Stolen Thunder | Украденный Шторм

На следующей неделе жизнь пошла в гораздо более быстром темпе, что, вероятно, было результатом того, что мы больше не брали каждый день по одному испытанию за раз. Орис часто приходил и уходил, готовясь к нашей поездке в Бронзовые Врата, поскольку он не осмеливался уехать, пока уверится, что замок надежно защищен от любых последних мятежей.       Я занялась поиском охранников, слуг и сборщиков налогов и, конечно, Патреком.       Я начала понимать, почему Орис крепко спал по ночам. Несмотря на напряженность в нашем браке, его беспокойство по поводу своего наследия и непреодолимое давление со стороны его брата и сестер, требовавших держать Штормовые земли в железном кулаке, у него есть личная свобода быть с тем, кого он выбрал. Без сомнения, ему гораздо легче переносить мои ехидные комментарии или кислые взгляды, когда он знал, что его ждет Мегрэ — та, кто никогда не будет критиковать или осуждать его, по крайней мере, не в лицо.       Я чувствовала то же самое по отношению к Патреку. Я не наивна в отношении реальности того, что произойдет, если нас обнаружат. Орис, в лучшем случае, посадит меня в тюрьму. Меня заперли бы в комнатах и, вероятно, вынудили бы признаться в заключении брака под ложным предлогом, чтобы его можно было расторгнуть. Они не стали бы убивать меня — это выглядело бы как поспешно состряпанный заговор с целью отрубить мне голову и подарить Орису новую, податливую молодую невесту. Но они отправили бы меня обратно на Драконий Камень, и я, вероятно, провела бы следующие пятьдесят лет в камере.       Тем не менее. Орису это было бы неприятно. Возможно, немногие из лордов бурь захотели бы встать на мою защиту, но это не означало, что они безропотно потерпели бы правление из Штормового Предела не-Дюррандона с новой женой. Орис потеряет все права на мое имя, герб и слова, если разведется со мной. Ему придется создавать новую династию Баратеонов с нуля. Вероятно, он достаточно упорен, чтобы сделать это, но это будет тяжелая борьба. Он больше не был бы похож на галантного победителя. Он выглядел бы как рогоносец, как униженный и презираемый мужчина.       И жестоко с моей стороны так думать. Я не верила, что поступаю правильно. Это эгоистично. Я безрассудна и подвергла Патрека опасности. Я ставила свои сиюминутные желания выше своих обязанностей жены и правящей леди.       Но со мной произошло много жестоких вещей, и, честно говоря, когда я подумала о том, что Орис узнает об этом, я не почувствовала прилива стыда, вины или даже особого страха. Я почувствовала раскаленный добела прилив торжествующей ярости. Это приятно. Это похоже на хороший пинок между ног. Я бы не выиграла войну, но это стоило того, чтобы посмотреть, как кто-то корчится, даже несколько мгновений.       Я не думала, что это продлится долго. Я не любила Патрека, и в конце концов он это поймет; в некотором смысле он невинен, но не дурак. Я бы порвала с этим, как только выбросила из головы. Но в то же время мы находили способы.       Повсюду были глаза и уши, но в Штормовом Пределе также была рутина, и нетрудно найти моменты, когда все отвлекались. Я встречала Патрека в подвалах, в морских пещерах, под утесами, в бухтах, в запертых комнатах башен, под лестничными колодцами.       Вы не поверите, как это легко, и в некоторые дни у меня перехватывало дыхание. Пока мы уверены, что за нами не следят, пока нас никогда не видели приходящими и уходящими одновременно.… На той неделе, конечно, было несколько промахов. Два раза мы срывали планы в последний момент.       Охранники задерживались, сплетничали, или я знала, что сироты, которых я приютила, играли в определенном зале. Однажды бездомная собака нашла нас и начала лаять. Важно не паниковать и не выбегать из укрытия, как провинившиеся дети. Пока мы оба спокойны и одеты, в чем нас можно обвинить?       — Было бы проще в одной из ваших комнат… — однажды начал он, когда я снова заплела волосы в косу.       — Нет, — сказала я. — Я делю их с Орисом.       — Сегодня он отсутствовал шесть часов, — сказал он. — Встреча с Коннингтонами. Конечно…       — Нет, — оборвала я. — Не в нашей постели, это… — Я замолчала.       Я знала Ориса меньше месяца. Но испытывала к нему своего рода враждебное, завистливое уважение, как будто он был каким-то старым соперником, и это означало, что я не сделаю с ним того, чего он не сделал со мной. И, несмотря на все свои недостатки, Орис никогда бы не привел другую женщину в постель, в которой мы спали. Он даже не поцеловал бы Мегрэ в моем присутствии. Он никогда не позволял ей каким-либо образом пометить себя, чтобы я могла это увидеть, даже мимоходом. Там была жесткая линия. Я бы тоже не стала переступать через это.       — Прекрасно, — фыркнул Патрек, но его глаза жадно следили за мной, пока я завязывала пояс на талии. Он поймал мою руку и поцеловал, притягивая в свои объятия.       — Не целуй меня в шею, — потребовала я, — Нет, не там… — Я чувствовала себя так, словно имела дело с переусердствовавшим щенком. — Просто подожди, — вздохнула я, когда он сел на скамейку и притянул меня к себе на колени.       Мы были в кладовой под оружейной. Время от времени мы слышали приближающиеся и удаляющиеся шаги над нами, но маловероятно, что кто-то спустится сюда, а если и спустится, то сначала им придется отпереть две двери, а у нас за спиной был еще один выход. Это важно. Маршруты отхода.       — Он вас не заслуживает, — побормотал Патрек. Я чувствовала его дыхание на своей шее. — Он незаконнорожденный сын какой-то рабыни. Он знает, что вы намного выше его, и он никогда не простит этого ни вам, ни себе. Что за мужчина крадет жену?       — Я думала, это очень распространено, — сказала я. — Поскольку ни у кого нет привычки спрашивать женщин, чего они хотят.       — У вас даже не было настоящей помолвки, — вздохнул Патрек. — Он мог бы, по крайней мере, подождать…       — Ради чего? — Я рассмеялась. — Чтобы я бросилась с крепостного вала? Или убежала?       Он напрягся позади меня.       — Мы могли бы.       — Могли что?       — Бежать.       — Тебе двадцать семь, а не семнадцать, — сказала я через мгновение и вывернулась с его колен. — Как бы это прошло? Они выследят нас с собаками и повесят тебя? Я не позволю, чтобы меня тащили обратно в цепях. Только не снова.       Боль промелькнула на его бледном лице.       — Ваши вассалы никогда не примут его. Не в долгосрочной перспективе. Они выжидают своего часа. Ждут, пока Таргариены отойдут подальше.       — Еще дальше куда? У них есть драконы. Они всегда находятся всего в нескольких часах езды отсюда. — Я почувствовала, как что-то извивается в животе, как червяк, как змея. — Я не позволю Эйгону повторить здесь Харренхолл.       Потом я поняла, как это прозвучало в моих устах.       Он открыл рот, затем сделал паузу.       — Почему я… — я замолчала.       — Вы думали, что сможете разоблачить их блеф, — сказал он. — Вы… Вы верили, что они дрогнут в последний момент.       Я покачала головой.       — Эйгон сделал бы это снова в мгновение ока. Он так и делает. Он зашел слишком далеко, чтобы сейчас отступать. Он должен взять на себя обязательства, иначе он не сохранит ни одно из своих завоеваний.       — Он знает, — сказал Патрек, — но вы… Это не ваша вина. Вы… Вы были невиновны в причинах войны. В каком-то смысле вы всё ещё оставались девочкой.       — Это было всего месяц назад, — проговорила я твердым голосом. — Месяц назад я не была ребенком. Мне двадцать четыре.       — Вы женщина, — сказал он, — а не воин. Они… Люди жалеют вас, они сочувствуют вас, миледи. Они понимают, что то, чем вы угрожали, — это была кровь вашего отца, это его гнев в вас. Вы были наполовину безумны от горя.       — Не делай этого, — попросила я.       — Не делать чего? — он потянулся к моей руке, но я отстранилась.       — У меня не было безумства, — сказала я. — Я… Я совершила ошибку. Я…       — Это никогда не должно было достаться вам, — оборвал он. — Я знал вас… Я знал, что под вашей яростью всё ещё было нежное сердце, Аргелла. Вы взяли к себе этих детей. Вы щедро обращаетесь со слугами. И вы ничто иное, как послушание своему мужу.       — У меня не мягкое сердце, — сказала я. — Я ненавижу его. — Но мой голос звучал ровно и гулко, лишенный какой-либо настоящей страсти или пыла.       — Я тоже его ненавижу, — согласился Патрек, и его голубые глаза блеснули в свете факела.       В тот вечер мы с Орисом ужинали вдвоем.       — Я хочу оставить сира Патрека кастеляном, — сообщила я. — Пока нас не будет.       — Нет, — сказал он. — Я оставлю сира Руперта Коннингтона кастеляном, а сир Патрек поедет с нами. Он первый из твоих охранников, не так ли?       Мой рот скривился.       — Ты сказал, что предпочитаешь, чтобы я держала Армистеда Селтигара и Вендела Гонта при себе. — Они служили с ним в Эссосе.       — Да, — кивнул он, — но я пытаюсь проявить к тебе немного доброты, так что перестань хмуриться над своей чашкой.       Я привела в порядок лицо.       — И, — сказала я, — это, конечно, вовсе не потому, что Руперт Коннингтон помолвлен с Веларион?       Он выдохнул.       — Аргелла.       — Шесть часов на переговоры, — хмыкнула я. — Да, я знаю. Люди действительно рассказывают мне разные вещи.       — Руперту Коннингтону можно доверить управление замком, — сказал он. — Патрек Морриген дрожал в постели с кинжалом у горла, пока ты… — он резко замолчал.       — Нет, продолжай, — я допила свой бокал. — Пока меня доставляли в твои милосердные объятия, верно?       Он закрыл глаза и собрал остатки своего терпения.       — Я не собираюсь с тобой спорить. И ты не собираешься спорить со мной, или ты останешься здесь, и я сам верну Мелессу Баклер ее семье.       — Прости, — сказала я очень тихо. — Ты прав. Я несправедлива.       Он смотрел на меня настороженно. Но опять же, в ту ночь он сразу лег спать и не навестил Мегрэ. Я думала, что у него уже восьмидневная полоса. Должно быть, это какой-то местный рекорд. Я похвалила его выносливость. Лучше он, чем я.       Что касается меня, то, возможно, это нечистая совесть, а может быть, я слишком обильно поела за ужином, но мне приснился сон.       Я уже намного старше, чем в последнем сне, по крайней мере, шестнадцать. Это мрачный, пасмурный день, и время года другое; я поняла, что сейчас зима, хотя на земле не было снега. Я быстро зашагала по затянутому туманом берегу, мое дыхание туманилось передо мной. Небо над морем было грифельно-серым; волны бились о скалы, и вдалеке кричали чайки.       Меня окружали болтающие женщины; в одной из них я узнала Мелессу, но намного моложе, как и я, ее глаза были яркими, не затуманенными горем, лицо намного круглее.       — Неужели он правда? — она недоверчиво ахнула, дергая меня за руку в перчатке.       Я стряхнула ее, как мошку, проведя пальцами по волосам, которые растрепал ветер.       — Ему повезло, что отец был в хорошем настроении, — фыркнула я. — При всей его смелости. Мужчин пороли и бросали в море и за меньшее.       — Он не такого уж низкого происхождения, — сказала Мелесса. — Его отец все еще лорд.       — Лорд, — мои губы произнесли эти слова с презрением. — Когда-нибудь я стану королевой. Разве я не должна выйти замуж за короля?       Мелесса посмотрела на меня из-под ресниц, как будто скрывала смех.       — Пойти и стать его супругой в чужом королевстве?       — Мы могли бы управлять нашими собственными территориями, — натянуто предположила я. — Я думала об этом.       — Нет, — сказала она. — Ты думала, что братья Гарденеры красивы. Но твой отец никогда не согласится на брак с ними. У Эдмунда уже есть бастарды, а Гавен совершенно безумен.       — Это всего лишь слухи, — я обхватила себя руками и остановилась. Все остальные остановились. На нас налетел ветер.       Мелесса игриво коснулась моего плеча своим.       — Ты никогда не думала о нем? Все знают, что он одурманен, принцесса.       — Он одурманен моей короной, — сказала я. — Видит то, что хочет видеть. Я могла бы придушить его. Он думал, что я выскажусь в его пользу!       — Ты это и сделала, — засмеялась она.       — Только для того, чтобы уберечь его от наказания! Боги истинны, мог ли он выбрать более глупый способ сказать это? Мой отец рассмеялся!       Улыбка Мелессы погасла.       — Лучше смеяться, чем реветь.       — Ну, это было смешно, — фыркнула я. — Он должен быть благодарен, что его не уволили со своего поста.       — Твой отец женился по любви, — напомнила она. — Некоторые высказывались против того, чтобы сделать твою мать королевой…       — Моя мать была рождена, чтобы стать королевой, — огрызнулась я. — Это совершенно другое дело. Отец обожал ее.       — Конечно, но…       Я шагнула ближе к волнам, и этот звук заглушил всё, что она хотела сказать дальше. Я шла вперед, пока вода не коснулась носков моих ботинок. Морские брызги пропитали мое лицо. Я вглядывалась в туман, высматривая что-нибудь — корабль? — и тут накатила высокая волна и сбила меня с ног со сдавленным криком.       Я резко проснулась, тяжело дыша.       Орис всё еще спал. Хуже того, одна из его ног перекинута через мою. Я едва смогла вырваться из-под него. Я откатилась и перевернулась на подушку, размышляя. Но сон снова потянул меня за собой, и потрескивание угасающего огня в очаге вскоре вернуло меня ко сну.       В день нашего отъезда дул такой сильный ветер, что нам пришлось ждать до полудня, когда буря наконец утихла. Мне так не терпелось отправиться в путь, что я ждала в конюшне задолго до остальных участников отряда, и я так подозрительно прислушивалась ко всему, что говорил Орис, что, наконец, он замолчал и приказал открыть ворота.       — Скачи впереди, если желаешь, — предложил он мне, как только мы выехали на дорогу. Это не предусмотрено протоколом. Согласно протоколу, как женщина самого высокого ранга, я всегда должна быть окружена всадниками мужского пола на случай, если на нас нападут разбойники на дороге.       — Я бы хотела проехаться галопом, — сказала я, поглаживая бок своей кобылы. — Можно? Я сделаю петлю на перекрестке и подожду.       Тогда он потряс меня; он закатил глаза и сказал:       — Ты не доберешься до перекрестка раньше меня.       — Ты только что сказал, что я могу ехать во главе… — Потом я поняла, что он имел в виду, и пришпорила свою кобылу, переведя ее в легкий галоп, затем в галоп, точно так же, как и он.       Несколько мгновений мы мчались плечом к плечу, и я смеялась вместе с ним в первый и единственный раз, который кто-либо из нас мог вспомнить, а потом он победил меня. Это было неловко. Я ехала по его пыли. Но я не сильно отстала. Он умирал от смеха на перекрестке, пустив своего жеребца шагом.       — В какой момент это было запланировано? — Спросила я.       — Только что пришло мне в голову, — сказал он, его губы дрогнули.       Я сняла одну из своих перчаток и бросила в него; она полетела лучше, чем вилка. Он поймал её, продолжал смеяться и не успокаивался до тех пор, пока остальные участники процессии не добрались до нас.       Патрек смотрел на меня с оскорбленной обидой. Я старательно избегала его взгляда, пока он не сменил выражение лица на что-то более нейтральное. Чего он ожидал? Что я буду глумиться над Орисом всю дорогу?       Мы проведем в пути две недели. Я не могла быть капризной сукой столько дней подряд. И были времена, когда я могла ненадолго забыть, кем был для меня Орис, и могла притвориться, что мы всего лишь знакомые, и на несколько секунд почти наслаждаться его обществом.       А потом он вернул мне перчатку и сказал:       — Это платье новое? Тебе идет красное, — я вспомнила, что как мы поженились, и затаившая дыхание улыбка просто сошла с моего лица.       — Благодарю тебя, милорд, — сказала я, снова надела перчатку и побрела вперед, кашляя от пыли, поднимаемой нашими лошадьми.