Stolen Thunder | Украденный Шторм

Я надеялась чудесным образом потерять сознание в какой-нибудь момент между тем, как лежала на спине, истекая кровью от колотой раны, и тем, как меня поднимали в тележку, которая тряслась по каждому расшатанному камню между доками и замком Баклеров. Этого не произошло. Я закрыла глаза и притворилась, что потеряла сознание, но боль от этого не уменьшилась. Я почувствовала прилив облегчения, когда действительно началось головокружение, примерно в то время, когда услышала голос мужа.       — Начальник порта приказывает всем лодкам пришвартоваться, и мы задержим любого человека на их борту, — говорил Джес низким, приглушенным голосом. — Я мельком увидел его, он был маленького роста. Не выше пяти футов пяти дюймов. Так будет проще.       — Проще? — Повторил Орис. Его голос надломился от ярости. — Что было бы «проще», так это если бы моя жена не истекала кровью в плаще! Куда ты смотрел? Дина говорит, что ты был в футе от нее! Футе! Тебе не следовало выпускать ее из видимости! И где, черт возьми, Морриген?       В разговор вмешались другие щебечущие голоса.       — Нам нужны носилки для леди Аргеллы, — сказал один. — У их мейстера в башне есть такие…       — Аргелла, — Орис толкнул меня локтем, и я открыла глаза. Теперь зрение действительно было нечетким, и я вообще не могла видеть его лица; просто черная пустота. Его голос бестелесным, призрачным, эхом отдавался в моих звенящих ушах. — Держись за меня.       Я вцепилась ему в плечи и закричала, когда он поднял меня. Я снова кричала с каждым его шагом, пока не научилась заглушать их в его груди, где они прерывались прерывистыми всхлипами и хлюпаньем.       — Я знаю, — сказал он, — Я знаю, я знаю, просто подожди…       Мы прошли не так уж много ступенек. Должно быть, они привели меня в комнату на первом этаже замка. Плащ, прикрывавший мою рану, был снят, а за спиной подложена подушка, чтобы я могла выпить наперсток того, что сначала показалось теплым молоком. Это было не так. Вкус был сладким и меловым, и это позволило мне выскользнуть из кожи, боль растаяла. Комната вокруг меня расплылась, когда они убрали подушку и уложили меня обратно.       Впервые я проснулась от шторма. В стенах Штормового Предела; к этому времени я хорошо знала звук ветра, завывающего в карнизах и ставнях. На несколько мгновений я задумалась, не приснилось ли мне всё произошедшее, или же каким-то образом мы вернулись в Штормовой Предел, пока я лежала в коматозном состоянии.       И тогда я поняла, что это сон. Это не те комнаты, которые я делила с Орисом; это спальня моего детства. Я села, расчесывая длинные темные волосы, в спешке чуть не вырывая пряди. Это яростное механическое движение, как будто я не знала, что еще делать с руками.       Мелесса Баклер лежала рядом со мной в постели, всё еще сонная.       — Еще не поздно, — пробормотала она. — Пришлите другого ворона. Пожалуйста. Аргелла, они убьют нас всех.       Я ничего не сказала. Горло словно сжал стальной капкан. Даже если бы я захотела заговорить, то не смогла бы.       Мелесса села, страх прогонял из нее сон. Она схватила меня за руку.       — Пожалуйста. Капитуляция не столь ужасна, как вы опасаетесь. Я не думаю, что они хотели поработить нас, иначе зачем освобождать своих собственных рабов на Драконьем Камне? Зачем делать попытки перейти в Веру? Можно презирать людей и всё же признавать их благородными. — Теперь она заикалась от ужаса, когда вдалеке прогремел гром.       — Пожалуйста, миледи, я умоляю вас. Пожалуйста. Мы можем положиться на милость лорда Баратеона. Если соблюдать вежливость, то можно убедить его, что вы непричастны к нанесению увечий тому посланнику. Скажите, что это гнев отца, и что вы нежная душа. Я знаю вас… Знаю, что вы можете быть нежной. Всё будет не так уж плохо. Он всё еще может взять вас в жены, а не как наложницу. Если сейчас сдаться и отказаться от своих слов…       Этажом ниже раздался пронзительный крик и звук открывающейся и захлопывающейся двери. Бег ног; падение тяжелых предметов. Мелесса вылетела из кровати и метнулась к окну, как будто там была хоть какая-то надежда спастись таким образом. Мы находились в сотнях футов над землей, а у барабанной башни не было нижних крыш, на которые можно спрыгнуть.       В холле кричали мужчины. Я отложила расческу. Дотронулась до раскалывающейся головы; кончики пальцев покрылись капельками крови. Кто-то забарабанил в дверь, выкрикивая мое имя. Я посмотрела на Мелессу.       — Я пыталась остановить их, — выдохнула она, — я пыталась…       Что-то тяжелое врезалось в дверь. Дерево треснуло. И еще раз. Я встала, быстро подошла к двери, отодвинула засов и распахнула.       Сир Уилберт Селми уставился на меня в замешательстве. Они, должно быть, ожидали найти меня, вопящую об убийстве, возможно, прячущуюся под одеялом, как маленькая, дрожащая в ужасе девочка. И я почувствовала ужас. Это воспоминание вызвало страх, глубокий, сковывающий ужас, ощущение жизни, истощающей тело, ноги отяжелели, как камни. Но это также похоже на гнев, пронзительную ярость, которая всё горела и горела в груди.       — Это какой-нибудь способ добиться аудиенции у вашей королевы? — Я спросила его незнакомым голосом, — громче и глубже, голосом, стремящимся к реву, имитирующим жизненную силу и всевластие.       Он втолкнул меня обратно в комнату, хотя и мягко. Я споткнулась, но не упала. У дверей столпились мужчины; некоторые выглядели нетерпеливыми, косясь по сторонам, глаза жадно впитывали роскошь королевской спальни, украшенной золотом, серебром, бронзой и мерцающими шелковыми драпировками. Другие были немыми, испуганными мальчиками с глазами, большими, как блюдца, как будто они собирались стать свидетелями чего-то кощунственного или непристойного, грязного видения.       — Чем больше ты сражаешься, тем хуже для тебя будет, — сказал Уилберт Селми. В одной руке он держал веревку. — Дай мне свои запястья, женщина.       Я откинула волосы с лица, размазывая кровь по лбу.       — Когда мои верные люди освободят меня, я дам тебе лекарство моего отца от предателей, — сказала я. — Это будет плохая смерть, Селми. И чем больше ты будешь сражаться, тем медленнее она будет проходить.       Он сжал кулак и ударил меня в живот с такой силой, что я даже не могла дышать; Я рухнула как подкошенная и задрожала, пытаясь отдышаться. Мелесса закричала. Мужчина смеялся. Я запомнила это больше, чем что-либо другое. Не боль, не страх, не руки, удерживающие меня, а смех.       Кто-то смеялся, как будто мое падение от удара было самой забавной вещью, которую они когда-либо видели. Это не было принужденным, маниакальным хихиканьем; это искренний и естественный, легкий, непринужденный смешок. И это напугало меня больше, чем всё остальное.       Во второй раз я проснулась от шума дождя. Ребра туго обмотаны марлей; я предположила, что мне наложили швы. Под марлей рана горела; возможно, они чем-то промыли ее, вероятно, спиртом.       Кто-то дремал рядом в постели. Я поняла, что это Орис. Я не хотела пытаться сесть; поэтому слабо ткнула в него пальцем, бормоча что-то сквозь пересохший рот, который, казалось, набит опавшими листьями. Он пошевелился, понял, что я проснулась, и сказал:       — Подними руки.       Сбитая толку, я подчинилась, и он схватил меня под мышки и выпрямил таким образом, чтобы не касаться моего забинтованного торса. Всё еще больно, но не так сильно, как могло бы. Я потерла глаза и рот, пока он приносил мне глоток воды.       — Помедленнее, — рявкнул он, когда я начала кашлять и отплевываться. — Ты не в гонках.       Когда я закончила, то отодвинула ее, как малыш, и он поставил чашку на прикроватный столик.       — Колотая рана не так глубока, как мы опасались, — сказал он. — Ты поправишься. Пока нет признаков инфекции, но мы будем бдительны. Повязки необходимо менять дважды в день. И ты не должна вставать с постели до конца недели.       — Нет, — выговорила я. — Нет, я хочу… — Я замолчала, забыв, чего хотела. Вернуться домой? В Штормовой Предел? С ним?       Я моргнула и хрипло спросила:       — Вы нашли мальчика?       — Нет, — сказал он. — Но найдем. Городские и речные ворота заперты. Мы обыскиваем каждую таверну, каждый постоялый двор, каждый дом. Дина хорошо его рассмотрела. Мы уже нашли человека, которому принадлежит лодка, на которой он сбежал. Его допрашивает один из людей Висеньи.       — Они пытают его? — уточнила я.       — Да, — сказал он, как будто это совершенно очевидный ответ, и я полагаю, так оно и было. — Он клянется, что не знает мальчика, что он сбежал, как только лодка снова пришвартовалась. Но он говорит, что мальчик штормовик. У него не было акцента, он носил одежду вашего народа. Никаких татуировок или странных отметин. Он уроженец Вестероса.       В последнем предложении чувствовалась тяжесть.       — Зачем ему желать… — Я замолчала. Возможно, родственники мальчика убиты во время первоначального вторжения, и он обвинил меня. Возможно, родственники мальчика искали убежища в Штормовом Пределе, но им отказали, и он обвинил меня. Возможно, он считал меня шлюхой, которая при первой возможности подставила брюхо повелителям драконов.       — Патрек узнал мальчика, — пробормотала я. — Увидел его раньше меня. Он сказал… Его голос звучал встревоженно или потрясенно. Я видела выражение лица. Но потом, когда меня ударили ножом… — Слова снова подвели меня.       — Когда я найду Патрека Морригена, он присоединится к капитану корабля в подземельях, — сказал Орис, беря меня за руки. — Мне следовало прислушаться к твоим опасениям о нем несколько недель назад. Ты знаешь этого человека лучше, чем я. Ты знала, что он может отвернуться от нас.       Я удивилась, что он не обвинял меня, намекая, что я сама поставила себя в такое положение, настаивая, чтобы мы полагались на человека, который явно ненавидел Ориса. Но настолько ли Патрек ненавидел Ориса, чтобы причинить мне боль и добраться до него? Я менее уверена в этом. Он казался шокированным, обеспокоенным, даже если знал нападавшего. Не самодовольный или удовлетворенный, не холодно торжествующий.       — Где Джес? — Пробормотала я. — Дина.       — Я послал Джеса рассказать Висенье о его неудаче, — резко ответил Орис. — Но пройдет по меньшей мере две недели, прежде чем он доберется. Я не могу посылать воронов в военный лагерь, в этом нет смысла. Враг собьет их или перехватит. Если это был заговор просторцев или западников, мы не можем позволить им узнать, что он почти удался.       — Почему убили меня, а не тебя? — Спросила я, снова слабо потянувшись за чашкой.       Он терпеливо подносил бокал к моим губам, пока я пила, затем поставил обратно.       — В тебе течет кровь Дюррандонов. Ты будешь матерью моих детей. Что у меня есть без тебя? — Он горько улыбнулся. — Замок, полный напуганных незнакомцев, и королевство, которое ненавидит меня.       Я подумала, что не так сильно, как некоторые из них ненавидят меня. На мгновение я задумалась, не рассказать ли ему о роли Патрека и Мелессы в моем пленении. Затем передумала. Что бы это дало хорошего? Я не хотела, чтобы Мелессу посадили в тюрьму и пытали вместе с остальными. Патрек уже в розыске. И Орис потребовал бы знать, почему я не предупредила его раньше.       — Я собираюсь присоединиться к поискам через несколько часов, — сказал Орис. — Кварл Шторм предложил своих людей помочь моим и лорда Баклера, поэтому я отправил их обыскивать доки. Хотя я наполовину ожидаю, что они будут бездельничать в борделях. Сир Кварл останется здесь. Я не хочу, чтобы он бродил по городу. Это может привести к еще большим неприятностям.       Я слегка улыбнулась, несколько безумно, услышав это. Неприятности. Так вот что это было?       Вид моей безумной ухмылки, казалось, встревожил Ориса.       — Когда я услышал, что ты пострадала, я… — Он замолчал, и, к моему шоку, я увидела неподдельную влагу в его глазах. Он не притворялся, что расстроен. Казалось, он в ужасе от мысли о моей смерти.       — Ты должна простить меня, — проговорил он. — Я… Ты исключительно честна со мной. То, что ты сказала той ночью, я… Это правда, и я отрицал это, и отрицал тебя. Я должен был защитить тебя, когда пришел Эйгон. Мне не следовало соглашаться на брак так быстро. Если бы у тебя было больше времени привыкнуть к этой идее, ко мне, тогда, возможно, нам было бы легче… — Он замолчал.       — Ты никогда не попросишь у меня прощения за то, что женился на мне, — сказала я. И это не вопрос с разбитым сердцем, это наблюдение.       Его взгляд стал каким-то стеклянным и острым.       — Если бы я отказал тебе… Если бы я позволил тебе отказать мне, ты бы гнила в камере на Драконьем Камне. Это то, чего ты хочешь? — Он сжал мои руки, не больно, не для того, чтобы запугать, а чтобы бросить вызов. — Скажи мне. Ты этого хотела, Аргелла? Что это за жизнь? Медленная, унылая смерть. Я бы предпочел, чтобы мне вышибли мозги, чем прожить остаток своих дней в отдельной комнате.       «Я бы предпочла, чтобы меня снова пырнули ножом, чем согласиться с тобой», — могла бы сказать я, но это не совсем правда. Я хотела третий вариант, который заключался в чем? Чтобы он восстал против Эйгона в тот момент? Против Мераксес и Балериона? На самом деле это не выбор, это просто невозможно. Я не могла просить его о том, чего не сделала бы сама.       «Но ты сделала это», — сказал тихий голос. «Ты восстала».       «И посмотри, где я сейчас», — резко подумала я. «Посмотри, где я сейчас».       — Я хочу, чтобы ты привел мальчика ко мне, когда найдешь его, — попросила я. — Не причиняй ему вреда. Я хочу поговорить с ним.       — Аргелла…       — Я могу простить тебя, — сказала я терпеливо, с болью, — если ты приведешь мальчика ко мне. Я хочу видеть его лицо. Я хочу услышать, что он скажет. — То, что я не прощу его, не имело значения. Никогда не наступит день, когда я волшебным образом прощу его, и мы оба почувствуем прилив мира и удовлетворенности. Теперь я это знала.       Важнее то, что я собиралась делать с жизнью, за которую цеплялась, вонзая ногти. Я не собиралась провести ее взаперти. Или в бегах. Я хотела большего. Хотела увидеть больше, хотела почувствовать больше, хотела сделать больше. И если мне придётся терпеть его, чтобы жизнь продолжалась, что ж.       Приходилось терпеть гораздо худшие вещи.       — Маленький трусливый негодяй, который пырнул тебя ножом под ребра? — недоверчиво спросил он.       Я могла бы объяснить, что боль в груди ничто по сравнению с тем, что мне снилось. Я не испытывала ненависти к мальчику. Я не испытывала к нему ничего, кроме тупого, болезненного любопытства.       Удар ножом ужасен. Но не так ужасен, как руки в моем сне, смех, лица с широко раскрытыми глазами, смотрящие на меня в безмолвном оцепенении.       — Да, — подтвердила я.       Он выдохнул, но через мгновение кивнул.