Fleeting Moments

Алексу не нужно было смотреть на календарь, чтобы знать, какой приближается день. Внутри все сводило стылой болью, от которой хотелось скулить в голос, лишь бы стало хоть немного легче. А потом завернуться в одеяло и так лежать, пока не пройдет очередная годовщина со дня, как их не стало. Лежать-лежать-лежать, дрожа от внутренней боли, от одиночества, от осознания собственной смертности. Хотелось, чтобы чья-то теплая ласковая рука погладила по голове, легким прикосновением дала понять, что все наладится, стерла хоть немного боли, которая не давала Алексу вздохнуть. Только вот никто не шел, и тяжесть внутри ширилась, распирала изнутри. Он был один. С тетей при жизни родителей они почти не общались; причин этому Алекс не знал, но случилось, что случилось, и других родственников у парня не было. Хотя тетя была явно не рада внезапному пополнению в своей семье, в ней взыграло чувство долга, которое и заставляло ее наставлять на правильный путь осиротевшего проблемного ребенка. Для дяди же Алекс был просто чужим мальчишкой, который нарушил его устоявшуюся жизнь. В Алексе его раздражало все. Как Алекс ест — он слишком громко стучит ложкой по миске, когда помешивает свои хлопья, как Алекс пахнет — дядя постоянно морщился и говорил, что от парня несет, издевательски спрашивал, моется ли тот, и Алекс начал отчаянно стесняться своего меняющегося тела, воспаленной кожи у скул, неожиданно темных волос на лобке. Тогда Алекс попытался найти отдушину в музыке, но и тут наткнулся на презрительное: «Что за вопли ты слушаешь? Выключи немедленно». После пары подработок Алекс обзавелся наушниками. После пары лет жизни с родственниками толстой шкурой и умением избегать лишних контактов. Не нравится, как он ест? Спасибо, завтрака не надо — поест в школе. Не та музыка? Наушники, и никто не узнает, что Алексу нравится олдскульная альтернатива. Не так выглядит? На темной худи есть удобный капюшон. С одной проблемой Алекс справиться не мог. Если Робби его тете нравился, вернее, ей хотелось общаться с его успешной матерью, которая симпатизировала Алексу и терпела вынужденные беседы с его родственницей, то вот Мелани... «Наркоманка!» «Понаберешься от нее!» «Подсадит тебя на иглу!» Они сидели в темнеющем парке и по очереди кидали камни в нарисованную мелом на асфальте улитку. У улитки был разноцветный домик и счастливые глаза. Алекс ей завидовал. — Ты слушаешь, Алекс? Парень вздрогнул и посмотрел на подругу. — А, — выдохнул он. — Да? Да-а-а. Та фыркнула. — Я тебе тут душу изливаю, а ты детские почеркушки разглядываешь. Верно. Мелани неделю назад вернулась из «Сосны». Поправилась сильно, как она сказала, из-за стресса постоянно ела, а двигаться не получалось — после второй попытки побега доктор не разрешал ей покидать палату. Доктор Дэвид Викер. Дьявол во плоти, так говорила о нем Мелани. — Прости, — Алекс перевел взгляд на задумчивую подругу — он знал, в мыслях она вернулась в сосну. Алекс и сам думал о зловещем докторе. Представлялся садист в медицинской маске и резиновых высоких перчатках. Чтобы резать было удобнее! И хоть лица не видно, по выражению глаз читался зловещий оскал кривящий скрытые под маской губы. Он порол его подругу. Уму не постижимо — какой врач будет избивать своих пациентов? А он бил. Разложил ее на больничной койке и порол по заголенному заду. Жестоко: за вторую попытку побега Мелани досталось сорок ударов. Она кричала, плакала, пробовала вырваться, но тот лишь пригрозил, что привяжет ее, а наказание увеличит вдвое. И Мелани покорилась. Алексу было страшно думать о том, как ей жилось там, совсем одной. В этом жутком месте. В голове Алекса оно рисовалось чем-то похожим на Лечебницу Аркхем из мультсериала о Бэтмене, который Алекс так любил смотреть ребенком. Жуткое здание в викторианском стиле, мрачно нависающее над городом. А внутри все темное, давящее на психику. Крошечные палаты, а в них больные привязаны к металлическим койкам. Постоянно раздаются стоны и крики. Там нет места надежде. Мысль о любимом, хоть и мрачном мультфильме, как это обычно бывало с любым воспоминанием из детства, отозвалась тянущей болью в груди. Мотнув головой, Алекс постарался переключиться. Решил задать вопрос, который так давно мучил его. — А, — облекать страхи в слова оказалось труднее, чем Алекс мог подумать, и парень шумно сглотнул, — а там лечат, ну, током? Он видел, как Мелани вздрогнула — дымка тяжелых воспоминаний рассеялась, и ее глаза снова смотрели цепко, остро. — Думаю, что да, — с неожиданной уверенностью сказала она. — Викер, сукин сын, явно дрочит на пытки. А Алекс смотрел на подругу во все глаза. — И с тобой могло такое вот случиться? Та с готовностью кивнула. — Да, уверена, что третья попытка этим бы и закончилась. Оттащил бы в свою пыточную, привязал, как он любит, выродок конченый, а потом электроды на виски, и все. Приехала бы овощем. — Овощем? — ужаснулся Алекс. — Ага, — внезапно лицо Мелани посветлело, — печеной картошкой. Она метко кинула камешек прямо в центр радужной спиральки и поднялась на ноги. —Пойдем. У Кристиана предки уехали на все выходные, он вечеринку решил устроить. Внутри снова больно кольнуло. К черту вечеринку — вернуться бы в свою комнату, задернуть тяжелые шторы и раствориться в сжигающей боли. — Я не... — Без разговоров, — отрезала подруга. — Выпьем, развеемся. Нечего тут тухнуть — жизнь продолжается. Для кого-то да, а для кого-то все кончено. Страшнее было понимать, что все может прекратиться не из-за злого рока, не из-за несчастного случая, а просто по воле жестокой руки. Разряд в голову, и все. В лучшем случае печеная картошка, в худшем смерть. Или наоборот. Мелани не оставила времени мыслям развиться, схватила Алекса за руку и потащила к Кристиану. Тот был старше их, и на вечеринке лилось рекой купленное на поддельные документы пиво. Кто-то из одноклассников Кристиана принес крепкий алкоголь, и под тяжелые басы бьющей по мозгам песни Алекс искал утешение в «Southern Comfort». Каждый глоток дымной янтарной жидкости смазывал боль, стирал воспоминания, окутывал Алекса слоем ваты, что все вокруг отошло на задний план, осталось только гулкое биение собственного сердца в ушах. А на дне бокала его ждал лишь глоток горького одиночества. Пошатывающийся и несчастный Алекс вернулся домой. Нет, не домой. Нет у него больше дома. К родственникам. Те не сказали ему ни слова. В тяжелой гнетущей тишине, под их осуждающими презрительными взглядами он поднялся наверх, где забрался под одеяло и сжался в комочек. Его трясло и мутило, а во рту было кисло от страха, боли и не оправдавшего его надежды виски. А днем следующего дня дядя уложил Алекса на диван и выпорол его через джинсы. Восемь злых ударов, которые Алекс практически не почувствовал. Что он запомнил, так это горячую потную ладонь на собственной шее, которой дядя удерживал его, гнилостный запах из его рта, когда тот зло выплевывал очередное ругательство, и ощущение собственного бессилия. Беспомощности. Одиночества. Как же Алекс мечтал вернуться в прошлое. Не дать родителям сесть в машину в тот злополучный день. Или же присоединиться к ним. Все лучше, чем так. Когда тяжелая рука, наконец, отнялась от его шеи, Алекс медленно встал и под тяжелое прерывистое дыхание дяди, потупившись, поднялся к себе. Снова разделся, забрался под одеяло. Надел наушники. Silence Here I am Here I am Silent Bright and clear It's what I am I have Died Mother Mother Mother Mother