не сильно беспокоят. Управление выделяет им половину восьмого этажа, отделенную от всего остального здания тяжелой железной дверью с домофоном. За дверью — два отдельных помещения с компьютерами и пока непонятной электроникой, несколько рабочих кабинетов, общее помещение с диванами, выполняющее функцию не то места отдыха, не то точки сбора для всех, полностью экранированная от внешнего мира комната для обеспечения каналов связи, и святая святых, кухня. Все собравшиеся здесь — аналитики в разных сферах, главный «мозг», координирующий работу антитеррористических организаций по всему региону, а иногда и по стране и старающийся делать все, чтобы прогнозировать и предотвращать трагедии. Олег все еще не до конца понимает, зачем он здесь, но надеется разобраться в ближайшее время. — Кто дежурный на смене? — Спрашивает он, и откуда-то из задних рядом поднимается руками. — Отлично, рассказывайте, что и как тут принято. Слушает, запоминает, делает выводы: одна из девушек — филолог, специализирующийся на судебно-лингвистических экспертизах и выявлении идеологической обработки в текстах, вторая — выезжающий на переговоры психолог. У обеих — сосредоточенный, даже немного пугающий острый взгляд. Мужчины — действующие офицеры и бывшие силовики, разношерстная, но, судя по всему, эффективно работающая команда, специализирующаяся на самых разных вещах. Психологов, оказывается, вообще четверо, дежурящих сутки через трое. Неплохо, думает Олег, если он и поедет крышей, то хотя бы под бдительным контролем профессионалов и по одному диагнозу со всем остальным отделом. В соседних палатах лежать будут. Он сам сейчас — тоже дежурный, вместе с еще одним офицером: принимай звонки, расписывайся в журнале, держи пальцы скрещенными, чтобы ничего не случилось; а если случилось — получай в экстренном порядке тяжелую спецодежду и отправляйся на место произошедшего, на ходу пристегивая оружие. Олегу рассказывают, что при терактах их отдел выезжает одним из первых, но тут же добавляют, что, к счастью, подобное бывает крайне редко. По крайней мере, он надеется, что в первое суточное дежурство обойдется без подобного. По старой, полевой еще привычке Волков ходит по помещению, знакомясь с новым местом: трогает серые стены, открывает все двери, прижимается лбом к стеклу в кухне — единственном помещении, где вообще есть окно. — Странный он какой-то, не? — Раздается еле слышный шепот за спиной. — Ну так он из сил специальных операций, — отвечают на вопрос так же тихо, — три с лишним года почти непрекращающихся терактов и боевых действий. — Типа контуженный? — Да нет, бред-то не неси… Вадима вспомни, какой он полгода назад сюда вернулся. Вспомнил? Ну вот, делай выводы. Они адекватные все, просто мозги по-другому работают. — Ну да, но кто вообще нормальный мечтает бегать с автоматом и в бронежилете, чтобы усмирять всяких психов? — Напомню тебе, — ну так, на всякий случай — что ты работаешь в контртеррористическом отделе и «усмиряешь всяких там психов» — Черт возьми, точно… Олег улыбается: о да, они здесь все немного контуженные и ненормальные, которые борются против других психов. Замечательная работа.

***

После суток он возвращается измотанным и довольным, но уже в прихожей натыкается взглядом на висящее посреди распахнутого шкафа пальто, чудом держащееся на вешалке, брошенные на полку под зеркалом шарф и берет, оставленную рядом обувь. Сейчас — десять утра, Разумовский обычно в такое время ведет тренировки и только собирается на перерыв, который все равно проводит на работе, заполняя документы и решая свои тренерские вопросы. — Сереж? В ответ — только тишина, поэтому Олег прямо в обуви идет вглубь квартиры, на ходу успевая передумать все самые плохие мысли. Впрочем, Разумовский находится в первой же комнате: он лежит в кровати с самым страдальческим видом, вытянув ноги и как-то странно, наискось, укрывшись одеялом так, что в итоге оно прикрывает только бедра и одну руку. При виде Волкова он поднимает голову, смотрит недовольно и ложится обратно на подушки. — Ты помереть решил? — Только и может ошарашенно спросить Олег. — Ага, счаз, — доносится в ответ, — не дождутся. — А чего тогда не на работе? — Вчера с Макаровой набегался, а сегодня организм решил, видимо, что мне колени не нужны, — едко отзывается Сережа. — Вечером и ночью еще как-то нормально было, а с утра даже обезбол не действует. Вот, лежу, завидую медузам. — Медузам?.. — У них суставов нет. И мозга… Вообще заебись этим медузам, если разобраться. Волков уже успел выучить, что Разумовский, когда ему плохо, обычно или капризничает и требует всего возможного внимания, или шипит в сторону любого человека, который пытается к нему подойти. Может, кстати, еще и кинуть чем-нибудь, что под руку попадется — промажет, конечно, но уворачиваться все равно придется. Сегодня, видимо, первый вариант. Олег кидает на кресло куртку, стягивает и отправляет туда же китель, садится на кровать рядом с Сережей и ласково бодает его лбом в висок. Рыжие волосы, уже порядком отросшие, растрепались, лежат кругом на подушке и в одном месте почти сбились в колтун, поэтому Волков осторожно разбирает пальцами спутавшиеся пряди. — Ты хотя бы завтракал? — Я лежал и завидовал медузам. И пытался найти положение, чтобы колени не болели. Короче, завтракать было некогда. Давай закажем?.. — Предлагает Разумовский, с надеждой поднимая голову с продавленной подушки. Волков мгновенно становится серьезным, хмурит брови: — Никаких заказов вредной пищи в этом доме, пока я жив! — Ну Оле-ег… — Что «Олег»? Хоть суп тебе сделаю, а то в дополнение к своим суставам угробишь еще и желудок. Будешь тут лежать… язва с язвой. Сережа капризно отворачивается, делая вид, что несказанно обижен, но быстро возвращается в прежнее положение: видимо, лежать не на спине ему все еще очень больно и даже движение головой вызывает сильнейший дискомфорт. — А ты вообще ходить не можешь сейчас? — Пока колени не пройдут, — еще мрачнее, чем раньше, отвечает Разумовский, — а это обычно сутки. Так что до вечера я овощ. Даже скорее, судя по моему общему подавленному состоянию, картофельное пюре. Ты же со мной посидишь сейчас? Я чуть за утро не свихнулся в одиночестве. Олег раздумывает недолго: сначала относит на кухню одеяло и несколько подушек, а потом подхватывает Сережу подмышки и, закинув его на плечо, как мешок, тащит по коридору. Разумовский слабо возмущается и требует его оставить в кровати или хотя бы добить, чтобы больше не мучался. — Все, не ворчи, — Волков аккуратно кладет его на постеленное на полу одеяло, подпихивает подушку под лопатки, — сейчас буду обед готовить, а ты рассказывай, что на работе происходило. Помирать лучше не на голодный желудок. Во время готовки приходится то и дело перешагивать через вытянутые ноги Сережи, каждый раз цепляя взглядом светлые шрамы на коленях. Он привык к ним, как к рыжим волосам или еле заметным веснушкам на плечах и спине, как к татуировке на бедре; без шрамов его мужчина уже как-то и не воспринимается. Любишь ты человека — люби полностью, со всеми приколами, травмами и прошлым, и это одна из тех вещей, в которых Олега вряд ли кто-то переубедит. Сережа устраивается удобнее, тянет руку вверх за половинкой уже почищенного яблока и неторопливо рассказывает про происходящее на работе. — Никак не могу привыкнуть, что бегать мне нельзя. Такая глупость, почти пять лет после операции прошло, а все равно иногда в голове что-то перемыкает и приходит гениальная идея ходить со скоростью спортсмена девять «восемьсоток» … На десятую меня уже не хватило и, наверное, хорошо, — он откусывает кусок яблока. — А еще Федерация снова затеяла какие-то подковерные игрища, мутят что-то непонятное, определенных людей в команды пропихивают уже так явно, что даже журналисты что-то заметили. Мне просто интересно, чего они добиваются? Что мы перестанем окончательно доверять тем людям, которые нас вроде как должны защищать?.. Олег кивает, поддакивает что-то — мол, да, уроды моральные, один ты у меня солнце и просто лучший, а на тех тьфу — задергивает штору, чтоб солнце не светило Разумовскому в глаза, и неторопливо помешивает картошку в глубокой сковороде. Наверное, это и называется счастьем.