Олимпийский цикл

Всё, кроме любви,

Вся наша жизнь так далеко.

Я – я не один,

Но без тебя просто никто.

— Дмитрий Евгеньевич просил вам, балбесам, передать, что на время его отсутствия он разрешил мне отрывать головы и откусывать жопы, если вы будете косячить. — Прямо так и сказал? — Недоверчиво спрашивает кто-то из спортсменов. — Ну не прям так дословно, — ни капли не смущается Сережа. — Но общий смысл вы поняли. Будете меня бесить — получите сначала от меня, потом от Дмитрия Евгеньевича, и я не думаю, что он будет рад, каждый день получая новый список жалоб. Разумовский сидит на лавочке, упираясь ладонью в более-менее здоровое колено, и, наклонившись вперед, традиционно отчитывает спортсменов после тренировки. Они на самом деле почти не косячили, — Димины так вообще вели себя тише воды и ниже травы, как всегда дисциплинированные в первый день отъезда тренера — но для профилактики не помешает. Кто-то мерно постукивает сеткой с инвентарем по ноге — повторяющийся глухой звук бесит, но в этот раз Сережа умудряется сдержаться. — Банда Дмитрия Евгеньевича, он вам говорил, с кем и когда вы тренируетесь на время его отъезда? Ну и отлично. Всё, абсолютно свободны, пять минут вам погреться в сауне, и чтобы после этого времени я никого на бассейне не видел! Увижу – будете завтра двадцать соток баттом работать всей командой! Дима провел две утренние тренировки и прямо с работы, забрав из тренерской огромный рюкзак, в котором еще по пловцовской привычке носит миллион вещей, уехал. Сережа так и не спросил, выбрал он в итоге поезд или самолет, но точно запомнил, что вернется Дубин через два дня. Разумовский поудивлялся, поспрашивал, — а что, по электронной почте или видеосвязи подобные вопросы решить нельзя, Федерацию все-таки забанили в интернете за тупые запросы? — но быстро признал необходимость поездки, как только узнал, что это именно Архипова настояла на личной встрече. С замглавы Всероссийской Федерации Плавания ругаться явно не благоразумно. Не дай Бог еще самой главной станет, тогда точно припомнит все споры с ней и все попытки перечить. — Хольту только своему скажи, что уезжаешь, а то будет опять ходить к нам побитой псиной и тебя искать, — бросает Диме Сережа, когда тот уже стоит в дверях, проверяя документы в одном из карманов рюкзака. — Когда вы там уже распишитесь, и он прекратит морально над нами всеми издеваться? Дима лишь закатывает глаза, находит-таки паспорт в жесткой темной обложке и на прощание машет Разумовскому, который несмотря на подколы все же желает удачи. Она Дубину явно не помешает. А он сам, наверное, не решился бы вот так в лоб требовать что-то от Федерации. Одно дело – хитрить и изворачиваться, чтобы получить нужное, но сделать, как Дима, вряд ли набрался смелости бы хоть кто-нибудь из тренеров. Они все-таки не настолько отчаянные самоубийцы. Сережа медленно встает со скамейки, опираясь на стену трибуны и мысленно проклинает всех тех спортивных теоретиков, которые додумались делать бассейны длиной пятьдесят метров — им хорошо, удобно, нормативы легче выводить, а ему сейчас надо как-то до тренерской дойти. В последние несколько суток уже стало легче, но вот в первые дни января, когда у него все-таки получилось встать с кровати и выйти на работу, приходилось вести только по три тренировки в день вместо привычных десяти и все свободное время просто лежать. Ничего-ничего, еще неделя и все вернется в норму; другой вопрос в том, что настолько сильных приступов последние годы не было, но об этом он старается не думать. Делать сейчас повторную операцию на правом колене — вычеркнуть себя из нормальной жизни на год и наверняка пропустить предстоящие Игры в столице Франции. Ноги еще раз придётся лечить при любом раскладе, слишком сильной и долгой была старая травма; но Сережа просто надеется, что все это будет не скоро. До Олимпиады в Париже остается, кстати, чуть больше двух лет, и Сережа намерен поехать на нее со своими спортсменами любой ценой. Желательно, конечно, бесплатно и за счет государства. Когда он все-таки доходит до тренерской, там уже привычно ждет Олег, заботливо усаженный в кресло в углу другими тренерами, и Сережа начинает возмущенно сопеть носом: женскую часть его коллег Волков очаровал, не делая совсем ничего. Просто сидел, вежливо улыбался, смотрел своими невероятными глазами — тут Разумовский коллег прекрасно понимал — и ждал Сережу. Кто ж мог подумать, что этого окажется достаточно? В этот раз в руках Олега оказывается пластиковый стакан сока — Сережа помнит, что стопка таких в распечатанном пакете лежит в одном из шкафов тренерской — и тонкая вафля, свернутая трубочкой со сгущенкой внутри. — Будешь? — Вместо приветствия Волков протягивает наполовину съеденную трубочку. — Она сухая и сильно крошится, но сойдет. Твои коллеги угостили. Сережа лишь резко мотает головой, мысленно обещая утопить половину коллег прямо на рабочем месте: когда они строили Олегу глазки, он еще терпел, но подкармливать его мужчину — уже ни в какие ворота. А потом что? Еду клянчить начнут? Этого он точно не вытерпит: приготовленная Олегом еда только для них двоих! — Чудо, что они тебя не траванули, — ворчит он, — с них бы сталось. Хотя нет, отравили бы меня, избавившись от конкурента, и продолжили с тобой кокетничать… Волков подставляет локоть, позволяет опереться на него, и Разумовский со вздохом облегчения переносит вес на мужчину, чувствуя, как немного ослабляется боль в колене. Хорошо. Просто — хорошо. Сегодня на Олеге вместо военной формы — джинсы и теплая куртка с шарфом, небрежно наброшенным на шею; он всегда выглядит безмятежным, и Сережа невольно сам понемногу успокаивается, когда мужчина поглаживает его по руке. — Ну если захочешь — скажи, я приготовлю на выходных, — Олег в два укуса добивает трубочку и смахивает крошки с губ. — Только крем надо другой, со сгущенкой слишком приторно… Сереж, ну что? Кто в здравом уме будет отказываться от предложенной еды? Разумовский лишь качает головой и тянет его из тренерской: долгое время отношения с едой у него были сложные, в голове на много лет крепко вбили мысль, что продукты из чужих рук, особенно без герметично закрытой упаковки, брать нельзя, запрещено было даже оставлять открытую бутылку без присмотра и потом пить из нее — профессиональные спортсмены всегда должны были оставаться параноиками, это давно стало вопросом выживания. Пловцам еще несказанно повезло, потому что их почти полностью обошли диеты, свойственные многим другим видам спорта, и чаще всего тренеры говорили что-то вроде «не жрать все подряд на ночь и не забывать пить витамины, иначе поотрываю вам всем нахер головы». Первое, что он сделал, закончив карьеру и выйдя из больницы — объелся пиццей из самой дорогой доставки города и был уверен, что умрет ночью от переедания непривычной вредной пищей. Не умер, конечно же, но организму, который последний год провел на сборах и питался там только в столовой по схеме первое-второе-котлета-еще-котлета-добавка-компот, явно не понравилось. Но Олегу он об этом пока рассказать не готов, иначе Волкова точно хватит удар. Он морщится при одном упоминании заказной готовой еды, а уж новость про десять пицц, купленных ближе к полуночи, его добьет. — Как там твои дети? — Они не мои дети, — недовольно кривится Разумовский, остановившись посреди лестницы и привалившись поясницей к перилам, — я их не рожал. — Хорошо, — терпеливо кивает Олег. — Как там абсолютно-не-твои-дети, о которых в прошлый раз ты рассказывал мне полтора часа? Сережа осмысливает сказанное, смеется и все-таки начинает рассказывать. …Про абсолютно-точно-точно-не-Сережиных-детей Волков знает без подробных деталей, но достаточно: у него есть Лера, умничка (но об этом Сережа ей никогда не скажет), его надежда и постоянная головная боль, и еще человек двадцать преимущественно брассистов. Сережа никогда не скрывал, что обучать его родному стилю ему нравится больше всего, он и команду целенаправленно совершенствовал именно под брасс, отсеивая и отдавая другим тренерам подходящих под другие стили спортсменов — ну а Макарова стала редким исключением. Разумовский говорит, что чиновники из Министерства и Федерации свихнулись окончательно, введя новые правила только перед началом сезона и оставив на всю страну лишь один турнир, на котором можно выполнить нужные нормативы. Ещё и коммерческие – со стартовыми взносами, треть которых уходит Федерации. Кто бы сомневался. — А зачем вам вообще отбираться на эти сборы? Это же просто… лагерь. Ну, крутой детский лагерь. Сережа раздраженно хлопает ладонью по бедру, морщится от боли, но не сбивается с шага и объясняет: — Да вот нифига подобного! Если бы эти сборы были «просто лагерем», мы бы так жопы ради них не рвали! Они давно уже стали своеобразным фильтром на пути в юниорскую и затем во взрослую сборную страны. — И что, если не попал на эти сборы, то вообще не возьмут и в сборную? — Не делай из нашего начальства совсем уж садистов, — мужчина грустно усмехается. — Возьмут, конечно, если хорошие результаты показывать и нормативы выполнять, но участие в подобных федеральных сборах гарантирует, что на спортсмена будут обращать больше внимания. К тому же, благодаря ему растет статус и рейтинг внутри страны, а они дают дотации, квоты и все такое… Олегу нравится его слушать, — Разумовский может говорить что угодно, а он будет наслаждаться его голосом и кивать — и он почти ничего не говорит всю дорогу до дома, позволяя Сереже высказаться и с ног до головы обматерить весь российский спорт. Дома он забирается на барный стул, загораживая собой остатки солнечного света, и продолжает рассказывать. Волков спокойно относится к тому, что готовит всегда он: Сережу к плите подпускать нельзя, если не хочется в итоге получить спаленную кухню и уничтоженные до состояния угольков продукты. А уж простой — по его меркам — ужин он легко может и сам. — Дима еще, негодяй, на два дня в Москву уехал, — ворчит Сережа, наблюдая, как Олег мелко шинкует овощи. — По работе, конечно, но все-таки кинул нас. Нет чтоб с собой Хольта забрать… Разумовский протягивает руку, чтобы украдкой ухватить кусочек перца с разделочной доски, едва не соскальзывает со стула, потянувшись слишком далеко, но, поерзав, все-таки удерживается. Он выглядит невероятно довольным, будто не еду утащил, а мировой рекорд поставил — хотя, вспоминает Олег, мировые рекорды в его жизни тоже были. Поэтому он великодушно делает вид, что не заметил мелкого бытового воровства на кухне. В ожидании ужина Сережа лениво крутится на стуле, отталкиваясь руками от подоконника, и это чудесно на самом-то деле; Олег рад, что боль в коленях наконец начала проходить, и мужчина теперь похож на живого человека — поэтому на секунду отрывается от плиты и коротко целует его в уголок губ. Ворчание на несколько минут прекращается. Олег думал, что никогда не привыкнет к произошедшим за полгода переменам, но с Сережей это оказывается сделать невероятно просто; и теперь он не представляет своей жизни без гиперактивного рыжего чуда с приступами хронической болячки и ненависти ко всему живому, без барных стульев и широкого подоконника вместо обычного стола и табуреток, почти ежедневных встреч после работы и привычки спать, переплетаясь руками и ногами под одним одеялом. — Пойдем спать, — он обнимает Разумовского, снимая его со стула и позволяя обхватить себя ногами за пояс. — Мне завтра на сутки, а тебе на утреннюю тренировку за двоих работать.

***

Суточное дежурство начинается в девять утра, но в помещении отдела надо быть раньше, чтобы успеть переодеться в принятую за форму белую рубашку и принять смену у предыдущего ответственного офицера. Олег взбегает по лестнице, прикладывает пропуск к тяжелой железной двери, которую приходится открывать двумя руками даже ему, придерживает, пропуская одного из психологов, и наконец заходит. Пересменка — самое шумное время суток в отделе, потому что на работе одновременно находится в два раза больше человек, чем обычно, и сейчас в комнате отдыха невозможно протолкнутся: там пьет чай, кажется, половина Управления. Заспанный майор ставит подпись в пухлом журнале, дожидается, пока то же самое сделает Олег, медленно, заторможенно кивает и уходит, явно с облегчением передавая руководство отделом другому человеку. Никому особо не хочется нести ответственность, пусть и только сутки, за контртеррористическую безопасность огромного города и области. — Доброе утро, — здоровается с дивана коллега, на секунду отрывая глаза от папки с документами. Волков кивает. По утрам — обязательное собрание всех присутствующих на смене, во время которого они обычно читают сводку об происшествиях по области за прошедшую смену (сегодня везет, и ничего тревожащего нет) и дружно надеются, что за ближайший день ничего не ебнет. Ни в прямом, ни в переносном смысле. Одним из последних приходит Вадик — хлопает входной дверью на весь отдел, с размаху плюхается на стул, поставив его задом наперед и положив руки на спинку, шутливо козыряет на американский манер и наконец вместе со всеми слушает вчерашние новости. А после них, когда все расходятся по рабочим местам, берет Олега двумя пальцами за рукав рубашки и тянет за собой на кухню. — Мы идем секретничать про дела государственной важности! — Громко объявляет он. — Если не хотите, чтобы вас без суда и следствия расстреляли у стены, не подслушивайте! — Только чужую еду из холодильника не берите, — лениво отзывается кто-то. Волков привыкает и к рабочим моментам, будь то подобные собрания, редкие выезды по сигналу — подозрение на взрывное устройство, идиот-рецидивист с травматическим оружием, решивший устроить стрельбу и взять заложников в ночном клубе, оцепление во время посещения города важной шишкой — или Вадим, который принципиально игнорирует рабочую форму и, не слушая возражений, тащит Олега на кухню, закрывая дверь. — Что за «государственные тайны»? Использование служебного положения для проникновения на концерт Леди Гаги? — В жопу иди, — лаконично отзывается Вадик, второй раз за утро седлая стул. — На концерт я схожу и без служебного положения... Ты мне лучше скажи, не думал перейти на теоретическую должность в Генеральный Штаб? Олег даже останавливается, замерев посреди шагов, которыми он мерит крохотную кухню от двери до единственного на этаже окна. Он не ослышался? Вадик предлагает ему бумажную должность без рисков, опасности и контактов с террористами? Вадик, с которым они первыми кидались грудью на амбразуру и не представляли себе другой работы, дружно ненавидя всякие документы? Мужчина, видя его вытянувшееся лицо, поясняет: — Там через полгодика один допотопный офицер уйдет на пенсию и освободит очень спокойное место, где основная обязанность — изучать статистику и с умными лицом отчитываться по динамике в борьбе с террористами. Мол, «все идет по плану» и так далее. И мне по секрету нашептали, что искать будут кого-нибудь моложе и активнее… — А я тут причем? — Ну так и у тебя через полгода контракт закончится, ты будешь его продлевать, верно? Ну и подавай заявление туда, тебя с руками оторвут. Лучше же, чем здесь торчать. — Почему именно я-то? — По-прежнему недоумевает Олег. Он не удивляется, откуда друг знает все про всех, но вот его неожиданное желание творить добро напрягает. Вадик смотрит на него как на идиота; мол, Господи Боже, ты ж вроде не дурачком был, что случилось, дверью по голове приложило? А если все же кто-то побил по макушке, так почему без моего участия? — Да потому что ты теперь не одинокий волк, а почти семейный человек, черт возьми, а я не хочу через несколько месяцев смотреть в глаза твоему рыжему придурку и объяснять, почему тебя привезли в цинковом гробу ногами вперед. Почему придурку? Да потому что с детьми нормальные люди не работают. Вы с ним нашли друг друга. Олег наконец понимает, что Вадим заботится — криво, по-своему, грубовато, но заботится. Оберегает почти, если он вообще знает такое слово. Добро насильно причиняет во имя чужой любви (таких слов Вадик не знает точно). — Сам знаешь, что у нас легко работать, когда ты один и тебя никто не ждет, — хмыкает мужчина, радуясь, что до друга все-таки дошло. — Так что, обещаешь мне подумать? Олег медленно-медленно кивает, почти не слушая: в голове становится слишком много мыслей. Звучит заманчиво, но ему так нравится нынешняя служба: правду говорят, что пришедшие после реальных контртеррористических заданий все контуженные, головой поехавшие, привыкшие к адреналину и не способные от него добровольно отказаться… А еще Сереже бы наверняка понравился его переход на более спокойную и безопасную работу… И да, он теперь действительно почти-семейный-человек, в отношениях состоит, для полноты картины не хватает, пожалуй, только ипотеки, заботливо заштопанных носков и завтрака во имя любви — и вот к этому Олег привыкнуть никак не может, как нельзя привыкнуть к чуду. И это его иногда напрягает — потому что теперь он, вроде как, несёт ответственность не только за себя.