Stolen Thunder | Украденный Шторм

В ночь перед испытаниями мне приснился отец. Это должен быть мой отец, хотя я не почувствовала ни укола узнавания, ни печали, увидев его лицо. И сон был основан на его портрете, который я нашла заботливо спрятанным в одном из моих сундуков — его убрали из солария лорда, чтобы не смущать нового лорда Дюррандона.       Во сне отец был красивым мужчиной и моложе, чем на портрете, на котором видны седые пряди в гриве волос и морщины на обветренном лице. Во сне или, возможно, в моей памяти ему не больше сорока, волосы у него черные как смоль, глаза такие же темно-карие, как у меня.       К моему удивлению, у него смеющиеся глаза; я ожидала увидеть какого-нибудь задумчивого воина, но во сне он легко шел рядом со мной, моя маленькая рука зажата в его большом кулаке. Его черные волосы — прямые, в отличие от моих растрепанных кудрей — перевязаны серебряной лентой, он одет в темно-синее, к плащу приколота серебряная брошь. Я не могла слышать, что он говорил; слова заглушал ветер, шелестящий деревьями богорощи, крики и смех детей поблизости, но он позвал их, и ко мне подбежали двое мальчиков; они были моими братьями, я сразу поняла.       Никто никогда не говорил о моих братьях. Не было никаких доказательств того, что они вообще когда-либо существовали. Но в моем сне они реальны. Я чувствовала тепло их рук и видела, как солнце играет пятнами на их волосах. Одному было, наверное, девять или десять, другому, возможно, шесть лет. Во сне мне не больше трех или четырех лет.       Братья забрали меня у отца и носились со мной по садам, смеясь и препираясь. Они усадили меня на замшелый пень и, когда им стало скучно со мной, боролись на земле, визжа и хихикая.       Я оглянулась и увидела, что отец наблюдает за нами. Я подумала, где моя мать. Но он выглядел гордым и довольным, наблюдая, как мы играем. Звук медленно проникал в сон, подобно струйке воды, которая устремляется в наводнение.       — Проси пощады, — говорил мальчик постарше; он прижал к себе младшего.       — Проси пощады, Рей, давай, ты же знаешь, что хочешь. Я сломаю тебе запястье, ты такой слабак.       — Прекрати, Давос! — взвизгнул мальчик поменьше и ткнул его кулаком в шею, отталкивая от себя. — Ты жульничал!       — Если ты выигрываешь, это не жульничество, — сказал Давос. Он похож на нашу мать; его волосы намного светлее каштановых, а глаза поразительного сине-зеленого цвета. Он так густо усыпан веснушками, что это немного смущало, и, несмотря на его хвастовство, он намного худее своего младшего, более крепкого брата, который сложен как детеныш бычка.       Рей поднялся на ноги, стряхивая листья с волос; как и у меня, они были темными и вьющимися. У него потекло из носа; он вытер его костяшками пальцев, затем резко прекратил игру в драку.       — Победит тот, кто первым доберется до чардрева! Посмотрим, как тебе это понравится!       Давос выругался и бросился за ним; я слезла с пня, чтобы последовать за ними, жаждая их внимания, отчаянно желая услышать их высокие, звенящие голоса, и тут я проснулась.       — Аргелла, — позвал кто-то.       Это был Орис. Мы начали спать в одной постели. Я всегда старалась держаться от него как можно дальше под одеялом, но прохладной ночью я придвигалась всё ближе и ближе, и теперь он был совсем рядом со мной, убирая волосы с моих глаз.       — Ты плачешь. — Он казался обеспокоенным.       Я перевернулась на другой бок и не ответила, злясь на него за то, что он прервал сон. Я закрыла глаза и попыталась вернуть своих братьев. Сейчас они уже выросли бы во взрослых мужчин, им было бы за тридцать или под тридцать. Они бы женились, завели собственных детей. Возможно, один из них убил бы Ориса в единоборстве, отомстив за смерть нашего отца. Что было несомненно, так это то, что никто не осмелился бы предать их. В отличие от меня.       Сир Уилберт Селми и сир Раймунд Масгуд были рыцарями, захваченными живыми людьми дома Фелл. Уилберт — худощавый молодой человек, примерно моего возраста, но уже лысеющий. Раймунд достаточно взрослый для моего отца, с большим брюшком. Ни один из них вообще не смотрел на меня; мне не стоило беспокоиться. Уилберт сквозь слезы молил о пощаде; он умолял о Ночном Дозоре и настаивал, что согласился на заговор только из страха за собственную жизнь. Раймунд Масгуд ничего не сказал. Он сидел в безмолвном возмущении, как мученик, который не мог до конца поверить в эту судебную ошибку.       Что я знала о правосудии? Я не чувствовала себя оправданной радоваться, что они умрут. Я не чувствовала облегчения. Они не казались закоренелыми преступниками, полными ненависти фанатиками. Казалось, что они не стали бы вести веселую злодейскую жизнь, приставая к невинным девушкам. Они казались нормальными людьми. Возможно, Уилберт говорил правду. Что отличало его от Патрека Морригена?       Но Орис привел свидетелей — в основном слуг, но было и несколько других солдат, — которые назвали Уилберта и Раймунда людьми, которые горячо участвовали в моем предательстве.       — Сир Уилберт сказал, что ей придется заткнуть рот кляпом, — рассказала служанка. — Он сказал, что ударит леди, если она не перестанет кричать и ругаться.       — Сир Раймунд помог открыть ворота, — сказал молодой оруженосец. — Он велел сиру Марку привести лошадей.       — Я собираюсь уйти сейчас, — пробормотала я, ни к кому конкретно не обращаясь.       Рыдания Уилберта достигли апогея. Никто не остановил меня, когда я выходила из комнаты. Я не видела, что с ними сделали, но позже слышала, как вороны и чайки роились над их трупами, которые Орис повесил на сторожке у ворот. Они были покрыты птичьим пометом и торчащими перьями; издалека казалось, что они сделаны из мятой бумаги.       Несколько дней после этого я ни с кем конкретно не разговаривала, но потом снова почувствовала беспокойство и отчаянно хотела доказать, что мне можно доверять в поездке в Бронзовые Врата. Поэтому я повела своих дам прогуляться по пляжу, к приливным бассейнам, где, по их словам, богиня Эленея родила всех своих детей, поскольку она никогда не была настолько смертной, чтобы терпеть акушерку и окровавленную постель. Ее дети выросли из морской пены, и она придала им приятные формы.       Мелесса Баклер отказалась покидать замок, но пришли остальные, и Мегрэ тоже. Дина Эстермонт сняла чулки и туфли и плескалась в бассейнах, как ребенок, в то время как Рея Сванн сидела, прислонившись спиной к валуну, ее лицо с отметинами обращено к солнцу, глаза закрыты, как будто она медитировала или молилась. Джослин Тойн искала ракушки со своим сыном.       Мой разговор со всеми ними был прерывистым и неловким, но я прекрасно понимала их мнение о Мегрэ, которое было довольно низким. Рея по крайней мере один раз за последние две недели назвала ее валирийской шлюхой-полукровкой, за что Орис лично сделал ей выговор; это мало повлияло на нее, поскольку она совершенно справедливо предсказала, что он не стал бы публично наказывать женщину, по крайней мере, когда пытался начать новую страницу в качестве рыцарского мужа.       Если Мегрэ и волновало, что о ней думают, она этого не показала; она разделась и пошла поплавать в самом большом бассейне, вызвав взрывы озадаченного смеха у Дины.       Патрек Морриген некоторое время наблюдал за ней, затем спросил меня:       — Как долго вы позволите оставаться его наложнице?       — Пока она мне не разонравится, — твердо заявила я.       Он искоса посмотрел на меня.       — Вы ничего не помните, — сказал он. — Правда? Вы ничего этого не помните — не только ту ночь, но и… но вашу жизнь до осады.       — Нет, — призналась я через мгновение. — Только фрагменты.       Его голос звучал так, словно он немного задыхался.       — То, что эти люди сделали с вами…       — Это сломило мой разум, — согласилась я, затем пожалела о том, как бесцеремонно это прозвучало, потому что он выглядел испуганным. — Хотя мне становится лучше. Несколько дней назад мне снились братья.       Он резко вдохнул.       — Давос и Реймонт?       — Да, — сказала я и улыбнулась, почти искренне, прежде чем спросить: — Что с ними случилось?       — Давос умер от серой хвори перед своими десятыми именинами, — сказал Патрек. — А кровь Реймонта была отравлена из-за пореза, который он получил во время драки. Ему было семь. Вашему отцу… он воспринял это очень плохо, как и любой король. Они были его гордостью и радостью.       — У моей матери никогда не было других детей?       — Нет, — сказал Патрек. — Но она приводила сюда детей на воспитание, чтобы они стали вашими товарищами. — Он смягчился. — Я один из них. Как и Найлз Шторм.       — Муж Мелессы.       Он кивнул.       — Она… сама не своя с момента его смерти. Они возлагали большие надежды на ребенка, но… этому не суждено сбыться. Я надеюсь, она не вела себя странно с вами. Ее разум никогда не был сильным.       — Она избегает меня, — сказала я. — Я думаю, она меня ненавидит.       Он взял меня за руку.       — Она ненавидит себя. Она хотела бы умереть сама, вместо Найлза. Их брак был по любви.       Его рука была приятной на ощупь; шершавой в нужных местах. Но я не позволила этому задержаться. Мегрэ выходила из бассейна, и если бы она увидела нас уютно устроившимися вместе, я могла только представить, какой нагоняй получила бы от Ориса. Я ей нравилась, но она не стала бы лгать ему ради меня, а если бы почувствовала, что с ним поступили несправедливо, приняла бы его сторону. Я отстранилась.       — Мне жаль, — пробормотал он и отступил в сторону.       Когда мы вернулись в Штормовой Предел в тот день, поднялся шум, но дело не в том, что Мегрэ раздевалась догола или Патрек Морриген держал меня за руку. Эйгон захватил Харренхолл, а значит, и Речные земли. Харрен Хоар, как и я, отказался сдаваться.       Итак, Эйгон сжег замок и всех, кто в нем находился. Харрен и все его сыновья мертвы — люди, которых в народе считали жадными и жестокими, — и многие из его железнорожденных лордов — народ, который речники ненавидели, — но то же самое произошло с сотнями рабов и охваченными паникой простолюдинами, которые заперлись в крепости в поисках убежища от драконов и повстанцев во главе с лордом Эдмином Талли.       — Две тысячи погибших, — поделился Орис. — Или около того. В любом случае, это приблизительные данные. Потребуются недели, чтобы потушить все пожары.       Он отложил письмо и посмотрел на меня, но я расчесывала волосы после ванны и хмурилась всякий раз, когда расческа из слоновой кости зацеплялась за узел. Две тысячи погибших ничего не значили для меня, потому что я не могла даже удержать две тысячи в голове. Харренхолл самый большой замок в Вестеросе, возможно, во всем мире, как они сказали. Две тысячи человек? На что это похоже? Стадион? Когда люди горели, вы находили их тела полностью расплавленными и сплавленными воедино, или они разбросаны? Они сохранились в собственном пепле? Это черные тени на опаленных стенах? Может быть, кого-то из них съел Балерион?       Мне было интересно, почему он смотрел на меня, а потом поняла. Он хотел, чтобы я осознала, что такова могла быть судьба Штормового Предела и всех его обитателей. Но если он ждал, что я рухну от чувства вины, этого не произошло. Я не убивала две тысячи человек.       Я уверена, что некоторые из этих людей вели себя довольно ужасно, обращая в рабство, насилуя, грабя и завоевывая. А некоторые из них были очень напуганы, совершенно сбиты с толку и совсем молоды, — слишком молоды, чтобы понимать, что происходит, слишком молоды, чтобы выбрать сторону, слишком молоды, чтобы знать что-либо, кроме того, что они в безопасности, а потом это было не так, и тогда они ушли. Погасли. Погасли, как праздничные свечи, одним дыханием.       — Эйгон придет сюда сегодня вечером, — сказал он.       — Чтобы позлорадствовать? — Я гордилась тем, насколько мягко это прозвучало.       — Обсудить со мной кое-что. Проведать нас.       — Со свадьбы прошло всего две недели, — заметила я.       — Может быть, он хочет убедиться, что ты не искалечила меня до невозможности, — пробормотал он себе под нос.       Эйгон прибыл без особой помпы. Если я ожидала самодовольного злорадства и язвительных комментариев о том, что штормовики «сделали правильный выбор», я ничего этого не получила. Казалось, что за две недели он постарел на несколько лет. Он едва взглянул на меня; без слов он обнял Ориса, и они исчезли в солярии на несколько часов. Тем временем я просмотрела счета, поскольку Орис ожидал, что я смогу кратко изложить наши финансы, что казалось очень несправедливым, поскольку они еще не объединены.       Когда они оба вошли в нашу спальню, я была поражена и испугана, когда поняла, что они оба пьяны. Орис со стоном бросился на край кровати, в то время как я отползла назад, подбирая пачки пергамента, засовывая их обратно в пыльные тома, а Эйгон подошел к окну и прислонился головой к холодному стеклу. Снова шел дождь, заливая стекла и отбрасывая тени на его бледное красивое лицо.       — Иногда я думаю, что без драконов было бы проще, — объявил Эйгон на весь зал. — Здесь нет сложных вопросов! Вы берете своих людей, маршируете с ними и бросаете их против врага, и если они умирают, они умирают так, как ожидает большинство людей, и по этому поводу нет никакой гребаной суеты. — Я не могла сказать, был ли он саркастичен, или пьян, или и то, и другое. От его дыхания запотело стекло, а затем он сел на подоконник и затуманенно посмотрел на меня.       — Леди, — сказал он, — неужели вы не простите меня за грубость? Потому что вы были воплощением благодати по сравнению с тем приемом, который я получил в Харренхолле. Тысяча извинений. Я рад, что ты теперь моя сестра. — Он залпом допил то, что оставалось в его кубке, отставил его в сторону и поинтересовался: — Орис, я пьян?       — Немного, — сказал Орис. Он посмотрел на меня широко раскрытыми темными глазами мальчика, а не подозрительным взглядом, к которому я привыкла. — Мы пьяны?       Я кивнула. Эйгон прижал ладони к глазам. Его плечи вздымались. Я не могла сказать, тихо ли он хихикал, плакал или его вот-вот стошнит.       — Ты вела бухгалтерию? — Орис снова спросил меня.       Я снова кивнула.       Он просиял.       — Я говорил тебе, что она умна, — заявил он Эйгону, почти защищаясь. — Я был прав. Видишь? Посмотри, какой послушной она может быть. Ты сказал, что она опустошит все хранилища и сундуки, только чтобы разорить меня.       — Ты хотел приданое принца, — напомнил Эйгон. — Я был экономным. Я очень экономный. — Он помолчал, подумал и спросил: — Сколько их было, Орис?       — Две тысячи или около того, — Орис перевернулся лицом вниз на кровати. — Черт. Не могу представить запахи…       — О, ты можешь, — сказал Эйгон. — Ты можешь. — Его глаза цвета индиго были стеклянными и влажными. — Девять минут, — сказал он мне ясным, глухим голосом. — Всё исчезло за девять минут. Был полдень, и солнце припекало! Оно было обжигающим. И рыбаки были на своих лодках на озере, несмотря на битву, и цапли ныряли. Цапли ныряли! Интересно, наблюдали ли за мной маленькие зеленые человечки с Острова Ликов, когда я это делал. Девять минут, леди Дюррандон. Это очень странно. Я никогда не знал. Раньше я никогда не считал минуты.       — Твой отец, — начал Орис.       Я медленно вставала с кровати. Меня не волновало, насколько глупо я выгляжу; если бы мне пришлось выбежать из комнаты, я бы так и сделала. Я была в ужасе, что кто-нибудь из них поймает меня, если я побегу, и забаррикадирует дверь.       — Твой отец… — Орис забыл, что собирался сказать. Вместо этого он икнул.       — Мой отец никогда в жизни не убил человека, — сказал Эйгон. — Не своей рукой. Я полагаю, он казнил нескольких. Мераксес при жизни никогда не сжигала людей, за исключением заблудших пастухов. Мой отец был очень мягким человеком, — сказал он мне. Он встал. — У него был очень мягкий голос. — Он подошел к кровати и обхватил руками один из вырезанных столбов, как будто это мачта на корабле, а палуба качалась у него под ногами. Он выглядел потрясенным. — Мой отец был другом для всех, — сказал он и рассмеялся. — Он так и думал. Добродушный человек.       Полагаю, для своих рабов.       Я соскользнула с кровати, прижимая книги к груди. Орис сел и вопросительно посмотрела на меня.       — Мне нужно идти, — пояснила я. — Мне нужно положить это обратно. Так что я собираюсь сделать это сейчас.       — Не могло быть две тысячи, — сказал Эйгон вслух. — Нет. Нет, Орис, этого не могло быть, верно? Это неточно.… Восемьсот, если так? Как ты думаешь? Наверняка даже не тысяча.       — Ты злишься на меня? — Орис горестно спрашивал меня.       Я покачала головой, продвигаясь к двери. Его лицо сморщилось, как у ребенка. Он повернулся к Эйгону, но Эйгон смотрел на кровать, его лицо расслабилось, его разум цеплялся за какую-то распутанную нить.       — Даже не тысяча, — сказал он, — я уверен в этом.       Я побежала к двери, уронив при этом одну из книг, и бросилась по темному коридору, уронив остальные. Я отчаянно стучала в дверь Мегрэ, которую теперь хорошо знала, пока она не распахнула ее.       — Они пьяны, — выдохнула я, как только она закрыла и заперла дверь. — Они пришли пьяные и начали болтать без умолку.       Ее глаза широко раскрылись.       — Они сделали что-нибудь неподобающее?       — Я ушла, — сказала я. — О, боги, что, если они придут искать нас? Они пришли пьяными и просто продолжали болтать…       Она покачала головой.       — Они проспятся. Ну, Орис проспится. Его светлость король — очень трезвый человек…       — Не сегодня вечером!       — Так что, я полагаю, утром в его голове будет звенеть, как барабан, — закончила она. Она выглядела грустной. — О чем они говорили?       — Харренхолл.       Она медленно кивнула и зевнула.       — Иди в постель. Пусть они хандрят.       — Хандрят? — Недоверчиво переспросила я.       Она посмотрела на меня.       — Я и раньше участвовала в кампаниях. Дело сделано. Теперь никто из нас не может этого изменить. Дело сделано. Они будут размышлять об этом сегодня вечером и никогда больше не заговорят об этом завтра. Иначе все мужчины были бы безумны, как зайцы, перед третьей битвой. — Она пожала плечами. — Особенно когда убийство дается слишком легко. Я думаю, что для них это хуже всего. Когда это старики, и женщины с плачущими младенцами, и малыши, прячущиеся под столами и в подвалах. В этом нет ничего приятного. Песен для такого тоже нет.       — Надеюсь, у него заболит голова, — выплюнула я. — Он — монстр.       Она снова посмотрела на меня, ошеломленная и печальная одновременно, и, не сказав ни слова, залезла в постель.