Олимпийский цикл

Февраль Сережа совершенно не помнит. До этого был январь. В январе болели колени, спортсмены не вылазили из бассейна и зала на сборах, Олег раз в четыре дня уходил на сутки. В самом начале года до черных пятен в глазах выкручивало суставы и каждый раз приходилось заставлять себя утром вставать, а ближе к ночи засыпать хотя бы с помощью обезболивающих, но даже тогда он точно помнил, что и когда делал. Дважды ездил присваивать и продлевать спортивные разряды, с трудом вставал с кровати, чтобы ехать на работу, встречал Олега после суток, в кино с ним ходил, с Лерой разговаривал про предстоящий Чемпионат Мира на длинной воде, думал, откуда и как взять деньги на майские соревнования в Якутске, чтобы звание мастера спорта не влетело спортсменам в сто с лишним тысяч — в общем, занимался обычными тренерскими делами, но все равно отлично все запомнил. Сейчас наступил март. Первые три дня марта — третий заканчивается прямо сейчас — он потратил на судейство местечковых детских соревнований, настолько мелких, что результаты оформляли не в специальной программы, а в таблицах, куда он вручную вбивал секунды, слушая хронометристов и отчитывая их, что диктуют слишком быстро и невнятно. Скука смертная — но тоже отпечаталась в памяти намертво. А вот месяц между не запомнился совсем. Февраль был влажным, противно-холодным, серым и промораживающим до костей, и Сереже казалось, что все дни были похожи, как один. И во всех этих днях он механически работал — как работал? Ну, видимо, нормально тренировки вел, раз до сих не уволили и не отчитали — ел и падал в кровать, ощущая тепло рук Олега. Для Димы самым тяжелым периодом всегда была середина осени, а для него — февраль, самый скучный и вытягивающий силы месяц. Не спасает ни скорая весна, ни этапы Кубка России, ни национальный отбор на Европу. Последняя неделя зимы и вовсе похожа на цикличный непрекращающийся кошмар: Сереже кажется, что хуже уже не будет, но каждый вечер подкидывает что-то новое. Хочется весны. И чтобы небо наконец перестало быть серым. Разумовский подпрыгивает среди ночи, чувствуя, как бешено колотится сердце, отдаваясь быстрым пульсом под ключицу, судорожно шаря по кровати в попытках найти Олега. Тот находится быстро и приподнимается на локте: — Я здесь, — Волков сгребает его и прижимает к себе, — никуда не делся. И не денусь. Не уеду, даже если заставлять будут, пока ты не захочешь. — Точно? — Точно. Спи. Сережа кивает, находит чуть трясущимися пальцами чужую ладонь и проваливается обратно в сон. В марте становится немного легче. Может быть, действительно приходит весна, может быть, он просто смиряется с происходящим безумием — и в мире, и в спорте — или умудряется себя убедить, что Олег никуда не исчезнет. В феврале они смотрят трансляцию Олимпиады — все подряд, что включится, особо не выбирая виды спорта. Олег наблюдает за всем с одинаковым интересом, а самому Разумовскому нравится изучать реакцию совершенно незнакомого с зимними видами спорта человека. Лыжи пропустили почти сразу, над биатлоном долго смеялись вдвоем — как можно прийти к финишу вторым, если у тебя есть ружье? Волков, кажется, действительно расстроился, узнав, что пули у биатлонистов не боевые. Мол, было бы зрелищнее. — Как ты думаешь, она их бьет? — Олег показывает подбородком на кудрявую светловолосую тренера фигуристок, оторвавшись от чая. Сережа поднимает голову от ноутбука, в котором уже третий час пытается без мата описать итоги двух месяцев тренировочного процесса плавающих у него членов сборной. Выходит так себе, потому что очень проблематично расписать на пять страниц фразу «все идет согласно плану». Макарова отобралась на европейский турнир — хлопнула по борту, пожала плечами, посмотрев на время, пожала тренеру руку, демонстративно улыбаясь журналистам; еще двое пловцов отобрались на юниорский чемпионат. Что еще писать, кроме как «у нас все хорошо, дайте денег»? — Нет, зачем? — Он пожимает плечами и объясняет, увидев недоуменный взгляд Волкова. — Бить — это строить результат на страхе. Такое работает полгода, год… А потом становится плевать. У спортсменов вообще достаточно спокойное отношение к боли, так что бей или не бей — в любом случае будет что-то болеть. Меня били, и толку-то? Спорт шагнул далеко вперед, — усмехается, — физическое насилие давно заменено психологическим. Оно гораздо незаметнее, эффективнее и намного дольше работает. Можно годами играть на чувстве вины, перфекционизме, гордыне… Надо только ключ найти. Сам он ни разу руки на пловцов не поднимал — помнил не столько боль, сколько унижение; хотя даже Дима в моменты крайнего раздражения мог хлопнуть спортсмена ладонью между лопаток. Олег поджимает губы, чуть наклоняет голову, явно смотря на спорт на экране под другим углом. — И что, у вас так же? Неужели кто-то на такое добровольно идет? — У нас хуже, потому что карьера в несколько раз длиннее. Сережа вздергивает подбородок, откидывая с лица длинные волосы, смотрит с вызовом: вот такие мы все психованные, измученные, поломанные; только ты сам меня выбрал. Волков понимает правильно и обнимает его, ласково гладя по плечу. Они смотрят еще и изящные прыжки со снежного трамплина — сноуборд, огромная скорость, обороты в нескольких плоскостях нравятся обоим, но Разумовский с тревогой поглядывает на Олега, будто тот прямо сейчас пропадет. Тот перехватывает взгляд, улыбается одними уголками губ, уверяя, что никуда не исчезнет. Хочется верить, что все будет хорошо. Сережа рассматривает его, размышляя, били ли Олега. Не в драках, не сверстники в детдоме — авторитетные взрослые, на которых никто не поверил бы и про которых было принято говорить «заслуженные педагоги», «лучшие наставники», «да ты благодарен должен быть, что на тебя вообще внимание обратили»? Приходит к выводу, что если и не били, то Волков прекрасно понимает тех, кто все детство провел под подобным гнетом. Наверное, на этом они и сошлись. — Коллега твой тоже уверен, что у вас «все хуже»? — Дима? О, Дима наш главный оптимист во всей сборной, — Сережа лениво тянется ко второму ноутбуку, едва не роняя свой рабочий с колен, зажимает несколько клавиш, вновь запуская зависшую трансляцию. — Он уверен, что все насилие можно свести к минимуму, — не может сдержать легкого смешка. Не злого, скорее недоуменного. — Кажется, у него единственного такое и получается. — Как вы вообще познакомились? Сережа долго молчит, бездумно постукивая пальцем по корпусу ноутбука, но потом вздыхает и все-таки рассказывает: — Да как он со всеми и знакомится. До этого плавали вместе, понятное дело, а потом… Это был самый хреновый период моей жизни, а он пришел с… Да просто пришел. …Палата светлая, жалюзи на окнах подняты, и октябрьский солнечный свет косо падает на пол, кровать и тумбу. С четырех до шести — время посещений, самые тяжелые часы для Сережи, потому что к нему никто никогда не приходит. А всего два месяца назад он смеялся в окружении таких же счастливых сокомандников национальной сборной, чувствуя, как радость распирает грудь. Тогда было просто: миллиард приятелей, друзей в соцсетях больше, чем обычные люди знают людей, сам Разумовский — человек-социум, весь в общении, лишь бы ни о чем не думать. На Играх в Рио прямо перед пьедесталом вдруг словно надломилось колено — не удержало вес, Сережа завалился на одну сторону, едва не упал, устояв только чудом и едва не согнувшись от боли до бедра; Дима с Кризалисом подхватили под локти, затащили на верхнюю ступеньку, синхронно дернув наверх; сам бы, наверное, не поднялся. Никто почти ничего не заметил, они и сами рассмеялись, как забавному происшествию — подумаешь, споткнулся, не во время заплыва же. Тогда он был уверен, что все нормально, просто в очередной раз потянул связку, а спустя всего месяц оказался на операционном столе. Хирурги вскрывали ногу, меняли саму коленную чашечку, удаляли один мениск, сшивали другой, проверяли связки, а потом заковали обе ноги в ортезы и запретили вставать. — Будете пытаться двигаться — привяжу к кровати, без шуток, — строго обещает седой хирург. — Знаю я вашу спортивную братию, вообще без тормозов. Им вставать нельзя, а они уже хотят на тренировки бежать… Сережа возмущенно сопит: честно сказать, именно это он и собирался делать. Это же не мышца порвалась, он не переломался в трех местах со смещением — а значит, не страшно и можно будет выйти на тренировки всего через пару месяцев. Медик хлопает его по макушке пухлой медицинской картой, едва услышав вопросы о подобном, и предупреждает, что лечение затянется минимум на три месяца. И это при хорошем раскладе. У него расклад, очевидно, плохой, а значит, лежать ему здесь полгода. — Где ж вы были раньше? — Спрашивает у него хирург. — У вас же все должно болеть, постоянно, каждый день. На ваших суставах живого места нет, там просто в мясо все! — К Олимпиаде готовился, где еще, — хмыкает Сережа. — Врачи сборной обезболами снимали каждый день и на ЛФК гоняли, чтоб не развалился. Остальное было не в приоритете. Медик лишь сокрушенно качает головой. Колени Разумовского действительно беспокоили с шестнадцати лет, в последний год — так вообще постоянно, особенно правое, но кого это волновало? Перед Играми счет шел на дни, его никто не то что на операцию, на реабилитацию не отпустил бы. Он опирается руками на больничную кровать, потягивается, чувствуя, как в противоположную сторону выворачиваются запястья и локти. Со стороны, наверное, выглядит жутковато, но для него всегда проходит безболезненно: все суставы, кроме плечевых, у него гнутся лучше, чем у большинства людей. Были и минусы, часто немного подворачивал щиколотку, после тренировок он никак не мог найти такое положение ладони, чтобы не болели запястья, — но подвижность в их виде спорта всегда была огромным преимуществом, особенно в брассе. Раньше на сухой заминке он с удовольствием садился на колени, разводил носки в стороны и откидывался назад, ложась на спину и чувствуя, как приятно растягиваются связки. А вот теперь даже ногой пошевелить без боли не может. Остается только лежать и смотреть в потолок. Раньше он мог хотя бы новостную ленту листать, но в последнее время, перед этапами отбора на Чемпионат страны, в рекомендациях соцсетей появлялись посты о том, кто и почему из членов сборной пропустит этот сезон. Видеть в списках свою фамилию оказалось невыносимым. А из всей огромной сборной, из всех, с кем он общался чуть ли не каждый день, проведать его пришел только Дима, с котором он до этого и не разговаривал, так, только плавали у одного тренера на соседних дорожках. Тогда они проговорили все разрешенные для посещений часы — ни о чем, старательно обходя все связанные со спортом темы, и только когда Дима под укоризненным взглядом заглянувшего врача собрался уходить, Сережа понял, что ни с кем давно так долго не разговаривал. Дима теперь тренер под крылом у Прокопенко — дурак, конечно, кто добровольно в восемнадцать лет и сразу после Игр на такое согласится? — и времени ему явно ни на что не хватает, но он все равно старается приходить хотя бы пару раз в неделю. Сережа ценит. Дубин принес даже ноутбук с установленном на нем программой для судейства соревнований, и он с удовольствием почти неделю разбирался в составлении баз данных, заявок и итоговых протоколов, изучал возможности, тыкал во все всплывающие окна подряд и радостно хмыкал, когда понимал, как можно ускорить процесс. Ближе к зиме врачи наконец разрешили вставать, и он после первой попытки всю ночь пролежал лицом к стене, сжимая губы, чтобы не расплакаться: пожалуй, хуже боли, просверливающей ногу до бедра, было осознание, что в спорт он больше не вернется. Не тренером же быть, в самом-то деле. В марте, перед первым рабочим днем, Сережа просит, чтобы в парикмахерской подстригли по его меркам коротко-коротко — чтобы волосы едва прикрывали уши — выбирает плотные штаны, в которых на бортике наверняка будет жарко, и нехотя заходит в тренерскую. — Как-то так, — заканчивает он рассказ. — С тех пор Дима знает, что я никогда не хотел быть тренером в ближайшие десять лет, а я — что его бросил любимый человек из-за того, что он закончил спортивную карьеру. Вот такая у нас команда. Улыбка выходит кривой, вымученной, но Олег ничего не говорит и просто садится ближе. И это единственное, что Сережа из февраля точно помнит. В марте — две недели сборов, когда пришлось делить бассейн со всей приехавшей сборной. Расписание составляли долго, все переругались, потом вспомнили, что днем позже должны были прилететь еще пять человек, разругались еще раз, но в итоге смогли распределить длинную воду так, чтобы места хватало всем. Суета напряженная, но веселая: страна давно не принимала Чемпионаты водных видов спорта на длинной воде, только по короткой. Даже кажется, что хуже, чем серый и какой-то совершенно ненормальный февраль, точно не будет. И до начала Европейского турнира остается неделя, когда по всем сборным проносится один и тот же тревожный вопрос: — Как нас могли, — выражает общую потерю Сережа, в который раз читая одни и те же слова, — отстранить от международных соревнований?