Олимпийский цикл

Дима вскакивает за секунду до будильника, привычно опускает руку, чтобы выключить звук, — но кровать оказывается непривычно высокой, и пальцы зачерпывают воздух. Что за?.. Он скатывается с кровати почти кубарем, больно приземляется — ай! — на колени и локти и только потом открывает глаза. Ставшие привычными за годы движения почему-то не работают, и тело, давно знающее, сколько сантиметров до пола и куда надо потянуться, чтобы взять зарядку, с трудом соображает, что вообще происходит. Футболка перекрутилась и сбилась в сторону, железные пуговицы на джинсах впились в бедро — зато не болит голова и он наконец выспался. Будильник звонит где-то под кроватью; Дима выключает его наощупь. Мозг начинает работать медленно, анализирует ситуацию: что ж, пять утра, он проснулся не в своей кровати и не может найти очки. И все, что могло пойти не так, явно пошло. Он щурится, вглядывается в экран — телефон оказывается заряженным на максимум — и все-таки встает, опираясь на кровать. Очки обнаруживается на столе рядом. Точно; он наконец просыпается окончательно: кажется, вчера организм решил принудительно перезагрузиться в самый неподходящий момент, и он просто вырубился в кресле в чужом доме. Сходил, называется, на романтический ужин. Позорище. Под кроватью находятся его часы, тоже полностью заряженные, а на кровати — безмятежно дремлющий Август, укрывшийся толстым одеялом до самых глаз. Рядом с тем местом, где спал Дима, на еще теплой простыне лежит расслабленная рука, на виске растрепался завиток темных волос, и на мужчину хочется смотреть долго, не отрываясь. Он зябко поджимает пальцы — Дима поправляет одеяло, накрывая холодную руку. Судя по скомканному покрывалу рядом, Август вечером думал недолго и просто завернул Дубина в лежащий на спинке кресла плед, а потом отнес на кровать и положил прямо поверх покрывала, его же половиной и накрыв. А мог ведь, наверное, оставить спать, где заснул, или на полу уложить… Дима поправляет очки, смотрит на часы и, понимая, что скоро начнет опаздывать, решает мужчину все-таки не будить: вряд ли у них обоих есть силы в пять утра объясняться и обсуждать произошедшее вчера. Поэтому он молча выходит, подхватывает так и оставшийся в соседней комнате рюкзак, привычно закидывает его на одно плечо и сбегает по ступеням, надеясь, что за ночь не забыл, где оставил куртку и где вообще находится выход. Неловко получилось, конечно. Надо будет извиниться перед Августом. Только в машине Дубин понимает, что забыл олимпийку в том самом удобном кресле — и это даже уже не раздражает, а пробивает на нервный смех. Надо будет извиниться дважды. …Уже заходя в спорткомплекс, Дима на ходу, одной рукой, набирает сообщение Разумовскому, спрашивая, как скоро тот собирается выйти на работу (или хотя бы взять больничный) — не чтобы сорваться и отчитать его, а чтобы хоть чем-то занять голову и отвлечься от навязчивых тревожных мыслей. С одной стороны, Август имеет полное право обидеться. С другой же — черт возьми, он наконец-то выспался, к тому же в невероятно удобной кровати… Сережа почти сразу отвечает, что на работе будет завтра, если сможет сдержаться и не отрубить себе ноющие которые сутки колени; а потом проявляет неожиданное прозрение и двумя отдельными сообщениями пишет, как обычно игнорируя заглавные буквы: я тебе свидание, что ли, сорвал или чего ты злишься? перед хольтом мне не стыдно, если что. перед тобой — может быть, но это не точно — Я и не сомневался, — с укором произносит Дима, глядя в экран телефона. — Было б странно, если бы у тебя вдруг проснулась совесть, которая давно отвалилась за ненадобностью. Прежде чем убрать сотовый, он пишет и Августу, извиняясь: Август, я не сбежал! У меня просто утренняя сегодня! И спасибо большое, что одеялом укрыл. Ответное сообщение прилетает спустя почти два часа — и заставляет схватиться за телефон, едва на часах отображается уведомление: Я почувствовал себя одиннадцатиклассником, с которым переспали и не перезвонили, хотя обещали! Как тебе вообще такое в голову пришло?

***

Август вздыхает. Иногда ему кажется, что он видит Диму насквозь и может предугадать его действия, как, например, делает в случае с бизнес-партнерами, но каждый раз простому на первый взгляд Дубину удается его удивить, одна история с нежеланием принимать секундомер чего стоит… В этот вечер Дима вновь поражает — мгновенно засыпает прямо в кресле, забравшись в него с ногами и даже не сняв очки. Вот он — рука на подлокотнике, щека на локте, дужка сбилась на лоб, аккуратно сложенная олимпийка висит на спинке. Картинка почти пасторальная, если не считать огромных мешков под глазами и раньше незаметных синих вен на руках. Дубину явно надо было начать пить витамины и высыпаться еще месяц назад — поэтому сейчас Август даже не может сердиться. А еще он знает, как сильно может болеть спина из-за неправильной позы во время сна, и старается осторожно, не разбудив, взять Диму на руки, чтобы отнести спать в другое место. Дубин безвольно приваливается головой к чужому плечу, но глаз не открывает. Когда Август кладет его на кровать и накрывает пледом, вместе с позвоночником отчего-то екает и сердце. Он ходит по дому, поправляет разные мелочи, наливает стакан сока, — чай в их крохотной семье пьет только Мико, а для кофе уже поздно — открывает на телефоне дочитанную почти до конца книгу и, поставив свой и найденный чужой телефон, ложится рядом с Димой. Тот дышит ровно, почти незаметно, вечная морщинка на лбу наконец разглаживается; Август немного сгибает ногу, чтобы касаться с ним коленями. Вот и переспали, получается. Хольт улыбается своим мыслям, перелистывает страницу книги, с трудом отводя от спящего парня глаза. Да, пожалуй, сегодня случилось самое странное свидание в его жизни. Хотя, с другой стороны, в тот день, когда он сам впервые собирался пригласить Диму на ужин, Август умудрился свалиться в бассейн, так что счет проваленных свиданий у них примерно равный. А утром Дима уходит, — сбегает, как первые несколько минут думает Август — оставляя после себя лишь примятую половину кровати и темно-синюю олимпийку сборной с надписью «РОССИЯ» на спине. Почти как в дурацкой мелодраме, только вместо олимпийки должна быть какая-то более романтичная вещь. Шесть белых букв неприятно режут глаз каждый раз, когда он проходит мимо, поэтому Хольт аккуратно складывает кофту, подгибая рукава так, чтобы закрыть название страны. Олимпийка ему не нравится — напоминает, что Дима принадлежит не ему, а национальному спорту, и уходить оттуда не собирается. Август оставляет сложенную олимпийку на кресле. Может быть, Дима про нее вообще забудет и когда-нибудь можно будет вообще выкинуть… Спину наконец не ломит, и даже нет часто появляющейся стреляющей боли около левой лопатки, где из-за повреждений костей собрано больше всего дополнительных креплений позвоночника — пока не понятно, из-за долгого спокойного сна или из-за проспавшего всю ночь рядом с ним мужчины. Днем, стоит им встретиться, Дима коротко целует его: — Прости, что убежал утром. Выглядело ужасно, я знаю! Я постараюсь так больше не делать. Мужчина в ответ обиженно дует губы, но его хватает лишь на несколько секунд, потому что он слишком рад видеть счастливого, явно отдохнувшего Дубина. Его обеденный перерыв — непростительно короткий, Августу совершенно не хватает жалких тридцати минут между Димиными тренировками: за полчаса невозможно успеть почти ничего, разве что коротко обняться. — Опять до ночи? — До половины восьмого вечера, — парень мягко улыбается, словно объясняет что-то ребенку. Август с трудом сдерживается, чтобы не предложить Диме написать заявление на увольнение прямо сейчас и больше не работать ни дня, хоть и знает, что тот откажется.

***

А на следующий день, пока его Дима продолжает гонять спортсменов, подводить итоги года для Федерации и в целом не давать умереть надежде, что в стране наконец появятся нормальные тренеры, домой на каникулы прилетает Мико. Он встречает сестру в аэропорту и сначала слышит ее: наплевав на два чемодана, девочка бежит через зал ожидания, расталкивая локтями стоящих на ее пути людей — а потом с размаху, почти не сбавляя скорости, врезается в брата, крепко обнимая его. Утыкается носом куда-то под ключицу, сжимает руками ребра почти до боли — и отпускает, колюче дернув плечами, только когда Август обнимает в ответ. В этом вся Мико — вредная, своенравная, избалованная, желающая, чтобы все было, как она хочет, но при этом искренне теплая. И характером, и внешностью она пошла в хрупкую невысокую мать, которую даже не запомнила, но удивительно точно стала на нее похожей вплоть до ровного среза прически и подведенных глаз. — Если ты не соскучился, я беру вещи и ухожу пешком обратно в неизвестность, — вместо приветствия говорит сестра, и Август улыбается, прижимая ее к себе одной рукой. Под распахнутым пальто и огромным розовым свитером, когда-то утащенным из его шкафа, остро топорщатся тощие плечи и локти, которыми Мико старается ткнуть его под ребра. — Соскучился-соскучился, — уверяет он в ответ. В машине Мико скидывает тяжелые ботинки на толстой подошве и с ногами забирается на сидение, кладя голову на колени брату. Они часто так сидят, когда оба дома, могут смотреть кино, мужчина может работать, могут просто молчать — Август треплет девочку по волосам, она сама механически, даже не обращая внимания, что делает, комкает в пальцах ткань его брюк или футболки. Он разрешает, наплевав на страшные заломы на дорогой ткани — Мико он вообще разрешает все: спать в своем кабинете на неприкосновенном для других диване, срывать ему совещания, доставать его в любое время дня и ночи, требовать что угодно — потому что много лет у него никого больше не было. Август откидывается на спинку отрегулированного под него сиденья, слушает рассказы сестры, укрытой его пальто, и старательно не двигается, когда она засыпает в дороге от аэропорта до дома. — Шеф, давайте я ее донесу, — предлагает Отто, открывая дверь авто, но Хольт лишь отмахивается и сам берет на руки спящую девочку. Отто даже не возражает, зная, что в первые дни после приезда сестры шеф становится невероятно терпеливым, покладистым и милым, не психуя даже когда у него болит абсолютно вся спина. А в первые несколько часов из него можно вообще веревки вить, потому что Хольт сделает все, лишь бы его и Мико никто не трогал. Август укладывает ее на кровать и накрывает плюшевым пледом, а в голове вертится мысль, что с ним происходит какое-то испорченное дежавю: позавчера Диму вот так же укладывал, сегодня сестру, из разницы — только соседние комнаты и тот факт, что Дима убежал с утра, а вот Мико вроде не собирается. Хотя черт ее знает, у него сестра иногда не девочка, а угадай-что-выкину, никто не разберет, что творится в ее голове. Он до сих пор помнит, как год назад Мико за что-то на него обиделась и не разговаривала две недели — игнорировали бы друг друга и дальше, но у нее закончились деньги на карте, а самому Августу надоело делать вид, что у него нет близких родственников. Пришлось обоим брать себя в руки и мириться. В гостиной до сих пор лежит аккуратно сложенная Димина олимпийка — надо будет убрать, только решить, куда именно. В дни приездов у них давно сложился ритуал: через пару часов Мико, сонная и встрепанная, пришлепает к нему в кабинет с одеялом на плечах, обругает, что в комнате жарко, распахнет окно, высунется в него по пояс, наслаждаясь снегом, а потом, сидя на широком подоконнике, будет долго тасовать потрепанную колоду таро, то и дело предлагая брату выбрать карту. Девушка утверждает, что после долгой дороги гадается лучше всего. Август ничего не понимает в этом, поэтому покорно кивает каждый раз, когда сестра сообщает, что карты снова говорят, что он лох. Единственное, что у него получилось запомнить — туз пентаклей вроде как должен быть к деньгам, но это не точно. Мико действительно приходит, поправляя торчащие во все стороны волосы, но вместо темного бархатного мешочка у нее в руках оказывается скомканная синяя кофта. — Август? — Что, солнце?.. — Он отрывается от ноутбука, на ходу сохраняя и закрывая документ. И сразу становится холодно. Всегда, когда приближается что-то нехорошее, он начинает мерзнуть еще сильнее, чем обычно — непонятно как связанная с терморегулярцией интуиция осечек не дает. Глаза напротив — гневные, такие же темные, как и у него самого — мечут искры и не предвещают ничего хорошего. Они оба даже злятся одинаково, почти мгновенно вспыхивают и повышают тон, не принимая чужую точку зрения, а потом расходятся в разные конца дома, чтобы холодно молчать несколько часов, пока выкрикнутые слова будут осыпаться колкими льдинками. — Я даже не буду спрашивать, чье это, — Мико на вытянутых руках, будто что-то заразное, протягивает ему олимпийку, держа ее двумя пальцами за воротник, — потому что здесь очень удачно есть именная нашивка. — Я просто спрошу совсем другую вещь. Август, вот это, — она встряхивает кофту, — у нас дома откуда? Да, все-таки с сестрой они совершенно одинаковые: кровь от крови, мысль от мысли, характер от характера, хоть семейную психологию по ним изучай; оба дорожат друг другом, но Мико иногда не видит границ в своей любви к брату. Голос звенит, едва ли не срывается, но непонятно, будет она кричать или плакать. — А я тебе скажу, откуда, — продолжает она, не давая даже ответить, — это оставил твой, — резко разворачивает олимпийку, чтобы посмотреть на имя под ключицей, — Дмитрий Дубин, с которым ты, судя по всему, хотел меня познакомить. Так? Август осторожно тянет ее к себе, взяв за запястье. Когда он сидит в кресле, их глаза как раз находятся на одном уровне — Мико хмурится, губы поджимает, всем своим видом показывая, как сильно недовольна появлением кого-то чужого в доме. — Я хотел познакомить тебя с моим любимым человеком. Вдох. Пауза похожа на затишье перед бурей — воздух становится тягучим, тяжелым, движения замедляются, он все старается предугадать, что сейчас сделает сестра, и не угадывает: все-таки Мико знает его гораздо лучше, чем он ее. — Почему он? — Почти жалобно спрашивает девочка. — Август, я посмотрела, кто он такой — чем ты вообще думал, когда его выбирал? Что, никого другого не было? Нормального не было? — Мико! — Не повышай на меня голос! — Огрызается, дергая плечом. — На Дмитрия своего орать будешь! Я посмотрела, кто он такой, Август, ну, он всего лишь бывший спортсмен! Нет, не перебивай меня! Это все равно как если бы ты замутил с… не знаю, с Плющенко! Почему с Плющенко? А потому что я больше не знаю тренеров, о-о-о, зато ты теперь в них специалист! — Мико, прекрати! — А что? Плющенко тоже тренер, тоже, кстати, блондин! Идеально в твой типаж попал, судя по всему! — Мико вырывает запястье из его пальцев. — Зачем ты к нам его притащил?.. Он же… никакущий. Нам что, так плохо было вдвоем?.. Она замирает перед ним, обхватив себя руками за плечи, смотрит жалобно, но отпихивает руку брата, когда тот пытается ее обнять, и уносится к себе в комнату, демонстративно хлопнув дверью. Олимпийку, кстати, так и не отдает. Обиделась окончательно — началось все еще в середине месяца, когда они не поехали смотреть на чемпионат страны по фигурному катанию, а сейчас новые отношения Августа ее добили. Раньше, несколько лет назад, Мико так не реагировала на его попытки найти пару; да, ворчала, бегала жаловаться тогда еще живому отцу — как же давно это было! — но таких показательных истерик не устраивала. Повзрослела, что-то переосмыслила? Или просто чувствует, что сейчас у него что-то серьезное? Противоречивое чувство, смесь вины, любви и какой-то темной, поднимающейся из глубин злости, жрет Августа изнутри, когда он нехотя встает с кресла и идет к комнате сестры. Замок ожидаемо оказывается закрыт, но он все равно дергает дверную ручку: — Мико, солнце мое, давай поговорим. — Позже, — неожиданно миролюбиво отзывается девочка, — я сейчас занята. Очень-очень важным делом. Не мешай. Перебесится, думает он, два часа посидит в тишине, сделает очередной расклад, отправит в стену духи или стеклянный органайзер для ручек, обматерит брата последними словами, а потом все-таки успокоится, и они наконец поговорят. В конце-то концов, Август уверен, Дима ей понравится рано или поздно. Не может не понравиться. …Утром он обнаруживает на столе в гостиной острые портновские ножницы (и где только сестра их взяла?) и аккуратно, почти по линейке, изрезанную синюю кофту. Димина олимпийка превращена в набор лент сантиметр шириной, смотанных в клубок, как пряжа для вязания — Мико не пощадила ни воротник, ни тугие манжеты, демонстративно положив сверху лишь нашивку с белыми буквами «Д. Е. Дубин». — Мико, тебе не стыдно?! — Рявкает Август, глядя на верхушку лестницы, из-под перил которой выглядывают глаза сестры. — Что ты натворила вообще?! — Если он тебя действительно любит — простит, — жестко отрезает Мико в ответ. — А не простит — пойдешь к Плющенко. Когда Август второй раз за сутки смотрит на захлопнувшуюся перед ним дверь, в голове почему-то вертится лишь одна глупая-глупая мысль: Это Мико у него одна; как Дима вообще каждый день взаимодействует с десятком таких же взбаламошных подростков?..