Олимпийский цикл

— Опять приперся, — зло говорит Лиза, разминая плечи. — Ну вот не спится ему, пошел бы в тренажерку или еще куда, делом бы занялся, к нам нахрена приходить? Только мешает. Шел бы работать! Тема касается ладонями пола, складывается пополам, утыкается лбом в колени, стоит так несколько секунд и только потом разгибается, оглядываясь по сторонам: — Ты про кого? — Да вот про этого, — Лиза машет рукой в ту сторону, где обычно сидят тренеры. — Вот зачем он нам сейчас? У нас что, тренер лишний? До начала утренней тренировки — десять минут, бортик еще не завален сетками, и спортсмены лениво разминаются: кто-то тянет связки, кто-то прокатывает мышцы на массажном ролле или прыгает на месте, старательно вытягивая носки; Лиза гоняет по плечам и рукам мячик с шипами; Лера почти неподвижно сидит на верхней ступеньке пьедестала, свесив ноги и изредка шевеля пальцами. Тема смотрит на нее сочувственно: после вчерашней дневной тренировки у Макаровой болит все. На другой стороне бассейна Тема замечает черный пиджак: спонсор сборной точен, как часы, и стабильно появляется на бассейне с двумя стаканами кофе. Лиза его терпеть не может и сейчас в полголоса ворчит, что Хольту следовало бы не сюда приходить, а провалиться куда-нибудь подальше. — Что ты его так не любишь? — Да бесит просто, — Лиза кривится, — другого времени у него нет, чтобы с Дмитрием Евгеньевичем поговорить? Или шел бы вообще к Сергею Викторовичу… — Вот не надо нам такого счастья, — откликается Лера с пьедестала, — Разумовский и так контуженный на всю голову, ему окончательно крышу снесет… Так что пусть вообще уходит и не возвращается. — Да ладно тебе, они бы познакомились и ходили бы вместе… — Куда они ходили бы вместе? — Лера усмехается. — К психотерапевту? Тема вздыхает, косится на девушек, понимает, почему часть команды Хольта тихо ненавидит: ревность — страшная вещь, и девчонки борются за тренерское внимание, как только могут. А блистательный спонсор сборной это самое внимание явно перетягивает на себя. Ему даже сильно стараться не нужно. — Девки, вы чего, — разбивает осуждающую Хольта тишину Артем, — вы с ума сошли? Дмитрий Евгеньевич классный мужик, хорошо же, что он нашел своего человека. Порадовались бы лучше, чем мозги сейчас друг другу и ему ебать, ну? Слова уходят в неодобрительную тишину, разрушаются, оседают на полу: не достучался, не получилось, не вышло. Лиза кривит губы, складывает руки на груди, и Тема предпринимает еще одну попытку: — Лиза, Дмитрий Евгеньевич тебе не старший брат и не отец. Своя жизнь у человека… — Легко тебе говорить, — огрызается Лиза в ответ, — у тебя есть и тот, и другой. — Ли-и-из, ну не спиздит же он нашего тренера! Вернет потом в любом случае… Артем плавает у Дмитрия Евгеньевича все пять лет, привязался к нему — но по-своему, без обожания, как девчонки, но с грубоватой, по-пацански выраженной позицией: тренер у них — заебись, пусть у него все будет хорошо. Когда Хольт доходит до готовящихся к тренировке спортсменов, Лиза резко разворачивается к нему спиной и демонстративно уходит разминаться на другой конец бассейна. — Где Дмитрий… Евгеньевич? — Орет, — отвечает Тема, укоризненно поглядывая на бросившую его Лизу. — А географически это где? — Недовольно спрашивает Хольт. — В тренерской, где еще… Лиза возвращается на свое привычное место, только когда мужчина уходит на другую сторону бассейна, долго и неодобрительно буравит его спину взглядом. — Не стыдно тебе? — Спрашивает Артем. — Ему пусть будет стыдно. Может, свалит быстрее.

***

Дима нависает над столом, поставив одно колено на стул, и листает папку с прозрачными файлами: ему нужно найти очередной документ, который было бы неплохо выложить на стол еще до начала утренней тренировки, потому что днем, если этой бумаги не будет перед глазами, он скорее всего забудет. Приоткрывается с еле слышным скрипом дверь тренерской, ведущая на бассейн, и между лопаток упирается чей-то взгляд. — Еще почти десять минут до начала тренировки, — говорит Дубин, не отрываясь от бумаг. — Идите разминайтесь, я скоро подойду. — Мне тоже идти разминаться? — Весело спрашивает за его спиной Август. — Твои дети сказали, что ты здесь орешь. Дима радостно оборачивается, протягивая руки, прижимается щекой к шерсти пиджака, на секунду каменеет плечами, когда его обнимают, но быстро берет себя в руки. У Августа под его ладонью почти не чувствуется обычно выступающая кость лопатки, но сердце все равно ощущается: под пальцами заходится, сбивается с ритма, отдается пульсом в руку — напоминает, что прошлое не должно мешать настоящему. — Скажи честно, ты чувствовал, что Сережи не будет, и поэтому пришел именно сегодня? — А его не будет? — Август делает невинное лицо, будто не он только что выглядывал на бассейн. — А я и не знал! Надо же, как удачно совпало… — Все ты знал! — Дима шутливо хлопает его по спине суть левее позвоночника и делает шаг назад. — А про «орешь» … Наорался уже с утра пораньше, второго идиота из команды выгоняю за последние полгода. Тяжело. Август стоит в дверях — черный пиджак в тонкую серебристую полоску, чуть растрепавшиеся волосы, хитрая довольная улыбка, кофе в руках — и смотрит тепло. Дима до сих пор боится верить, что его так любят. Сам себе надоел загонами, если честно, уже хочется голову изнутри промыть и начать все заново — и если бы это было так просто, он бы уже сделал. Хольт лезет целоваться уже на бортике — и ничего ведь неприличного, так, губами тычется в щеку, а у Димы все равно ежедневники и секундомер со свистком из рук сыплются и колени подкашиваются — приходится подхватить секундомер за шнурок у самой земли и, распрямившись, упереться Августу ладонью в грудь: — У меня сейчас полный бассейн детей, а ты тут… развел непотребства. Мужчина демонстративно дует губы и холодными пальцами берет Диму за локоть. Отпускать не собирается, конечно же, идет рядом довольный, на спортсменов смотрит сверху вниз неодобрительно. — Ты что, ревнуешь? — Ошарашенно спрашивает Дима. — Август, это детский сад с твоей стороны! Они меня никуда не украдут! Хольта эти слова не успокаивают, и он ходит за Дубиным хвостом: пока тренер открывает ящики с сетками спортсменов, пока дает детям задания и отчитывает некоторых из них, он все время ощущает на себе взгляд Августа, стоящего в паре метров и терпеливо ждущего. — Ну вот видишь, я не пропал и никуда не делся. И даже орать не ушел, хотя до сих пор хочу. Иногда Диме кажется, что Хольт время от времени ведет себя как его старшие спортсмены в самой жуткой фазе пубертата — со всей полагающейся ревностью, собственничеством, обидами и максимализмом; пожалуй, не хватает только абсолютно подросткового зажимания по углам или обещаний набить морду другим ухажерам. Ну, сам выбрал — сам и принимай человека полностью. Август протягивает картонный стакан, придерживает чужие пальцы ладонью и только потом садится. Видимо, удостоверился, что действительно не украдут. Он тянется к Диме, обнимает одной рукой за пояс, прижимается щекой к его футболке — кажется, даже дышать ненадолго перестает, замерев в тишине. Вернее, в том, что сам Дима привык считать тишиной: в шуме воды, иногда накатывающей волнами на бортик, в отрывочных разговорах спортсменов, в шорохе перекладываемого инвентаря и шагов опоздавших. Дубин накрывает чужие плечи ладонью, застывает ненадолго, закрывает глаза: в последнее время он никак не может выспаться, усталость копится, восстановиться не получается, обострившиеся болячки Разумовского приходятся как нельзя некстати, и поэтому кажется, будто скоро он начнет выключаться даже в вертикальном положении. — Дима, что ты хочешь на ужин? — Спрашивает Август в его футболку, не меняя позы и даже не поднимая глаз. Греется, наслаждается, пальцы с его талии убирать явно не собирается. — Скажи, я закажу. Ужин. Точно. Дима открывает глаза, моргает и медленно, обдумывая ответ, провожает взглядом одного из спортсменов — и хочет снова опустить веки. От яркого света побаливает голова, мысли путаются: точно, ужин. Точно-точно-точно. С Августом они спорили почти месяц: Хольт все пытался уговорить его на поход в ресторан, Дима отнекивался, как только мог — посмотри на меня, ну какой ресторан, я к концу дня не человек, а функция и ресурс, куда мне в люди сейчас, я форму сборной ношу чаще, чем нормальные люди джинсы, как ты вообще, блин, подумал про ресторан? И вообще, хочешь сделать приятное — подари мне ортопедический матрас, нет, Август, я пошутил… К концу декабря все-таки договариваются: никаких ресторанов, никакого пафоса, только тихий ужин на двоих. Дубин облегченно выдыхает, думая максимум о вечере в кофейне — ровно до тех пор, пока Август, сияя, не говорит, что в таком случае приглашает его к себе в гости. «Точно-точно-точно» мгновенно превращается в «черт-черт-черт» Дима соглашается. Думает даже, что с удовольствием остался бы на ночь, прогуляв утреннюю тренировку, но Сережины колени меняют все планы. Тренировку без уважительной причины отменять никто не даст, пока хотя бы один из тренеров может выйти на работу. — Надо сказать Федерации, чтоб они Разумовского уволили по состоянию здоровья, — мстительно заявляет Август, когда Дима ему все это рассказывает. — А то мне начинает казаться, что я появляюсь на вашей работе чаще, чем он. Впрочем, он быстро успокаивается, и ток перестает кусать пальцы и уходит в землю, стоит Дубину в очередной раз погладить его по плечам. Иногда с Августом очень просто — но сильно реже, чем хотелось бы. Дима уходит давать детям задания — подхватывает с пола упавшую с бортика сетку, достает из нее инвентарь, кидает спортсменке, чтобы ей не пришлось выходить из воды. — Нет, ну они бы еще прямо здесь засо… — Раздается недовольный голос Лизы с центральной дорожки, но финал фразы теряется в шорохе и шуме разговоров. — Лиза, да отстань ты от их личной жизни, сами разберутся! Он пропускает мимо ушей подобные разговоры: спортсмены постоянно кого-то обсуждают, чаще всего — сокомандников или знакомых из других спортивных школ. Да что там говорить, их хлебом не корми, дай кого-нибудь, кто не нравится, обосрать. Остается только предполагать, кто не угодил его подопечным в этот раз. — Все, хорош материться, — одергивает спортсменов Дима. — Матом ругаться здесь могу только я и только по делу! Ну или хотя бы делайте так, чтобы я не слышал… Так, остаемся в ластах, работаем восемь раз по полтиннику, туда ныряем весь бассейн полностью, обратно возвращаемся баттом на боку спокойно. Поехали, первые… Лиза работает где-то в середине, проныривает едва ли метров восемнадцать-двадцать и перед поворотом замирает на секунду с поднятой головой, делая длинный вдох, спустя четыре раза и вовсе снимает ласты, вставая в самый конец. Ничего, думает Дима, прорвутся, куда они денутся, справятся, выбора все равно нет. Девочке он пока ничего не говорит, но уже точно знает, что в середине января поедет в Москву к Архиповой — пока не понятно, договариваться или торговаться, но с четкой целью не возвращаться без средств на лечение. Они успели даже обговорить дату: хоть Мария и хотела перенести диалог на март, Дима уперся и настоял на январе. А не получится… что ж, придется принимать предложение канадской сборной, хотя и не хочется. Поменять форму с нашивкой трехцветного флага на олимпийку с красным кленовым листом сейчас кажется преступлением и предательством, но… Цель оправдывает средства? Да, если цель — спасение другого человека. Дима поднимает глаза от воды — мужчина ловит его взгляд и улыбается. И за что ему, дураку, такое счастье?

***

— Ты домой уже, что ли? — Спрашивает его один из коллег, когда Дубин уже в куртке заходит в тренерскую. — Шести вечера нет. — Так среда, — пожимает он плечами, забирая со стола ежедневник и ключи от машины, — у меня обучалок сегодня нет, а спорт я отпустил уже. — Так у них халява сегодня, получается? — Почему? Они час пятьдесят отплавали, сейчас в сауне греются. Орать и беситься не должны, они на тренировке чуть не умерли. Коллега смотрит удивленно, брови вскидывает почти до линии роста волос: кажется, не может поверить, что Дима не остается ни работать с документами, ни решать еще миллион вопросов. Парень машет на прощание и выходит из тренерской, закинув на плечо рюкзак. Когда Дима вбивает адрес в поисковик в приложении навигатора, он ожидает чего угодно — пафосную квартиру площадью двести квадратных метров в самом дорогом районе Санкт-Петербурга, старый фамильный особняк с замшелыми стенами, миллиардерскую стеклянную высотку, как в фильмах — но никак не достаточно скромный двухэтажный дом в относительно новом коттеджном поселке посреди города. Ехать приходится недалеко, а вот коттеджный поселок оказывается внешне невероятно дорогими десятью домами огромной площади, у каждого из которых есть собственная территория, огороженная как правило высоченным забором. Ну, а чего он еще от Августа ожидал? Явно не съемную однушку и подъезд с неработающим лифтом. Работа еще какое-то время не отпускает, и Дима на автомате высчитывает, во сколько надо отсюда выехать, чтобы успеть на утреннюю тренировку, и нужно ли менять время будильника. Он так и не решил, будет ли оставаться на ночь, потому что к шести утра все равно придется ехать на работу — ну, свободный диван у Августа должен ведь найтись, верно? А вот Разумовский точно будет ему дважды должен. — Ты решил забаррикадироваться? — С улыбкой спрашивает Дима, когда ему открывают. — Тридцать три двери и калитки, и все закрыты. Август протягивает руки сквозь дверной проем на крыльцо, передергивает плечами от озноба из-за холода, но героически обнимает по-декабрьски морозного с улицы Диму. На мужчине — светлая футболка-поло и домашние брюки, объемный кардиган наброшен сверху, и явно мерзнет Август даже дома. — Привет, — улыбается он. — Я скучал. Дома у него — смесь того, что принято называть «тихой роскошью», инновационного хай-тека и время от времени мелькающего барокко в самом плохом смысле слова; мужчина рассказывает, что этот коттедж он купил пять лет назад и они вместе с Мико обставляли его почти два года. Дима вешает куртку в шкаф, ставит ботинки на почти пустую обувную полку — пол оказывается с подогревом. Да, терморегуляция у Хольта явно нарушена. Страшно представить, как он переживает самые холодные январь и февраль — и какие счета за отопление ему приходят. Август переплетает пальцы, тянет за собой, дом показывает с гордостью — на первом этаже стерильная кухня, на которой явно не готовят, спрятанный в другом крыле спортзал и гостиная-столовая с огромным прямоугольным столом посередине. — Я не помню, когда мы с Мико в последний раз здесь ели, — честно признается он. На втором этаже — жилые комнаты с библиотекой, зал с диванами и низким столиком; мягкое ковровое покрытие приятно пригибается ворсом под ногами, светлые стены украшены черно-белыми абстракциями на тонкой рисовой бумаге, заботливо убранными в рамки и развешенными по спирали золотого сечения. Дом монохромный, почти нежилой, лишь иногда мелькают яркие всполохи: квадратные ультрамариновые подушки на диване, неоновая фоторамка на стеллаже, брошенная на столике книга рядом с матовым ноутбуком, томики комиксов среди книг. Август, кажется, волнуется не меньше самого Димы и пальцы заламывает почти без остановки, сам этого не осознавая. Дима целует его в щеку, прерывая на полуслове, потому что сейчас все кажется неважным и мелким. — Я чай принесу! — Выдыхает Август и уносится вниз. Дубин улыбается, поправляя наброшенный на кресло плед: оказывается, невероятно приятно вести себя как неловкие влюбленные подростки. Подобного не было ни у него, ни у Августа — у одного юность прошла в больницах и учебе, у второго — на сборах и за учебниками, поэтому времени на глупые романтические обжимания и переглядки не было. А кресло оказывается огромным и невероятно мягким, поэтому он забирается в него с ногами, пока ждет мужчину. Дима зевает. Невероятно удобная вещь. В тренерскую бы подобное, чтобы вот так щекой ложиться, глаза закрывать и отдыхать между тренировками. Прекрасное кресло. Что может пойти не так?