Stolen Thunder | Украденный Шторм

Решение Эйгона сотрудничать с железнорожденными не было встречено всеобщим одобрением. При одной мысли об этом Лорен Ланнистер стал похож на раздраженного кота; будь у него хвост или усы, они бы подергивались. Хотя железнорожденным так и не удалось предпринять осмысленную атаку на Утес Кастерли, за последние два столетия они несколько раз грабили Ланниспорт и постоянно совершали набеги на Светлый Остров в поисках еды и рабов.       Эдмина Талли почти хватил апоплексический удар. Он посвятил всю свою жизнь восстанию против Дома Хоар; его единственный сын Бринден был убит железнорожденными шесть лет назад, и у них с женой леди Мирандой остались три маленькие дочери. Но Харлан Тирелл придержал язык и отвращение, если оно у него было, при себе. Шарра Аррен не приехала бы ко двору Эйгона, по крайней мере, с маленьким сыном, о котором нужно заботиться, но написала, что просто доверяет суждению короля во всем.       Орис, конечно, вряд ли в состоянии протестовать. И он, и я просто почувствовали облегчение от того, что Эйгон не собирался обрушивать на Север огонь. Я почувствовала укол вины; неужели мы каким-то образом довели Эйгона до этого? Железнорожденные — работорговцы и безжалостные налетчики. Хотя никто всерьез не верил, что они смогут завоевать весь Север — им не хватало ни численности, ни методов для этого — даже если бы они совершили набег только на малонаселенное побережье, сотни были бы убиты или порабощены, и еще тысяча жизней разрушена.       Но это лучше, чем альтернатива, сказала я себе. Всё лучше, чем еще один Харренхолл или Пламенное поле. Север и раньше выдерживал вторжения; он не готов к превращению в обжигающую, гниющую оболочку. И как бы лицемерно это ни звучало, я бы солгала, если бы сказала, что не злилась на Старков за то, что они просто не сдались, когда стало ясно, что Эйгон не пойдет на переговоры. Я сделала свой выбор; они сделали то же самое.       Я была измотана разговорами о войне. Не понимала, как Эйгон и его сестры тоже не устали от этого, хотя я знала по любым показателям, что их Завоевание до сих пор шло с гиперскоростью. Какой другой человек мог похвастаться покорением большей части целого континента за полтора года? Несмотря на это, я уверена, что Дорн позабавила эта последняя неудача.       Эйгон знал, что не может воевать одновременно с северянами и дорнийцами, а дорнийцы знали, что лучше не пытаться прощупывать наши границы и рисковать привлечь внимание прямо сейчас. Они, вероятно, довольствовались тем, что спокойно сидели и пережидали; я бы на их месте так и поступила.       Несмотря на протесты лорда Ланнистера и гнев лорда Талли, Эйгон отбыл на Железные острова через две недели после возвращения ко двору. Рейнис, хотя ей по-прежнему приказано избегать физических упражнений, попыталась успокоить взъерошенные перья, предложив брак одного из младших сыновей Лорена, Гервина, с наследницей Эдмина, Перрой. Последовавший за этим торг несколько отвлек обоих от их возмущения, и, в конце концов, Эйгон поклялся им, что железнорожденные никогда больше не нападут ни на одну из их земель.       В конце концов, это его предупреждение Старкам. Либо они могли быть защищены от вторжения извне, приняв его как короля, либо могли справиться с железнорожденными и любыми другими угрозами с Севера Стены самостоятельно. Эйгон отказался вносить свой вклад в фонды Ночного Дозора или в людей, пока Север не подчинится, и запретил всем другим великим лордам допускать членов Ночного Дозора на свою территорию для вербовки новичков.       Когда при дворе наступил седьмой месяц беременности, стало ясно, что пришло время возвращаться домой. Я волновалась, что Висенья или Рейнис попытаются заставить меня остаться и рожать при дворе, но Рейнис занялась оформлением браков и собственными заботами о здоровье, и Висенья согласилась отвезти нас обратно в Штормовой Предел, прежде чем вернуться на Драконий Камень, чтобы уладить там кое-какие местные споры.       Никогда еще я не испытывала такого облегчения, увидев Штормовой Предел снова. До сих пор беременность протекала очень спокойно, но давление в спине было невыносимым, а таз, казалось, распиливали пополам. Езда верхом на лошади или тряска в карете мучительны, и большую часть времени я была измотана. Случайные приступы ложных схваток также не помогали делу. Я пришла в ужас от мысли, что у меня начнутся преждевременные роды и в итоге родится мертвый ребенок или я умру сама.       Чудодейственного средства от проблем при родах не существовало. Повитухи не то чтобы невежественные дуры, но у них не было доступа к обезболивающим, кроме макового молока, которое могло нанести вред плоду, и единственный раз, когда они успешно вырезали ребенка из матери, — когда мать уже умирала. Я никогда раньше не видела, как кто-то рожает, и Орис тоже — у него не было младших братьев и сестер, а его мать беременела всего один раз. Итак, мы оба ходили с таким видом, словно были на виселице несколько недель подряд. Орис беспокоился, если я чувствовала себя недостаточно хорошо, чтобы ходить, и беспокоился, если я казалась энергичной, беспокоился, что это признак того, что что-то пошло не так.       Я избегала его, по большей части, не потому, что почувствовала новую волну гнева — я слишком уставшая и несчастная, чтобы обижаться прямо сейчас, — а потому, что его стресс выводил меня из себя еще больше, и мы просто раздражали друг друга. Большую часть времени я проводила с фрейлинами. Мегрэ нигде не было видно; лорд Пайл должен вернуться домой по каким-то делам и настоял, чтобы она сопровождала его.       — Можно подумать, что ее продали в рабство за Узким морем, — фыркнула Рея Сванн. — Она злится только потому, что скучает по постели великого лорда.       — Хватит, — рявкнула на нее Джослин Тойн, кладя карты, которые раздавала за столом. — Ты слишком свободно говоришь в присутствии своей леди. Это муж леди Аргеллы, и он любит свою жену, а не эту шлюху.       Я вздохнула:       — Он должен был дать ей достаточно средств, чтобы заключить достойный брак, а не подталкиватьк первому мужчине, проявившим интерес. Бирену Пайлу почти шестьдесят. Мегрэ едва исполнилось двадцать.       — Ей повезло, что она не распутничала в Бронзовых Вратах, — сказала Рея. — Я не знаю, чего она ожидала. Мужчины обещают своим наложницам луну и звезды, а затем становятся скупердяями, как только они им надоедают.       — О, так теперь лорд Орис скупердяй? — Пробормотала Дина себе под нос. — Разве он только что не согласился внести вклад в твое приданое, Рея?       Рея уставилась на карты.       — Не лезь не в свое дело. Это его долг как мужа миледи. Будь осторожна, пока он не выдал тебя замуж за какого-нибудь человека с когтями, Дина.       Однако Джослин пристально смотрела на меня.       — Мегрэ неподходящая компаньонка для вас, — сказала она. Я удивилась ее смелости, поскольку при нашей первой встрече она была такой сдержанной, почти подавленной, но по мере развития моей беременности она стала более откровенной, почти как старшая сестра. — Вы должны подумать о вашей репутации. Она распутная женщина, а вы родились принцессой. Нельзя, чтобы увидели, как вы проявляете к ней нежность.       — Единственное, что разделяет нас с Мегрэ, это то, что я родилась дочерью короля, а она — рабыней, — вздохнула я. — Я могла бы закончить так же, как она.       Рея неловко поерзала.       — У нее более слабая кровь, — объяснила Дина через мгновение, как будто я идиотка. — Это не ее вина, но вот что получается при неудачных браках. Ее отец был негодяем, и матери никогда не следовало убегать с ним.       Я положила карту на стол.       — Я думала, мы все презираем рабство. Или это только тогда, когда мы сами их освобождаем? Если они сбегают от своих хозяев, мы задираем носы? Мы все могли бы стать рабами, если бы король не покончил с этой практикой в молодости.       Джослин встала и вышла из-за стола. Ошеломленная, я смотрела ей вслед. После долгого молчания Рея сказала:       — Когда ее муж был убит в бою, она пыталась выпрыгнуть из окна вместе со своим сыном. Думала, что они в конечном итоге станут военными трофеями какого-нибудь солдата Таргариенов.       «Как и я», — подумала я, «только я не пытался покончить с собой». Ну, по крайней мере, не так просто. Я была полна решимости забрать с собой около тысячи человек.       У меня начались роды солнечным, прохладным осенним днем, поздним утром. Погода действительно была чудесной; снаружи дул сильный ветерок, а в богороще пели птицы. Небо было насыщенно-голубым, а поля, окружающие Штормовой Предел, приобрели оттенки умбры и золота. Орис разбирался с каким-то делом в городе, и я приказала ему не мешать, но Отто Санглас всё равно побежал за ним. Я едва ли могла отругать Отто, поскольку он спас меня от моего собственного брата-ублюдка и, казалось, намеревался доить этот героический поступок следующие двадцать лет или, по крайней мере, пока не достигнет половой зрелости.       Орис не пытался войти в комнату, в которой я трудилась, но я слышала его снаружи, и в конце концов пришла в такое раздражение, что приказала выгнать его в другую комнату, потому что слушать его безумные вопросы раздражало. Я ожидала, что мне скажут лечь, но повитухи хотели, чтобы я встала; они практически заставили меня расхаживать по комнате, а затем рожать на четвереньках. В конце концов я поняла, что они надеялись позволить гравитации сделать большую часть работы. Хотя роды были быстрыми. Через шесть часов у меня отошли воды, а еще через три вышла головка.       Одна из повитух обвязала прочную веревку вокруг балдахина моей кровати и приказала мне встать и держаться за веревку, пока я буду тужиться. Я рожала вот так, прислонившись к деревянному балдахину кровати, мои ладони были до крови натерты от того, что я вцепилась в веревку, как будто это единственное, что удерживало от падения навстречу смерти. К удивлению, я почти не кричала; я фыркала, ругалась и хныкала, но никогда не испытывала желания по-настоящему завыть.       Ребенок бесшумно выскользнул на руки одной из повитух.       — Мальчик, — объявила она, перевернув его и сильно ударив по спине.       — Ты делаешь ему больно! — Я взвизгнула, когда ноги превратились в желе, и начала подгибаться.       — Он наш будущий лорд, так что справится с этим, — сказала она и снова ударила его. Он закашлялся и закричал. Он был лысый, как яйцо, но крупный, и лицо в синяках, как будто он побывал в драке.       Две повитухи помогли мне лечь в постель, его запеленали и передали мне на руки. Я посмотрела на него, маленького незнакомца. Он был коренастым, здоровым на вид ребенком с очень большими ушами и ступнями. Я не должна бы слишком удивляться, учитывая, какие высокие его родители.       Всё болело, как будто кто-то вонзал нож мне в живот и между ног, резал и резал, но это притуплялось, когда он визжал, кашлял и чихал. Я не чувствовала большого прилива любви, но чувствовала своего рода собственнический голод по нему, до такой степени, что почувствовала раздражение, когда Орис вошел в комнату, как будто я не хотела, чтобы он держал на руках собственного сына. Не потому, что я не доверяла Орису, а потому, что он — мой.       — Такой большой, — восхитился Орис.       — У него сдавлено лицо, — сказала я. — Как думаешь, нос таким и останется?       Орис поглаживал пальцем головку ребенка.       — Можно мне подержать его?       — Они ещё даже не перерезали пуповину, — сказала я. — Я должна вытужить плаценту.       Он уставился на меня, сбитый с толку.       — Можешь погладить его, — разрешила я глупо, как маленькая девочка, прижимающая к себе котенка, с которым, как она боится, другие дети будут слишком грубы.       Он погладил сына по голове, сидя в кресле рядом с кроватью.       — Я хочу поухаживать за ним, — потребовала я. — Отошлите сиделку.       — Тебе нужно прийти в себя, — заметил он. — Ночью мы будем пользоваться кормилицей.       Я упрямо нахмурилась, затем сказала:       — Не впускай сюда никого другого, от них ему станет плохо.       Он улыбнулся с чем-то похожим на удивленную радость.       — Аргелла, ты уже любишь его, не так ли? — В голосе звучало такое облегчение, как будто он думал, что я рожу ему сына, а потом выброшу ребенка из окна просто назло ему.       — Он мой, — сказала я. — Его зовут Давос, в честь моего брата.       — Чудесно, — кивнул Орис. — Могу я теперь подержать его? Они перерезали.       Я даже не заметила, что это происходило. Я поняла, что у меня всё еще повсюду течет кровь, в комнате пахнет дерьмом, а волосы прилипли к лицу от пота. Орис сидел так, словно мы наслаждались изысканным ужином, пока я похожа на раздутый труп.       — Сложи руки вместе, — сказала я. — Нет, вот так, видишь?       — Я и раньше держал на руках младенцев.       — Не урони его! — Я огрызнулась и неохотно передала Давоса его отцу.       Орис улыбнулся ему сверху вниз, а затем начал плакать. Это взволновало меня, и я начала нетерпеливо впиваться ногтями в ладони, пока он не вернул мне Давоса.       — Вытри лицо, — рявкнула я Орису, как ругающаяся мать, а затем занялась попытками заставить Давоса замолчать. Когда он кормился грудью, я потребовала: — Ты должен попросить септона помазать его.       — Аргелла, это произойдет только через неделю, — удивился Орис.       — Я хочу, чтобы его помазали сейчас, — повторила я. — Что, если он умрет? Я хочу, чтобы он попал на небеса. — Я понятия не имела, кто сейчас говорит. Мой голос звучал чертовски ненормально. Я не уверена, что вообще верю в небеса или ад. Но каким-то образом это превратилось из туманной мысли во вполне реальную опасность за считанные минуты.       — Аргелла, он не умрет, — выдохнул Орис, вытирая глаза. — Ты просто потрясена прямо сейчас. Он идеален. С ним всё в порядке.       — Хорошо, но я всё равно хочу, чтобы его помазали, — сказала я. — Не мог бы ты, пожалуйста, просто делать то, что я говорю?       Орис пошел и привел септона, который, выглядя так, словно уже проходил через это раньше, послушно помазал Давоса святыми маслами и объявил его членом Веры Семи. Потом он ушел, потому что я выталкивала плаценту. Орис наблюдал за этим, а затем его вырвало в ночной горшок, а затем вышел из комнаты с упомянутым ночным горшком.       Я всё еще нянчилась с Давосом, от которого теперь пахло немного лучше, — ладаном, а не телесными выделениями. Правда, голова была странная, и он продолжал меня кусать. И он такой тяжелый. Я заснула, нянча его, а когда проснулась, мои руки онемели, и его не было. Когда кормилица вернулась с ним, выглядя довольной, я запустила в нее подушкой и пригрозила собственноручно избить, если она заберет его без разрешения.       После этого позорного эпизода я наблюдала, как он крепко спал рядом со мной в кровати. Его пеленки постоянно спадали, и он храпел. Похож на животное, а не на человека. Время от времени я тыкала его пальцем, чтобы убедиться, что он всё еще жив. Когда Орис вернулся, он сказал:       — Если ты не будешь спать, они дадут тебе макового молока. Тебе нужно отдохнуть. Выглядишь ужасно.       Я издала невербальный звук, немного похожий на рычание, и он очень быстро отказался от своих слов. Позже я снова заснула и обрадовалась, что Давос всё еще со мной, когда проснулась. Он тоже проснулся и потрясал кулаками в потолок. Я легкомысленно улыбнулась ему и поцеловала в лицо, затем снова взяла на руки, чтобы покормить. Он был таким сильным для младенца. Когда он внезапно вскинул голову и ударил ею меня в подбородок, я даже не возражала. Я была без ума.