Олимпийский цикл

Дима так и не может найти в себе сил убрать пухлую папку в рюкзак, поэтому прячет во внутренний карман пальто. Под синей обложкой — почти сто пятьдесят страниц в отдельных файлах: направления на анализы, приказы с официальными печатями ВФП, шаблоны для заключений и как-то хитро распечатанные и заверенные чеки и свидетельства об оплате лечения. Такое и из рук-то выпускать страшно. Сегодня они с Архиповой просидели за одним столом почти пять часов во время заседания Президиума ВФП, слушая стратегии развития российского плавания на ближайший сезон: Архипова, явно привыкшая к подобным собраниям, держалась отлично, а вот не спавший всю ночь Дима с трудом вытерпел первые полтора часа и окончательно потерял нить повествования, когда речь зашла вроде бы о Чемпионате Европы в Санкт-Петербурге, Августе и освоенном для этих соревнований бюджете. Очнулся только, когда начали задавать вопросы уже конкретно ему и пришлось включаться в диалог. В этот раз снова допрашивали о его планах — личных и спортивных, о желаниях Лизы и ее шансах после лечения, о том, не возникнет ли у нее желания поменять спортивное гражданство, и ему с трудом поверили, что девочка никуда не денется. А кто-то вовсе не поверил. — Почему вы в этом так уверены? — Потому что Елизавета Колесникова очень сильно привязана к своему нынешнему тренерскому штабу. Она не склонна к переменам, ей очень нужна стабильность, чтобы ощущать себя в безопасности, — терпеливо объясняет Дима, до боли сжимая под столом бедро. — А для этого ей необходимы привычные люди рядом. Менять национальную команду — последнее, что она сделает. Архипова ему одобрительно кивает: вроде как они с ней теперь в одной лодке. Как-то слишком стремительно Дима в последнее время заводит влиятельных знакомых. — Вы можете дать гарантии? — Только мою тренерскую уверенность, что я отлично знаю психологию своих спортсменов. Колесникова не будет менять тренера, а я в свою очередь могу обещать, что никуда не денусь. Ему все-таки одобряют финансирование и отпускают, не потребовав даже подписей на документах — то ли верят, что он никуда не денется, то ли уже решили, что на него больше не стоит тратить ресурсы. — Я надеюсь, что мы с вами вернемся к нашему разговору в марте, после Чемпионата Европы, — улыбается на прощание Архипова, проводив его почти до выхода. После выборов нового главы ВФП. Дима только кивает. Из здания Федерации он почти вываливается, прижимая к груди руку, будто закрывая рану, и обессиленно опирается плечом на колонну возле входа. Отваливающаяся побелка на колонне оставляет светлые известковые следы на пальто, но сейчас это кажется совсем неважным. Главное, что у него получилось. Кажется, что на плечи за эти два дня упало небо, подмяв его под себя и ломая плечи, выворачивая суставы — а он выстоял. Но не потому что он молодец, а потому что иначе было нельзя. …И все-таки где-то он не выстаивает и, чувствуя надлом под ребрами, почти падает Августу в руки, вернувшись домой. Он встречает у самых дверей, подхватывает, прижимает к себе, давая передышку после двух сумасшедших дней. Недель. Месяцев. Лет. — Все получилось? — Хольт целует в переносицу. — Да. Но если я захочу еще раз поехать в Федерацию, можешь смело сдавать меня в психиатрическое отделение на лечение… Дима сбрасывает ботинки, рюкзак и пальто, осторожно кладет сверху папку — и еще крепче прижимается к Августу. Ноги почти не держат уже; мужчина запускает руку в его волосы, ласково массируя затылок. — Я очень тебя ждал. А ему невероятно не хватало этих сильных рук, синих искр под пальцами и дыхания куда-то в плечо. Август ворчит еле слышно на ухо — почему не попросил встретить, он бы прислал водителя или приехал сам, а так пришлось тащиться на такси с аэропорта, и почему не сказал, куда надо в Москве, тоже бы нашли машину — но Дима его целует и все недовольства мгновенно прекращаются. Потребность касаться — физически ощущаемая, до зуда на кончиках пальцев, и вот к ней привыкнуть невозможно. Дима уже привык жить в его доме, сидеть за одним столом и спать в одной постели, читать ему вслух и заниматься сексом (и не понять сразу, что интимней), но вот что можно хотеть прикоснуться к человеку настолько сильно, что у вас обоих будут подкашиваться ноги, все еще непривычно. Поэтому Дима вжимается в Августа и долго-долго так стоит, надеясь хотя бы так обрести покой.

***

— Значит, и тебе предлагали, — задумчиво подводит итог их разговора Сережа, — пытаются найти кого-то на место связующего звена между чиновниками и сборной. Ну вот оно тебе надо? — Сейчас точно не надо, — отвечает Дима, не отрывая взгляд от воды, — но… Тема, черт, что ты делаешь вообще?! Я домой тебя отправлю, если продолжишь так работать… Так вот, сейчас мне и так хлопот хватает, но я боюсь, что Федерация через пару лет просто продавит меня, поставив в такие условия, что просто нельзя будет отказаться. Тема, убью! Разумовскому предлагали то же место пару лет назад: он не рассказывал до сегодняшнего утра, но нехотя признался, что ВФП приглашали его занять место одного из старших тренеров или войти в Президиум Федерации. — Потому что я очень не хотел быть тренером, — добавляет он, — а они хотели иметь человека, на которого можно сваливать проблемы и за которым пойдут. — А ты? — А я до сих не знаю, хочу ли работать тренером, но зато понял, что в Федерацию точно не хочу. Дурачок я, что ли? Там сплошной геморрой, оно мне надо? И правда. Сережа умеет выбирать собственный комфорт. Здесь ему, конечно, еще учиться и учиться. О подобных предложениях не говорят вслух: принято считать, что места в Федерации слишком часто достаются совсем нечестным путем — но теперь Диме кажется, что ВФП просто планомерно пытается обрабатывать всех в сборной, кто хоть как-то может повлиять на настроения в сборной и в спортивных СМИ. Ходят слухи, что предлагали и Кризалису, и Ефимовой, и Рылову… Сережа потягивается, щелкая коленями и локтями, поправляет ворот футболки и, кажется, смотрит на Диму со смесью понимания и жалости. — Не грузись ты так, — советует Разумовский, — они забудут, а ты только себе нервы попортишь. Возьми Хольта и сходите в какой-нибудь дурацкий ресторан, чтобы хоть немного про работу не думать. — Меня и так два с половиной дня на работе не было! Понимающий взгляд Сережи мгновенно становится осуждающим. Дима и правда два дня потратил на поездку в Москву, а потом еще все утро отдыхал с Августом под боком. Хольт что-то делал в ноутбуке, то и дело отрываясь, чтобы поцеловать лежащего рядом мужчину, а сам Дубин просто валялся, уткнувшись носом в чужое плечо. Хотя после обеда, конечно, на работу поехал с удовольствием, чувствуя, что отдохнул достаточно. — Сядь, ну, — просит Сережа, — они пятьдесят по сто работают, отдохни хоть сейчас. Не мельтеши перед глазами! Дубин ходит по бортику, находит глазами Лизу — уже без слез не взглянешь, как организм не вывозит, синяки теперь заметны за несколько метров — и оборачивается к Разумовскому: — Как она? — Кто?.. А, Лиза твоя. Да норм, только у нее кровь из носа пошла посреди тренировки вчера, остановить долго не могли. Медик ворчал, что только твои спортсмены так могли… Черная дыра в груди вспыхивает серебристым кольцом по краям — приходится остановиться и хлопнуть по бедру, чтобы хоть немного унять злость до того, как она вырвется. В горле встает комок, который с трудом удается проглотить: — Ты издеваешься?! Ты написать мне вчера не мог?! Или позвонить? Почему я про состояние спортсмена узнаю позже всех?! — А зачем? — Спокойно спрашивает Разумовский, даже не смотря на Диму и показывая спортсменам гребок с высоким локтем. — Ты сидел бы там на иголках, нервничал, а сделать ничего не мог. Проблема здесь решилась, все в порядке и все здоровы. А ты бы в Москве потерял несколько десятков нервных клеток. Дима только и может, что длинно выдохнуть и признать чужую правоту: действительно, помочь бы он не смог, только нервы себе попортил; но желание оторвать голову и Разумовскому, и Лизе никуда не исчезает. Ну вот как так можно? Все-таки с Сережей у них абсолютно разные подходы к тренировочному процессу. — А ты мне почему не сказала, что тебе плохо было? — Спрашивает он у Лизы в конце тренировки. И понимает, что отругать ее, наверное, не сможет, потому что девочка даже просто на ногах с трудом стоит, опираясь на стену; длинные волосы больше напоминают щетку, а сквозь потускневшую кожу просвечивают вены. Если на нее сейчас начать ругаться, Лиза свалится на пол и не встанет даже просто от громкого голоса. Нормальные люди в таком состоянии ложатся в больницу, дисциплинированно пьют лекарства и убирают физическую активность до минимума, но… Они же не нормальные люди. Они спортсмены. — Мы с Сергеем Викторович пошли на преступный сговор и решили утаить от вас часть информации, — Лиза нервно хмыкает. — Ну, никто ведь не умер, верно? — Это что за ответ такой?! Девочка глаза отводит, уже зная, что тренер привез из Москвы квоту на лечение: она с ним и раньше не спорила, а теперь и вовсе будет постоянно молчать и соглашаться. И с этим тоже нужно что-то делать. — Я проведу с Сергеем Викторовичем беседу, чтобы он преступные группировки не устраивал, — грозно обещает на прощание Дима, позволяя Лизе нырнуть в короткое объятие под его руку. — А ты иди спать, скоро придется много по больницам ездить. Как же с ними всеми сложно. Невероятно сложно. Но это того стоит.

***

Лиза притаскивает ему очередную стопку бумаг — хлопает третьей за неделю папкой об подоконник, устало вздыхает, опуская плечи вниз, и поясняет смотрящему с ужасом тренеру: — Там два файла от врачей. В одном миллион документов, которые вам надо подписать, а в другом… Дмитрий Евгеньевич, я так и не поняла, что с ними делать, там слишком много слов, которые я даже с гуглом не понимаю. Можете объяснить? Дима кивает и, отправив девочку на тренировку, растерянно поворачивается к сидящему Августу. Тот, конечно же, уже занял любимый зеленый стул и, в отличие от Дубина, документов совсем не боится: — Скажи, если нужна будет помощь юриста. — Да я надеюсь, что со справками из поликлиники как-нибудь справлюсь, — Дима пролистывает папку и, закрыв ее, растерянно добавляет. — Ну… Если прямо понадобится — я скажу. Следующие пару дней он с документами разе что не спит, методично разбирая их по стопкам и наклеивая на файлы стикеры — Август ворчит, чтобы Дима не вздумал тащить бумажки в кровать, иначе он вместе с ними пойдет спать не то что на диван, а еще дальше. — Ругаешься, совсем как Мико, — отвечает парень, нехотя отодвигая медицинские справки на стол. — Только тебе она запрещает приносить работу за обеденный стол. — Это она ругается, как я… Научил на свою голову. В обеденный перерыв Дима забирается с ногами на диван в кабинете Августа. Голова еще влажная после бассейна, в одной руке стакан кофе, в другой — папка справок и направлений, на плечах — выданная в честь начала сезона олимпийка, жесткая, еще плохо сгибающаяся в локтях. Швы на рукавах натирают левое плечо в одном месте — как и всегда, надо разносить — и мелькает мысль, что все-таки нужно было зайти в Bosco, раз уж подвернулась возможность, и купить наконец себе новую одежду для работы. Хотя хер с ней, с этой олимпийкой, главное, что он привез квоту на лечение. После почти двухчасовой тренировки и проплытых шести километров думать становится легко-легко, потому что голова пока что не забита ненужными мыслями, и Дима быстро раскладывает оставшиеся бумаги по трем стопкам. В первой — последние три согласия, где нужны его подписи и печати СШОР, во второй — направления на анализы, в последней — заключения уже сделанных исследований и списки нужных процедур. В самом конце он обнаруживает сводную таблицу промежуточных итогов: все, что можно, почти везде по нулям, целые строки выделены красным, внизу стоит печать «копия для законного представителя». Вот только Дима вообще не законный представитель, даже не близко, потому что он не опекун, усыновитель или попечитель, не представитель комиссии по делам несовершеннолетних и органов социальной защиты, но в Лизином детдоме ответственность брать все отказались, и пришлось пройти через очередной круг бюрократического ада, выбивая себе право разрешать девочке лечение. Август героически вытерпел неделю Диминых похождений в региональную Федерацию, Минздрав, опеку, еще раз в Минздрав и в МФЦ. Дима был искренне ему за это благодарен, особенно в те моменты когда он вечером приходил и падал на диван, а Хольт, хоть и выглядел недовольным, ничего не говорил и укрывал одеялом. — У тебя есть какой-нибудь листок?.. — Спрашивает Дима, не отрываясь от бумаг. — И файлик прозрачный, если лишний есть… Мужчина работает рядом за столом, повесив пиджак на спинку кресла и быстро-быстро печатая в ноутбуке, но все равно отрывается от экрана, чтобы дотянуться до принтера, и протягивает Диме бумагу. Тот смущается: — Мне черновика бы хватило… Спасибо большое. А то у меня тут снова все перепутается. Бумага ожидаемо оказывается невероятно дорогой, Дима вздыхает, но все равно кладет лист на колени, расчерчивая его на три части. Наверное, глупо было ожидать, что Август будет использовать даже для принтера самую недорогую «Снегурочку»?.. — Почему вообще ты этим занимаешься? — Чем? Дима откидывается на спинку дивана, подтягивает колени ближе к груди, чувствуя, как искусственная кожа отлипает от ступней и бедер, поворачивается к Хольту, который улыбается, но смотрит с тревогой: — Вот этими всеми бумажками, справками… Это вообще тебе больше всех надо или родителям девочки? У тебя единственные полчаса отдыха, а ты их тратишь… не понять на что. — Лиза сирота, — Дубин смотрит с легкой укоризной: неужели забыл? Хотя это же его дети, а не Августа, он и не обязан помнить… — Тогда детский дом? — Ты думаешь, там кому-то до них есть дело? Тем более, Лиза там числится очень условно, даже ночует чаще всего в общежитии СШОРа. Понимаешь, что на таких всем плевать? Судя по всему, сейчас Август понимает, что спортсмены приносят только невероятную головную боль. И здесь он не далек от правды. Дубин потягивается, спускает ноги на пол, раскладывает распечатки по файлам и наконец встает — и обнимает сидящего мужчину, положив подбородок ему на макушку. — Я тебя люблю, — почти шепчет Август. — Но твоя работа меня иногда убивает. Дима в ответ молча целует его в висок.