Stolen Thunder | Украденный Шторм

В замке, который казался медвежьим капканом, готовым захлопнуться в любой момент, я намеревалась провести как можно меньше времени. Но моим планам побродить по городу помешал тот факт, что Висенья, казалось, решила прилипнуть ко мне, как банный лист. Ее присутствие отличалось от присутствия Рейнис; Рейнис, по крайней мере, делала вид, что искренне хочет моего внимания и заинтересованности. Висенье же явно наплевать на то, что я о ней думаю или чего хочу, но она также не собиралась позволять мне игнорировать ее.       Когда я выходила на рынок с Диной Эстермонт, она стояла рядом, торгуясь с продавцами. Висенья не была скромной женщиной, но я поняла, что она воспринимала всё очень внимательно. Она не пыталась завоевать сердца и умы простых людей так, как это делали ее сестра и брат, но она ко всему относилась серьезно. Ни один долг, ни одно задание, ни одна рутинная работа не были слишком незначительными, чтобы ускользнуть от внимания.       Она торговалась с мужчиной, продававшим дыни, как будто добивалась ссуды на новую флотилию кораблей. В ней не было ничего доброго или великодушного, но это вызывало у людей своего рода завистливое уважение и даже восхищение, потому что, по крайней мере, она не снисходила до них, если только они не раздражали ее. Я привыкла видеть ее краем глаза. Когда я плыла на лодке по реке с Баклерами, Висенья стояла в доках и спорила с кучкой матросов о каком-то новом налоге.       Когда я охотилась с Орисом в полях за городом, рядом скакала Висенья, которая не участвовала в охоте, но гневно критиковала качество дорог, а за ней следовала перепуганная группа старейшин. Висенья редко ужинала с остальными членами семьи Баклеров, но всегда появлялась вовремя к десертам и винам, во время которых находила себе самое удобное место, расслаблялась там и молча наблюдала, как разговор постепенно неловко замирает.       — Она ненавидит меня, — высказала я Орису в какой-то момент. Угроза, которой была Висенья, по крайней мере, отвлекла меня от беспокойства о Патреке Морригене. Он также держался от нее подальше, и я надеялась, что все те безрассудные планы, которые могли быть у него, полностью рухнули с ее неожиданным появлением.       — Она такая со всеми, — вздохнул Орис. — Плохо приспосабливается к переменам. Во-первых, она была против завоевания Эйгона — думала, что ему следует подождать еще десять, пятнадцать лет, подождать, пока у него не появятся дети, достаточно взрослые, чтобы завести собственных драконов. Он был потрясен этой мыслью. К тому времени он был бы стариком.       Я подумала, что только двадцативосьмилетний мужчина может так небрежно отзываться о ком-то за сорок как о «старом».       Прошла неделя, потом вторая. Не было видно ни малейшего признака присутствия Кварла Шторма. Поползли слухи, что он передумал устраивать Баклерскую свадьбу и сбежал из города в тот момент, когда над головой мелькнула Вхагар. Но я ничего не видела и не слышала о Вхагар за последние две недели — только однажды ночью, когда я лежала рядом с Орисом, то услышала рев, подобный ураганному ветру, и была убеждена, что замок вот-вот рухнет у нас на глазах, поскольку всё вокруг грохотало и тряслось. Дрожа, я резко села в постели, но Орис что-то пробормотал и потянул меня обратно, совершенно не потревоженный шумом, хотя в конце концов он проснулся, когда все собаки в питомнике начали выть и скулить.       Наконец, на шестнадцатый день нашего пребывания в городе, появился Кварл Шторм. До свадьбы оставалось еще две недели, и в Штормовых землях считалось дурной приметой для жениха и невесты находиться под одной крышей в месяц, предшествующий дню свадьбы — я предположила, что это с самого начала прокляло Ориса и меня. Но Арвен отправили навестить родственников матери в их особняке, и Кварл прибыл в великолепии.       Орис говорил правду. Кварл — красивый, сильный мужчина с темно-русыми волосами и темно-синими глазами; глаза моего отца, поняла я, узнав их по портрету Аргилака. Его кожа светло-песочно-коричневая, и у него такой же ястребиный нос, как у меня. Как Эйгон, и в отличие от Ориса, он чисто выбрит.       Он был не очень высоким — возможно, пять футов девять дюймов, — но широкоплечим и грациозно двигался. Он по-прежнему одевался как наемник: в золотистый камзол, украшенный медальонами в форме солнечных лучей, и даже его сапоги украшены золотым шитьем вдоль икр. Его ногти выкрашены в черный цвет, а на предплечье имелась татуировка, хотя ее часто прикрывали туники или рубашки.       Если он и был напуган видом не только Ориса, но и Висеньи, он не показал этого, изящно поклонившись обоим и поцеловав мне руку.       — Лорд Дюррандон, леди Дюррандон, ваша светлость, — поприветствовал он. — Для меня большая честь, что вы будете присутствовать на моей свадьбе с леди Арвен. — Он сказал это по-валирийски, хотя акцент у него был совсем другой, чем у Таргариенов.       — Мы не говорим на этом языке перед низшими, — объяснила ему Висенья, как раздраженный школьный учитель. — Или с ними.       Если Кварл и заметил оскорбление, он этого не показал. Он повернулся, чтобы поговорить с Баклерами, и Висенья смерила своих людей — среди которых, похоже, не было вестеросцев, было несколько дорнийцев, дотракиец и несколько тирошианцев, по крайней мере, судя по истории Эссоса, которую я бегло просмотрела — испепеляющим взглядом.       В тот вечер Баклеры устроили настоящий бал, хотя их пиршественный зал был крошечным по сравнению с большим бальным залом Штормового Предела. Я увидела Патрека, пьющего в углу, ни с кем не разговаривающего, собаку, положившую голову ему на колени. Я увидела Мелессу, играющую со своими юными кузенами, впервые на моей памяти выглядящую счастливой. Я видела, как Орис танцевал с леди Клеоной и ее сестрами. И заметила, как Висенья заняла свободное место рядом со мной.       — Аргелла, — начала она. — Я скажу это только один раз.       Я смотрела прямо перед собой, чувствуя, что если повернусь, чтобы посмотреть на нее, то могу попасть под какое-нибудь заклинание. Или проклятие.       — Очень редко мы можем позволить себе роскошь выбирать себе супругов, — продолжила она. — Видишь ли, я воспитана так, чтобы выйти замуж за Эйгона. С момента рождения его отдали мне на руки — мне было всего два года, поэтому моей матери пришлось держать нас обоих, — и мой отец сказал мне, что он будет моим лордом и наставником.       За этим последовало очень сухое молчание.       — Когда он учился ходить, когда ему меняли подгузники, когда он впервые взял в руки деревянный меч, всегда, — сказала она, — всегда я думала: однажды мы поженимся, и ты будешь моим мужем и моим лордом. Должна признаться, это была не слишком заманчивая мысль.       Это заставило меня взглянуть на нее.       — Вы не одобряете валирийский инцест? — Удивленно спросила я.       — О, нет, — хмыкнула она. — Я понимаю, что родословные должны быть сохранены, и я никогда не мечтала запятнать себя связью с андальцем. — Она слабо улыбнулась. — Или мужчины вообще. Но в древней Валирии братья и сестры часто разлучались в юном возрасте, воспитывались в разных семьях. Эйгон, Рейнис и я, мы всегда были вместе. Он никогда не отправлялся приемышем. Мы тоже. Мы спали в одной постели, пока у меня не началось кровотечение.       — Близость убивает желание? — Я рискнула.       — Конечно, — кивнула она. — И ты узнаешь, что большинство браков одинаковы. Уверяю тебя, даже если бы ты строила Орису коровьи глазки на месяцы или годы вперед — даже если бы вы двое были помолвлены с рождения — сейчас всё было бы точно так же. Романтическая любовь не подходит для свадебных клятв, не тогда, когда они связывают женщин гораздо крепче, чем мужчин. Он говорит мне, что не прикасался к Мегрэ Рыжей уже больше месяца.       Я поморщилась.       — Я не говорила ему этого делать. У меня с ней нет проблем…       — Тогда ты ещё тупее, чем я думала, — холодно перебила она. — Мегрэ — очаровательная маленькая шлюшка, которая умеет говорить таким мужчинам, как Орис, именно то, что они хотят услышать. Милая девушка, я бы сказала, но глупая и наглая. Я говорила Орису, чтобы он взял ее на сезон, а затем двигался дальше. Вместо этого он привязался. Я думаю, он даже считает ее другом.       Она презрительно выдохнула. Сегодня вечером она сняла кольчугу, чтобы надеть приличное платье, но оно совсем не похоже на то, что надела бы Рейнис; оно было чисто белым, со стальными кольцами, скрепляющими лиф, и серебряной позолотой на длинных широких рукавах. Ничто в этом не должно было быть соблазнительным; эффект суровый, почти по-матерински воинственный.       — Мне действительно всё равно, любит ли ее Орис, — медленно произнесла я. — Это действительно не мое дело, что он…       — Прекрати и дальше демонстрировать свое полное отсутствие здравого смысла, — бросила она. — Это раздражает, и из-за этого мне хочется причинить тебе боль.       Я закрыла рот.       — Я собираюсь нарисовать для вас картину следующих нескольких лет, — сказала она. — Орис довольно умеренный и мягкосердечный человек по сравнению со своим отцом и многими нашими сверстниками. Он не хочет травмировать свою жену. Но в конце концов он прикажет тебе лечь с ним, и если ты будешь достаточно истерична, чтобы поднять шум, это плохо кончится для вас обоих. Я сомневаюсь, что он намеренно причинил бы вред, но он победил бы, и он был бы не очень счастливым победителем.       Я медленно воткнула вилку в кусок пирога на тарелке. Когда я вытащила ее обратно, фруктовая мякоть разлетелась повсюду, усеяв скатерть и мой рукав.       — После этого, — продолжала Висенья, — я думаю, ты обнаружишь, что твоя жизнь войдет в утомительный и унылый ритм. Он выполнит свой долг по отношению к тебе, затем будет жаловаться на это Мегрэ, и так далее, и тому подобное, пока ты не забеременеешь, после чего Орис будет настолько увлечен мыслью об отцовстве, что попытается добиться тебя еще раз, что, я сомневаюсь, любая женщина, тяжело переносящая ребенка и ненавидящая своего мужа, воспримет хорошо, и поэтому после рождения ребенка — и если это будет дочь, ты будешь счастлива — нужно повторить всю эту усталую песню и танец вновь. И я думаю, ты можешь сказать, к чему это приведет, Аргелла.       — Эта лекция предназначена для того, чтобы заставить меня помчаться к Орису в эту самую секунду, чтобы мы могли опередить всё это? — Я спросила ее, хотя и более приторно-сладким тоном, чем мне нужно.       — Эта лекция предназначена для того, чтобы проинформировать о том, что, хотя Орис может вызывать отвращение в принципе — хотя, слава богам, он больше не ковыряет прыщи на лице, как в детстве, — есть несколько неприятных, но в конечном итоге важных дел по дому, которые нужно выполнять, чтобы сохранить брак стабильным, — сказала Висенья. — Я полагаю, все слышали о предпочтениях Эйгона.       Я понятия не имела, о чем она вообще говорит, хотя к этому моменту предположила, что она пыталась сказать мне, что у нее нет никакого интереса к своему брату и она вышла за него замуж только из чувства ответственности.       — Ты должна быть благодарна, что тебе не нужно соревноваться с другими женами, — сказала она. — Тот факт, что ты на самом деле позволяешь Мегрэ Рыжей, из всех людей, участвовать с тобой в этой гонке, бессмыслен. Орис пока отложил ее в сторону, потому что надеется, что смена обстановки позволит принять его внимание. Если ты продолжишь вести себя так пренебрежительно, он устанет и вернется к ней, и у него не останется терпения из-за тебя. Ни один мужчина не захочет, чтобы его так долго держали на крючке.       — Мы женаты всего два месяца, — напомнила я. — Я не понимаю, как ожидание, пока нам обоим будет удобно, может навредить.       — Ему вполне комфортно, — сказала она. — Он говорит, что ты ему нравишься.       Это было произнесено не так пылко, как сказала бы Рейнис, с расширенными от восторга глазами. Висенья выглядел раздраженной из-за того, что вообще играла роль вестника.       — О, — сказала я тихим, насмешливым голосом, — Ну, если я ему нравлюсь, это всё меняет…       — Это совсем не то, что он говорил, когда ты впервые попала к нему под опеку, поверь мне, — отрезала она. — Что-то в твоем умышленном идиотизме, должно быть, привлекательно, хотя я не могу представить почему. Я ужасно ненавижу вести подобные разговоры с женщинами, вот почему моя сестра скажет тебе, что мне трудно долго заставлять дам ждать. Но, честно говоря, женщина. Неужели у тебя совсем нет гордости?       — Рейнис сказала, что в конце концов мы можем влюбиться друг в друга, — вспомнила я. — Она сказала мне, что я должна быть открыта этой идее, быть оптимистом.       — Ну, это чушь собачья, — фыркнула Висенья. — Оптимизм в браке подобен ожиданию лучшего, когда ловишь ножи. Ты не улыбаешься и не надеешься на счастливый конец. Ты защищаешь себя как можешь и находишь другие цели для жизни. Честно говоря, я устала слушать эти рассуждения о твоем браке. Рейнис очень озабочена этим, и Эйгону надоело слушать ее болтовню по этому поводу. Он уже дважды писал Орису, давая ему свои советы.       Я наблюдала за движением танцоров. Орис отошел за выпивкой, лицо раскраснелось, но было счастливым. Он был хорошим танцором и, казалось, искренне наслаждался подобными празднествами.       — Я не хочу знать, что посоветовал Эйгон.       — Это первая разумная вещь, которую ты сказала за весь вечер, — решительно высказала Висенья. — Делай, как я тебе говорю. Спокойной ночи.       Патрек Морриген встал и заговорил с Кварлом Штормом, который, казалось, слушал его лишь вполуха, поскольку играл в кости с одним из людей Баклера и был поглощен игрой. Но что-то в этом взаимодействии — то, как Патрек стоял рядом с ним, разочарованный взгляд на его лице — подсказало мне, что это не первый раз, когда они разговаривали. Патрек знал его. Это напугало и разозлило меня.       Я подошла к Орису, который выглядел шокированным, но довольным, что я начала разговор с ним на публике.       — Я хочу потанцевать, пожалуйста, — попросила я. — Сейчас. Песня только началась.       — Хорошо, — сказал он тоном, подразумевавшим, что я постоянно приставала к нему по этому поводу, что, вероятно, было исключительно в интересах мужчин вокруг него, которые все ухмылялись с выражением «ледяная королева оттаивает» на лицах.       Мы танцевали. Я не очень хороший танцор, но лучшая часть танцев в том, что если твой партнер приличный, то при условии, что ты сама не ужасающе неуклюжа или не в форме, то можешь более или менее позволить ему вести и всё равно прекрасно проводить время. Если это и раздражало его, он не подавал виду.       — Я не доверяю Кварлу Шторму, — сказала я позже, когда мы готовились ко сну.       — Верно, — кивнул он. — Хорошо подмечено.       — Ты такой чертовски раздражающий, — пробормотала я себе под нос.       — Что-что? — переспросил он, но я услышала смех в его голосе. Он не обиделся.       — Я сказала, — я повернулась, разглаживая рубашку спереди, — что беспокоюсь, поскольку у него здесь больше друзей, чем мы думаем. Я видела, как Патрек Морриген что-то обсуждал с ним.       — Я думал, твой Патрек человек безупречной чести, — сказал он, и я замерла, прежде чем поняла, что он всё еще дразнит меня, не принимая это всерьез. На самом деле он не рассматривал Патрека как какую-либо угрозу или претендента.       — Я… он послушный человек, но боюсь, что его легко провести, — пояснила я. — И он тебя не любит. — Я собралась с духом, ожидая, что Орис спросит, какого черта я тогда настояла на назначении Патрека главой своей охраны.       — Я прекрасно знаю, что он меня не любит, — закатил глаза Орис. — Я не скучал по его убийственным взглядам примерно со времени нашей брачной ночи. Несомненно, он был влюблен в тебя, когда вы были детьми. Вы вместе выросли в Штормовом Пределе, не так ли?       Мне было так неловко тогда, что я стояла там, кусая губы.       — Ты так серьезно ко всему относишься, — сказал он через мгновение. — Перестань выглядеть виноватым ребенком. Я не слепой, Аргелла. Ты молода и красива. Конечно, другим мужчинам интересно.       «Он действительно подумает о худшем, если ты продолжишь стоять здесь как дура», — сердито подумала я, поэтому заставила себя сказать:       — Я… Я действительно серьезно отношусь к нашему браку. Я знаю, что не думала.… Я не всегда была очень любезна с тобой, но я… — Я замолчала.       Он встал, подошел и взял мои руки в свои. Он поцеловал меня, и я поцеловала его в ответ. Мы делали это раньше, но на этот раз добрались до кровати, не вступая в пререкания о том, кто больше ведет себя как дохлая рыба. Я собралась с духом, и на этот раз, когда он положил на меня руки, я сказала:       — Подожди, подожди, — и попыталась снять сорочку, рассуждая так, что у меня было бы меньше шансов запаниковать, если бы я сама контролировала, когда снимается одежда.       — Что ты делаешь? — почти воскликнул он и отпустил меня.       — Я снимаю одежду?       Он пристально посмотрел на меня на мгновение и прошипел:       — Это то, о чем Висенья шептала тебе на ухо? Я видел, как она сидела с тобой.       — Нет, — сказала я неубедительно.       — Черт возьми! — Он встал, посмотрел на меня со смесью ярости и вины, а затем подошел и выпил немного воды из кувшина, — я полагаю, чтобы успокоиться. Я начала подозревать, что на самом деле это не закончится раздеванием кого бы то ни было, поэтому вместо этого забралась под одеяло, потому что мне было холодно.       — Я действительно не знаю, чего ты хочешь, — выдохнула я, когда он закончил глотать воду. — Тебя раздражает, что я не позволяю этому заходить слишком далеко. Затем, когда я пытаюсь быть более… Более терпимой — ты бесишься, как будто я плюнула в тебя.       — Прости, Аргелла, но немного сложно заниматься этим, когда я знаю, что моя… Когда я знаю, что Висенья придумала твои реплики! — прорычал он.       — Пошел ты! — Рявкнула я. — Это она придумала, придурок?       — Нет, — сказал он, — Теперь есть отступление от сценария!       — Пошел ты! — Я еще раз рявкнула, потому что чувствовала себя очень униженной его действиями. Чего он хотел? Лепестки роз и мягкую мелодию скрипки? Как, блядь, я смею поступать так меркантильно? Что за ребенок!       — Ты не можешь решать всё! Ты не можешь указывать мне, как именно я должна… Как я должна тебе отдаться! Ты хочешь и того, и другого! Что, я задела твои чувства? Потому что ты не можешь чувствовать себя большим человеком, который покорил свою жену! Тебе обязательно побеждать каждый раз? Во всем? Мы никогда не сможем взять себя в руки, не так ли?       — Нет, не так могу сказать, — отрезал он и вышел из комнаты.       — Чертово дитя! — Я крикнула ему вслед и для пущей убедительности швырнула его подушку на пол.       Поскольку слишком поздно проявлять благоразумие, я заснула с мстительными мыслями о том, чтобы позволить Патреку Морригену вонзить ему в горло нож для масла. Почему я вообще беспокоилась? Он был слабоумным. Педантичный слабоумный, в котором больше гордости, чем человеческой порядочности. Скатертью дорога.       Я спала ужасно. Кровать была холодной, и я привыкла к тому, что его тело действовало как человеческий барьер, не давая мне поворачиваться ночью на бок. Когда я проснулась утром, голова раскалывалась, и я потеряла подушку. К тому же шел проливной дождь. Я со стоном встала и подошла к кувшину за чашкой воды, только чтобы обнаружить, что он забрал весь с собой.       То, что я сказала после этого, не годится для цитаты.