Stolen Thunder | Украденный Шторм

За неделю до свадьбы я посетила лагерь за городскими стенами, где раненые и больные всё еще приходили в себя после великой битвы, произошедшей почти шесть месяцев назад. На тот момент любого мало-мальски состоятельного человека семья уводила домой. Оставшиеся мужчины были беднейшими из бедных. Они пришли издалека, — из Черного Приюта и Нефрита, — чтобы защитить Штормовые земли от вторжения повелителей драконов, и здесь они остались, гниющие на грязных одеялах, со вшами в волосах и мрачным отчаянием в глазах.       Большинство из них слишком больны или ранены, чтобы ходить; в противном случае они бы уже попытались совершить одинокое, небрежное путешествие домой. Некоторые взяли с собой на битву своих жен; младенцы родились за пределами Бронзовых Врат, — дети, зачатые перед самой битвой, принесены сюда ничего не подозревающими матерями, которые отказались покинуть своих мужей.       У таких аристократов, как Орис, были сторонники в лагере, которые чистили их одежду, полировали доспехи и готовили им еду. У бедных мужчин только жены и любовницы, которые делали то же самое, только у этих женщин не было драгоценностей на шее, как иногда у Мегрэ Рыжей, и уж точно они не носили шелка или атлас.       Хуже всего, — помимо запаха сотен немытых тел в таких тесных помещениях, — обожженные мужчины. Многие медленно умирали от инфекции. При большей осторожности они могли бы пережить первые пожары, но теперь они обречены.       Леди Баклер была не дура и месяцами оказывала помощь этим людям, но финансы города не в лучшей форме после того, как они потратили столько денег на укрепление своей обороны — что, в конце концов, оказалось бесполезным, и они благодарны, что их не ограбили, но все же — и поэтому, когда я пошла с Клеоной Баклер, Висенья следила за нами.       Она не была такой мягкой, как Рейнис, но и не скупая. Она знала, что она их королева, и подавала милостыню втрое больше, чем мы. В данном случае подаянием были в основном еда, чистая одежда и одеяла. Я собрала столько мейстеров, сколько смогла — девять — и отправила к раненым и страдающим лихорадкой. Я хотела, чтобы всё было так же просто, как порогами Штормового Предела. Подберите сирот, залечите их раны, искупайте их, найдите им места в качестве прислуги или подопечных.       Но это взрослые, а не хнычущие дети. Они прекрасно понимали, что жалость Бронзовых Врат превратилась в отвращение, даже презрение. Никто из них не был доблестным рыцарем, чья дама любит вытирать кровь носовым платком. Это люди, от которых ожидалось, что они вернутся домой, чтобы возделывать землю, откуда они родом, или у них хватит здравого смысла умереть быстро и тихо. Жалобы на то, что они загрязняют реку, и что лагерь регулярно засылает в город карманников и разбойников, были частыми.       Через месяц или два их прогнали бы под угрозой меча или арестовали за бродяжничество. Многие из них привязаны как крепостные к определенным лордам — не совсем рабы или подневольные, но их могли оштрафовать и посадить в тюрьму за то, что они покинули его земли без разрешения. Так что мне это не показалось такой уж большой разницей.       — Они нуждаются в постоянном внимании, если те, у кого есть незаживающие раны, собираются выздороветь, — сказала я. — И один или два мейстера с этим не справятся. Их по меньшей мере двести.       — Я не могу приказывать мейстерам, которые служат другим благородным домам, оставаться здесь, чтобы ухаживать за ранеными, — пояснила леди Клеона, но смотрела на Висению, которая тихо разговаривала с одним из обожженных мужчин. Он жив, но одна сторона его лица похожа на расплавленный воск, а левого глаза не было, осталась зашитая глазница. Я не смогла скрыть отвращения на своем лице, когда увидела его, и в ответ увидела тупую злость в его здоровом глазу.       Висенья никак не показала, что слышала нас.       — Тогда мы должны обратиться к Цитадели с просьбой прислать сюда людей, — предложила я.       Клеона с сомнением посмотрела на меня.       — Цитадель находится под защитой Дома Хайтауэр. Дом Хайтауэров идет на войну под предводительством Гарденеров и Ланнистеров, чтобы помешать Завоевателю захватить их королевства. Ничего не будет решено, пока битва не закончится.       И как долго это продлится? Балерион, Вхагар и Мераксес в игре, как я догадалась, ненадолго, но просторцы и жители Запада всё еще могут досаждать Таргариенам постфактум, если только Эйгон не захочет навсегда поселить одну из своих сестер в регионе. Рейнис, вероятно, понравился бы Старомест, который, как говорили, самый современный город в мире. Или, по крайней мере, в Вестеросе. Из того, что я слышала от наемников Кварла Шторма, эссоси считали, что их технология и обычаи превосходны во всех отношениях, включая обращение в рабство.       — Вам повезло, — сказала Висенья. Она встала, но по-прежнему стояла к нам спиной. — Я уезжаю завтра. Мой король призвал меня вернуться. Старомест пришлет вам всё, что потребуется, когда я закончу с ними.       Она обернулась, чтобы улыбнуться нам; не насмешливо, но всё равно уверенно. Хотя ее глаза были твердыми как камень. В них не было волнения Рейнис. Висенья не показалась мне кровожадной. Она показалась мне решительной. Когда она приняла решение, то безжалостно использовала любые средства, необходимые ей для осуществления своих планов. Я наблюдала за ее спаррингами со своей «Девяткой» — охранниками, которым она доверяла больше всего, почти все мужчины из Драконьего Камня — и даже однажды с Орисом.       Он победил ее — Висенья сильна, но не неуязвима. Она могла тянуть достаточно долго, чтобы Орис к концу вспотел и задыхался, и если он уставал или отвлекался, я видела, как она наносила ему удары снова и снова, но если они оба сосредоточены и хорошо отдохнули, он побеждал. Он был мужчиной шести футов ростом в расцвете сил, который тренировался владеть мечом с восьми или девяти лет.       Но Висенья могла и действительно устрашала его. У меня никогда не возникало ощущения, что она разыгрывала воина или что кто-то из мужчин потакал ей. Они видели в ней угрозу, что ей нравилось. Я задавалась вопросом, спарринговала ли она когда-нибудь с Эйгоном. Или Рейнис, но, насколько я знала, Рейнис не носила никакого оружия, кроме хлыста, которым управляла Мераксес.       — Все трое, ваша светлость? — Вежливо спросила Клеона. — Кто будет править Эйгонфортом в ваше отсутствие?       — Человек моего брата, — сказала Висенья, не потрудившись уточнить, кто именно. — А мои люди останутся здесь, чтобы представлять меня на свадьбе вашей дочери. Я бы не хотела, чтобы вы думали, что Бронзовые Врата недостойны моего внимания. — Улыбка стала натянутой, и я поняла, что это предупреждение Баклерам, чтобы они не затевали никаких пакостей в ее отсутствие.       — Конечно, — кивнула Клеона. — Вы оказываете нам честь. — Ее тон был мягким и умиротворяющим; Баклеры и большинство знати Штормовых земель придерживались того же тона с Орисом. Несколько лордов любили его, говорили с ним как с молодым выскочкой, но его они неохотно уважали. Но большинство не притворялось привязанностью или восхищением. Он был захватчиком, отшельником. Он взял мое имя и герб, но они знали, что наш брак остыл. Я никогда не смотрела сердито на Ориса публично и не оскорбляла за спиной. Но я не могла притворяться влюбленной или обожающей; я не настолько хорошая актриса.       Я подумала о том, что сказала Висенья. Вот уже почти три месяца, как мы женаты. Он испытал отвращение, когда понял, что она прочитала мне строгую лекцию, но это пройдет. Я уже перешла грань яростного сопротивления, и он это знал. В конце концов, он поймет, что неохотное согласие лучше, чем никакого согласия вообще, и на этом всё закончится.       Я не думала, что это доставит ему удовольствие, но… Ну, я предположила, что нужно быть очень особенным человеком, чтобы постоянно поддерживать кипящую ненависть. Я не испытывала к нему ненависти, по большей части. Он часто мне не нравился, казался снисходительным или высокомерным, но я понимала его выбор. Учитывая, как он воспитан, он был логичен. Для него. Крики и насмешки в его адрес привели бы к тому, что со мной стали бы обращаться как с заключенной. В лучшем случае брак был тихо расторгнут, и меня отправили на Драконий Камень. Что бы тогда мне осталось? Зачахнуть в какой-нибудь башне? Я слишком тщеславна для этого. Мне нравились атрибуты моей жизни, если не качество в данный момент. Мне нравилось, когда окружающие меня люди проявляли уважение, даже если мы оба знали, что я этого не заслужила. Мне нравилось, когда Орис относился ко мне серьезно, когда он спрашивал мое мнение о том, кого следует выбрать на разные должности, когда он просил меня обобщить отчеты о семье.       Мне не часто нравился Штормовой Предел или сны, которые я видела в его стенах, но я любила запах моря в воздухе, крик орлов, которые гнездились на вершине барабанной башни, протяженную береговую линию. В моей жизни были вещи, от которых я получала удовлетворение, даже кратковременную радость.       Итак, если бы я не собиралась бороться с ним на каждом шагу, тогда нам пришлось бы вести переговоры о каком-то сосуществовании, которое не вызывало бы у одного или у обоих желания придушить другого. И это нелегкая задача. Я подумала, что будет немного легче, когда я разберусь с Патреком Морригеном. Мне пришло в голову, что, если я пробормочу Висенье о каких-то подозрениях, она может сразу же тихо прикончить его, вместо того чтобы смеяться над моими опасениями, как это сделал Орис.       С другой стороны, она могла задавать вопросы, которых у Ориса не было. Орис хотел верить, что я никогда не смогу ответить взаимностью на увлечение Патрека, и так оно и было. Орис хотел верить, что я не способна предать его, и так оно и было. Так он действовал. Он не любил зацикливаться на неприятных сценариях. Именно поэтому он лучше ладил с Рейнис, чем с Эйгоном. Они светлее, чем Висенья и Эйгон, более оптимистичными, непредубежденными. Насколько это возможно для любого Таргариена.       — Ты, должно быть, испытываешь облегчение, — сказал Орис той ночью. После нашей последней размолвки он, в конце концов, вернулся в постель. Я не предлагала никаких дальнейших… Попыток. Не дергай тигра за усы, верно? — К рассвету она уйдет.       Я пожала плечами. Когда я подошла, чтобы убрать постель, он взял меня за руку. Я напряглась, несмотря на все мои усилия не делать этого.       — Я слишком остро отреагировал той ночью, — сказал он. У него хватило ума выглядеть пристыженным. — Прости. Это было по-детски с моей стороны. Я обвинял тебя в этом достаточно часто, но я вел себя как гордый маленький мальчик. Я… Знаю, Висенья, вероятно, сказала несколько резких вещей о… О наших обязанностях друг перед другом. И я… Я не всегда был с тобой откровенен.       Я задавалась вопросом, был ли это его способ попросить «Повторим?».       Я сказала:       — Я действительно не знаю, чего ты от меня хочешь. Я-я не пытаюсь быть трудной. Во всяком случае, не всё время.       Он отпустил мою руку.       — Я, должно быть, напугал тебя.       — Не совсем, — сказала я. — Я была слишком зла, чтобы испугаться. — Я могла бы сказать, что это его удивило.       — Это не… Это не заставляет тебя нервничать, что мы делим постель вместе?       — Сначала так и было, — кивнула я. — Но прошло уже больше двух месяцев. Если ты собирался… — Я замолчала. — Я не против компании, — наконец остановилась я. — Ты теплый.       — И у тебя мерзнут ноги, — он сморщил нос.       — Я устала бороться из-за этого, — сказала я. — Если ты хочешь заняться сексом, это твое решение. — Такова реальность. Я не думала, что когда-нибудь настанет время, когда всё будет зависеть от меня и только от меня. Я постаралась сохранить свой тон ровным, и хотя действительно чувствовала, как внутри меня нарастает ужас, это был не совсем ужас.       Он больше не был незнакомцем. Он не был жестоким. Я не представляла, что всем будет хорошо, и уверена, что расстроюсь после этого, когда до меня дойдет, но в данный момент я могла успокоить себя, пытаясь думать о приятных вещах о нем. Он принял ванну и надушился. Это лучше, чем ничего. Его борода оказалась не такой колючей, как я опасалась. Он никогда не совал свой язык мне в глотку. Он не пытался ощупать или ущипнуть меня через одежду.       — Ты устала от… — Как будто ему никогда не приходило в голову, что я могу устать от конфликтов. Неужели он думал, что я весь день с тревогой ожидала нашей следующей размолвки? Он думал, что я была кем-то вроде мистического привратника, единственной целью которого было, что ли, охранять мое целомудрие от него или что-то в этом роде?       — Да, — подтвердила я. — Я тебя не ненавижу. Мне иногда не нравится, как ты со мной разговариваешь. Мне не нравится, когда ты ухмыляешься на публике или устраиваешь шоу для своих мужчин. Мне не нравится, когда ты бросаешь мне всё в лицо. Я бы хотела, чтобы ты спросил меня, прежде чем делать что-то вроде назначения кастелянов или организации браков между моим народом и твоим. Но ты не монстр. Просто делай, что тебе говорят.       И это действительно был гвоздь в крышку гроба. Я не ругалась на него, не плевала в него и не обзывала. Но он посмотрел на меня так, словно я его ударила. Я и раньше видела Орис потрясенным и обиженным, но никогда… Удрученным. Я думаю, он бы возненавидел, если бы я закричала, ударила его и назвала грязным вероломным ублюдком.       Своего рода нейтральная оценка его качеств ранила его еще больше. Как я поняла тогда, он из тех людей, которые предпочли бы, чтобы их осудили как злодеев, чем причислили к чьим-либо закадычным друзьям. И тот простой факт, что в глубине души он был послушным подчиненным, который следовал прерогативам своего хозяина, был настоящим ударом.       Я потушила свечу, и мы оба улеглись в разочарованном молчании.       Наконец он сказал:       — Аргелла. Ты ли это?.. Я знаю, ты говоришь, что не помнишь, но… тебе двадцать четыре, наверняка ты уже какое-то время надеялась выйти замуж. Ты когда-нибудь… Я не буду сердиться, клянусь. За кого ты надеялась выйти замуж?       Я подумала, а потом сказала:       — За кого-нибудь, кто бы спрашивал меня о разных вещах.       — Что это значит?       — Кто-нибудь, кто спросил бы меня, что нам следует делать, — уточнила я. — Я не имею в виду, «кого из людей мы должны послать собирать налоги с этого лорда». Я имею в виду, понимаешь… «Чем ты хочешь заняться сегодня, Аргелла?»; «Что нам съесть на завтрак?»; «Какого цвета плащ мне надеть?»       Казалось, он думал, что я шучу.       — Эти вещи не имеют значения, Аргелла.       — Ты никогда не спрашивал Мегрэ о таких вещах? — Я настроилась очень категорично.       — Конечно нет, потому что они не имеют значения, — И затем он замолчал. Он сам ответил на этот вопрос. По крайней мере, он не был глупым.       За два дня до свадьбы в городе был великолепный фестиваль. Там были ряженые, певцы, ловцы огня, самопровозглашенные волшебники, акробаты и фейерверки. Улицы забиты гуляками и посетителями, и я подумала, что это первый случай, когда многие улыбнулись с тех пор, как проиграли ту битву полгода назад.       Орис оставил меня в покое после той небольшой дискуссии. Он не пренебрегал мной; он был вежлив. Но он не задавал вопросов и не запрещал, когда я сказала, что хочу спуститься в доки и посмотреть фейерверк оттуда, а не с крепостной стены. Я взяла с собой Дину Эстермонт и одного из Девятки Висеньи, — человека по имени Джес, — и в какой-то момент Патрек Морриген протолкался сквозь толпу, чтобы последовать за нами.       — Оставь нас, — приказала я ему, наш разговор заглушили восхищенные крики и смех толпы. Дина болтала с Джесом без умолку; многочисленные шрамы, покрывающие его лицо и шею, казалось, нисколько ее не беспокоили.       — Вы избегаете меня уже несколько недель…       — Ты поставил меня в очень плохую ситуацию, — процедила я сквозь зубы. — Оставь меня в покое. Насколько яснее я могу выразиться?       Он положил руку мне на локоть.       — Чем бы Орис вам ни угрожал…       — Он этого не сделал, — отрезала я. — Он относился к моим желаниям чуть ли не с большим уважением, чем ты, что, я должна добавить, является очень низкой планкой, которую нужно преодолеть. Я не люблю тебя. Я не хочу иметь с тобой ничего общего.       Лодки покачивались у причала, и по крайней мере двое пьяниц плескались в воде. Снова треск и искры над головой.       — Аргелла, это касается не только тебя, — в отчаянии сказал Патрек. — Люди обращаются к тебе за руководством. Они видят, что ты подчиняешься человеку, который ниже тебя по положению…       — В отличие от того, чтобы возглавить какое-то последнее отчаянное восстание? Чтобы Висень вернулась сюда и убила нас всех? — Я широко улыбалась, пока говорила уголком рта. — Если ты продолжишь говорить, я столкну тебя в чертову реку.       — Даже Таргариен не может постоянно находиться рядом со своим драконом, — заметил он.       — Убирайся нахуй от меня! — Я зашипела, и в этот момент одна из лодок столкнулась с нашим причалом, и все споткнулись, крича и ругаясь. Лодка была слишком маленькой, чтобы причинить какой-либо реальный ущерб, но Джес набросился на пьяного капитана с такой яростью, что глаза Дины расширились, как блюдца.       Пока Патрек отвлекся, он оглядел толпу, затем схватил меня за руку.       — Что ты делаешь? — Рявкнула я. — Я никуда с тобой не пойду.       — Я видел… — Он сделал паузу. Затем сделал шаг вперед, отпустив мою руку. — Я видел…       Это напомнило мне момент, когда Орис узнал Висению. Я почувствовала укол беспокойства.       — Что? Кто это? — Он покачал головой и отошел от меня подальше; кого бы он ни увидел, он что-то кричал и протискивался мимо пожилой пары, держа руку на мече.       Кто-то наткнулся на меня; мальчик четырнадцати или пятнадцати лет, дыхание горячее от выпитого, глаза блестят в отблеске вспышек.       — Извините! — Он запнулся. — Ваша светлость… миледи… извините… — Он невысок для своего возраста; я бы подумала, что ему двенадцать или тринадцать, если бы не щетина на его щеках.       — Всё в порядке, — сказала я. Джес всё еще спорил с капитаном. Дина, смеясь, пыталась помочь одному из пьяниц выбраться из воды.       — Мне действительно жаль, — повторил мальчик, и что-то холодное сильно ударило меня по ребрам. Я ахнула от шока; он прыгнул в лодку как раз в тот момент, когда она снова отчалила от причала.       — Ди… — Ее имя вертелось у меня на языке; ребра резко заныли. Я прижала голую руку к боку, затем вздрогнула, почувствовав что-то мокрое. Мои пальцы в крови. Через мгновение я поняла, что это моя кровь, и выдохнула: «Это больно», а старый Джес со шрамами обернулся, и его шрамы стали еще бледнее на фоне сильного румянца, залившего его лицо, когда он увидел меня.       Он поймал меня, когда у меня подкосились ноги, прижал руки к колотой ране и, что-то сказав, уложил меня спиной на причал, который закачался подо мной, в то время как ярко-красный дракон танцевал в небе над головой.