Stolen Thunder | Украденный Шторм

Мы вернулись в Штормовой Предел через месяц после того, как я убила брата. Мы относительно мало общались до конца нашего пребывания в Бронзовых Вратах; Орис занялся охотой на наемников Кварла Шторма и раздачей угроз Баклерам. Я верила Кварлу; и не думала, что Баклеры питали хоть какую-то любовь к Дому Таргариенов или Орису, но я не верила — не хотела — верить, что они были частью заговора с целью моего убийства.       И даже если бы они знали и хранили молчание, реальность такова, что результатом их осуждения за такое преступление стало бы убийство всей семьи и, вероятно, многих их слуг. Я не была готова стоять в стороне и наблюдать, как это происходит, — не больше, чем хотела наблюдать, как умирают Селми и Масгуд. При мысли об этом меня затошнило.       Я знала, что, по мнению некоторых, это делало меня «слабой», но если сила означала самодовольное наблюдение за врагами — и всеми, кто хоть как-то связан с ними, неважно насколько незначительно, — умоляющими сохранить им жизнь перед казнью на глазах у толпы, — тогда я предположила, что всегда буду слабой.       Тем не менее, с Баклеров взималось столько штрафов, что от этого кружилась голова, и Орис размещал в городе постоянный гарнизон под командованием одного из своих рыцарей. Я слышала всё это из постели, где оставалась всего за несколько дней до нашего отъезда.       Орис, казалось, не знал, как смириться с тем фактом, что я чуть не погибла на его глазах, и не один раз, а дважды. Охота на наемников Кварла на улице, похоже, не облегчила его вины и стыда — он почти напомнил мне Патрека, — но он сдержал одно обещание и привел ко мне парня, который ударил меня ножом.       К тому времени мальчик был мертв, за его телом ухаживали две закутанные в саваны Молчаливые сестры. После смерти он выглядел еще моложе; они побрили лицо, и я могла видеть, что ему не больше четырнадцати. Его горло аккуратно перерезано; гораздо лучшая работа, чем то, что я сделала с шеей Кварла. Он не мог дать мне ответов; его вынудили к этому угрозами? Обещали солидное вознаграждение?       Кварл сказал ему целиться в ребра, держа пари, что я переживу удар ножом туда? Или выживание стало сюрпризом? Возможно, брат хотел убить меня, потом дважды подумал, пока я была жива, и решил, что вместо этого может продать меня Гарденерам. Я не знала. И никогда не узнаю.       Несмотря на то, что я ехидно высмеивала Ориса за его странные отношения со своими единокровными братом и сестрами, по крайней мере, Эйгон никогда на самом деле не пытался его убить. Я бы удивилась, как Кварл мог ненавидеть меня, ведь мы даже не встречались до всего этого, но дело не в этом.       Он действительно не ненавидел меня. Я просто была неудобной правдой. Бесполезная женщина; он, конечно, не мог жениться на мне по прихоти — вера запрещала кровосмешение, если только оно не возникало на спине дракона — так что от меня пришлось избавиться. Он думал обо мне как о назойливом вредителе, как о крысе, грызущей его мечты о славе.       Что сказал Кварл? Ах да: «твой собственный народ предпочел бы видеть тебя мертвой, чем превращенной в племенную кобылу».       Какая приятная мысль. Но я не пожалела, что отказала от Кварлу. Был приличный шанс, что он убил бы меня в любом случае, и даже если бы он этого не сделал, я не думала, что мы выбрались бы из города целыми. Если бы меня нашли убегающей с ним, независимо от того, насколько «любил» меня Орис… Рано или поздно я бы либо умерла, либо пожалела об этом. Гарденеры могли быть сказочно богаты и достаточно могущественны, чтобы добиться благосклонности Эссоса, но у них не было драконов, и после того, как я увидела Мераксес и Балериона, то изо всех сил пыталась представить себе какую-либо армию, которая могла бы им противостоять.       Правда, если Эйгона и его сестер убьют отдельно от драконов, возможно, их завоевание можно остановить на полпути… Но шансы убить всех троих в короткой последовательности казались ничтожными. И хотя часть меня ненавидела себя за это, я всё еще чувствовала проблеск привязанности к Рейнис. Она была добра ко мне. Да, у нее явные скрытые мотивы, но у кого их нет? Я не могла заставить себя поверить, что всё это — хладнокровно рассчитанное прикрытие.       И даже Эйгон и Висенья… Они мне не нравились, но я не испытывала к ним ненависти. Эйгон был… Ну, он монстр, это неоспоримо, но я могла понять, почему Орис любил его. Я могла видеть моменты его очарования и энергии, то, как он превращался из резкого, бессердечного командира в галантного мальчика, который с искренними улыбками из кожи вон лез, чтобы поздравить своих новых союзников. И я могла уважать едкий юмор Висеньи, ее холодные убеждения.       Не то чтобы я вдруг посочувствовала их делу — это бессмысленная война, которая разрушала жизни тысяч людей и оставляла после себя еще тысячи погибших или искалеченных. Они делали это не для того, чтобы отомстить за какое-то великое зло — будь это действительно из-за того, что мой отец не уважал их, они могли бы остановиться, как только завоевали Штормовые земли. Они жаждали власти, верили, что обладают могуществом богов, и знали, что никто не сможет остановить их, не оказавшись на спине дракона.       Но тогда Кварл тоже не просто глубокомысленный «человек из народа». Он хотел трон; проще говоря. Фактически, мой трон. Или тот, который я отдала Орису.       По возвращении в Штормовой Предел жара спала, и снова пошли дожди. С меня сняли бинты, хотя по-прежнему запрещали ездить верхом или заниматься какими-либо интенсивными упражнениями, такими как плавание или скалолазание. Я вынуждена возвращаться домой в карете, что показалось мне слегка унизительным. Но это исключило любую возможность поговорить с мужем — мы с Орисом не делили палатку ночью и почти не разговаривали во время дневного путешествия. В основном я спала в карете, смертельно скучая и вздрагивая от каждой неровности дороги.       В ночь нашего возвращения Орис пришел ко мне. Мы не ужинали вместе; я не уверена, что он вообще ел. За последний месяц он похудел, отказываясь от еды из-за стресса, и я почувствовала укол беспокойства, увидев жесткие черты его лица, когда он вошел в комнату. По выражению глаз и письму в руке я поняла, что это весточка от его брата и сестер.       — Эйгон одержал победу над Домом Гарденеров и Домом Ланнистеров, — сообщил он. Однако в голосе не было ни гордости, ни облегчения. Это напомнило мне о той ночи, когда они с Эйгоном говорили, выпив, о победе при Харренхолле.       — Пять тысяч человек мертвы, — сказал он.       Более чем в два раза больше чем в Харренхолле, хотя я надеялась, что это солдаты, а не простолюдины, запертые в замке и молящие о пощаде.       — Король Мерн и его сыновья сгорели на поле битвы, — продолжил он. — Король Лорен схвачен и немедленно передал корону Эйгону. Еще тысяча человек погибла в боях, но они были очень короткими. Мы потеряли меньше сотни. В основном пехотинцев. Висенья ранена, но поправится. Стрела задела плечо.       Я положила руку на ребра, прежде чем убрать.       — Я рада, что с ней всё в порядке, — сказала я совершенно бесцветным тоном.       Он не ответил; взглянул на письмо в руке, затем подошел к огню в камине и бросил его туда. Я удивилась тому, насколько эмоциональным он казался; он не кричал и не плакал, когда обнаружил, что я сделала с Кварлом. Выражение лица не изменилось, когда он принес мне труп мальчика. Однако сейчас у него были дикие глаза и он дрожал. Он сел на край кровати; я напряглась, но он обхватил голову руками.       Что однажды сказала мне Мегрэ? «Они поразмыслят над этим сегодня вечером и никогда больше не заговорят об этом завтра». Я подумала, что он мог бы сейчас подойти к ней за утешением, но он не двинулся с места.       Наконец, он сказал:       — Я думаю, боги послали тебя, чтобы наказать меня.       Ладно, возможно, он немного пьян.       — Ты так думаешь? — Спросила я без обиды.       — Увидеть моего… — Он покачал головой, затем сказал всё еще приглушенно: — Я разрушил твою жизнь.       — Ты сказал мне, что замужество — единственный способ не разрушить мою жизнь, — напомнила я ему.       — Тебя уже дважды чуть не убили. За последние шесть месяцев погибло больше людей, чем я когда-либо… — Он снова затрясся. — Твой собственный брат… Мой брат…       — Наши братья — плохие люди, — сказала я.       При этих словах он поднял глаза, но защитного гнева, который я ожидала увидеть, там не было.       — Эйгон неплохой человек, — прохрипел он. — Но ему даны дары, которыми не должен обладать ни один смертный человек. Кто мог отказаться от них? Какой человек отказался бы от дракона? Какой человек постеснялся бы взять то, что разложено перед ним?       Я подумала, что да, но сказала:       — Ему не обязательно использовать дракона для завоевания.       — Он король. Короли созданы для завоеваний. Твои собственные предки выковали Штормовые земли огнем и кровью. Будь они драконами, Дождевой лес превратился бы в поле пепла.       — Я — это не мои предки, — кисло сказала я. — Твои предки были рабами. Это твоя судьба?       — Ты не понимаешь, что Эйгон сделал для меня, — прошептал он.       — Сделав тебя частью этого? — Я указала на письмо, сгоревшее дотла в очаге. — У тебя нет дракона. Он навязал тебе королевство, которое ненавидит тебя… Черт возьми, они могут даже ненавидеть нас обоих, — фыркнула я. — С женой, которая… — Настала моя очередь замолчать.       — Скажи это, — потребовал он.       — С женой, которая тебя жалеет, — вздохнула я. — Я тебя не ненавижу. Просто не знаю, что о тебе думать. Ты лорд Дюррандон или незаконнорожденный брат короля? Потому что ты не можешь играть в обоих вечно. Это не костюмы, которые можно надевать и снимать.       — Я давал ему клятвы.       — Ты и мне давал клятвы! — Огрызнулась я. — Любить и защищать меня. Ты достаточно часто напоминал мне о моих обязанностях. Это работает в обоих направлениях. Ты сказал, что я буду частью этого. Сказал, что будешь полагаться на меня в определенных вещах. Но ты отгораживаешься от меня. Половину времени ты обращаешься со мной как с ребенком, только потому, что я не хочу с тобой трахаться. Зачем это мне? Как только я забеременею, ты всё равно можешь запереть меня в какой-нибудь башне!       Выражение его лица изменилось; он потянулся к моей руке.       — Я не закончила, — коротко сказала я. — Кварл предложил отвести меня к Гарденерам или Ланнистерам. Чтобы сделать меня королевой. Он был лжецом и убийцей, но… Но без меня у тебя ничего нет! Без меня ты просто еще один мелкий военачальник, обращающийся со своим народом как со скотом. Ты не имеешь никаких прав на мое имя, на мой герб, на мой дом без меня! Так что я хотела бы хоть немного гребаного уважения!       Я сделала паузу, чтобы перевести дух.       — И это не о Мегрэ или любой другой девушке, с которой ты спишь, так что не начинай снова эту песню! У тебя не может быть и того, и другого. Либо я твоя жена, и ты доверяешь мне делать то, что правильно для моего народа, либо я пленница, с которой тебе нужно обращаться мягко. Но мы не можем вечно танцевать между ними. Иначе тебе вообще не следовало освобождать меня от цепей.       Мы долго смотрели друг на друга, а потом он сказал:       — Моя мать умерла, когда мне было шестнадцать.       — Моя мать утонула, — пробормотала я. — Жена Кварла тоже.       — Несчастный случай, — продолжил Орис. — Некоторые… Несколько рабынь замышляли побег однажды ночью во время фестиваля. Они… Они столкнулись с ней по дороге, и завязалась борьба. Я не знаю, хотели ли они забрать ее с собой, или она пыталась поднять тревогу… Она упала и сломала шею.       Я сглотнула.       — Я нашел ее на следующее утро, — сказал он. — Она была вся… Скрюченная и холодная… — Его тон дрогнул, и я увидела, что он начал плакать. — Мой… Ее муж к тому времени был мертв. Старый Венар. Он умер, когда мне было девять. Мой отец, конечно, взял ее обратно в свою постель в течение недели, но у нее от него больше не было детей. И когда я нашел ее, он сказал… Он сказал, что она, должно быть, помогла им сбежать, или… Он вел себя так, будто нашел одну из своих охотничьих собак со сломанной ногой. Он хотел, чтобы тело бросили в море вместе с рабами… Они нашли их прячущимися в холмах несколько дней спустя. Эйгон запротестовал. Он напомнил лорду Эйриону, что она… Что она всегда была верной служанкой… Дома Таргариенов, и настоял, чтобы ее сожгли, чтобы я мог забрать прах.       Настала моя очередь дотронуться до его рук. Я взяла их.       — Твой отец был злым человеком, — сказала я. — Мне так жаль, что твоя мать никогда не могла быть… По-настоящему свободной от него.       — Эйгон держал меня, когда я плакал, держал то, что осталось от нее, — рассказывал он срывающимся голосом. — Он отдал мне урну с останками. Он позаботился о том, чтобы все вещи передали мне, его сестры зажигали свечи в ее честь в День каждой Души… Ты видишь только эту их сторону, эту… Бойню, но они моя семья. Я всегда хотел иметь собственное имя, но они по-прежнему моя семья, Аргелла. Я обязан им всем. — Он отпустил мои руки. — Даже тобой.       — Эйгон и его сестры не посвящены в наш брак, — сказала я. — По крайней мере, не для меня. И если мы будем продолжать думать об этом как о чем-то навязанном нам ими, это никогда не сработает. Я не вышла ни за Эйгона, ни за Висенью, ни за Рейнис. Я вышла за тебя.       Я откинулась на подушки, устав от этого спора, но он схватил меня за запястье, заставляя остановиться. Мы снова уставились друг на друга, а затем я поцеловала его. Он ответил, и хотя в этом не было ничего милого или романтичного, в нем чувствовалась срочность, которой раньше никогда не было, и это если не захватывающе, то, по крайней мере, не лишено какой-либо страсти или эмоций.       — Что касается наказаний, — сказал он, — есть и похуже.       — Могу себе представить, — кивнула я. — Иди приляг.       И, к моему удивлению, он так и сделал.