Stolen Thunder | Украденный Шторм

Когда Давосу исполнилось пять месяцев, Эйгон попросил нас вернуться ко двору. К облегчению Ориса, я отнеслась ко всему этому решительно нейтрально; какая-то маленькая часть меня даже немного счастлива от мысли сбежать из Штормового Предела. Хотя мы с Орисом разобрались со всеми затаенными чувствами из-за фиаско с Мегрэ, а Давос уже не был новорожденным, я не чувствовала себя полностью прежней, и мой мир несколько сузился по сравнению с неделями путешествия, которые я пережила до рождения сына.       Штормовой Предел был моим домом, и Орис не стал внезапно отстранять меня от политических решений или повседневного ведения домашнего хозяйства, но я чувствовала себя несколько стесненной, постоянно держа ребенка на бедре или на руках. В то время как для вестеросских аристократок обычное дело оставлять своих младенцев на попечение нянек на большую часть дня, Давос был цепким ребенком и истошно кричал, когда его разлучали со мной, и я чувствовала себя виноватой и тревожилась, проводя вдали от него больше часа или двух в день. В то же время несколько сложно воспринимать всерьез, когда меня прерывали плач, рвота, бульканье или визг ребенка, требующего, чтобы его покормили.       Эйгон оформил наш визит как способ официально представить Давоса ко двору — хотя многие младенцы здесь умирали до своих первых именин, Давос продолжал набирать вес и расти, так что, возможно, Эйгон счел это достаточно безопасным, чтобы рискнуть — мы с Орисом оба знали, что это еще и потому, что приближалось время Рейнис. Она на последнем триместре беременности, и, по общему мнению, это несчастливый период. Хотя я знала, что Висенья заботится о сестре, я сомневалась, что она умеет успокаивать даже за закрытыми дверьми, а Рейнис, скорее всего, подавлена и расстроена своим заточением.       Помимо этого, железнорожденные уже три месяца совершали набеги на западные побережья Севера; я уверена, что Эйгон хотел обсудить это с Орисом. Флот Веларионов блокировал Белую Гавань на востоке, и осень действительно наступила. С каждым днем опадало всё больше листьев, и не было ни намека на зелень. Трава в Штормовых землях стала коричневой и желтой, и даже в Королевской Гавани, когда мы приземлились там с Висеньей, стало заметно прохладнее: насыщенные запахи и звуки растущего города приглушались холодным ветром, гуляющим по переулкам и крышам.       Эйгон был в восторге от того, каким большим стал Давос; теперь у него целая копна черных кудрей, и он возбужденно хихикал и лепетал, сталкиваясь с новым человеком. Он обожал подглядывать и дергать всех за волосы и украшения. Эйгон сунул Давосу одно из своих колец, покачивая его на руках.       — Мы думаем, что будет мальчик, Эйнис, — поделился он с Орисом. — Акушерки уверены, что это мальчик, говорят, что женщины никогда так не болеют с девочками.       — Аргелла не особо болела из-за Давоса, — сказал Орис. — Только немного в начале. И быстро пришла в себя. Возможно, и у тебя сын, после всех этих неприятностей.       — Я надеюсь на это, — покачал головой Эйгон. — Наша мать всегда говорила, что мы с Рейнис родились быстро. Висенья заставила ее пройти через мучения. Она не особенно торопилась познакомиться с остальным миром, не так ли? — Он слегка улыбнулся сестре.       Мрачный взгляд Висеньи не изменился.       — Верни малыша матери, пока он не проглотил это кольцо, — потребовала она. — Нам нужно обсудить это дело с мальчиком Грейджоев.       — Какое дело? — Спросила я, протягивая руки Давосу.       Эйгон неохотно забрал кольцо и передал его.       — Викон говорит, что его первенец пропал, — сообщил он. — Он отправился в Перешеек с несколькими друзьями — пьяными, без сомнения, думая, что они найдут каких-нибудь подружек-лягушатниц, с которыми можно поиграть, или львоящера, которого можно зажарить, — и с тех пор никого из них не видели.       Орис нахмурился.       — Возможно, уже мертвы. Если они заблудились и утонули или умерли от голода… Эти болота адские; Висенья так и сказала, когда пролетала над ними.       — Они неправильно пахнут, — сказала Висенья. — А когда надвигается туман… — Она покачала головой. — Горену Грейджою восемнадцать, он не маленький зеленый оруженосец. Викон не может винить нас за глупость сына.       — Он отец, — вздохнул Эйгон, — и обожает мальчика. Боится, что Горен взят в плен Домом Ридов и передан Старкам. — Его тон звучал не очень обеспокоенно.       — Ты надеешься, что это произошло, — тихо вставила я, перекладывая Давоса, который царапал мою шею ногтями, которые нужно подстричь, с одной руки на другую. — Разве не так?       Эйгон выглядел довольным, что я догадалась об этом.       — Если Старки взяли в заложники высокородного молодого человека, — сказал он, — это прекрасная возможность добиться мира. Они отведали набегов, они знают, что зима близко, могут спасти свою гордость, выставив напоказ то, что увели наследника Грейджоя прямо у него из-под носа. Они могут сдаться с некоторым достоинством.       — Железнорожденные придут в ярость, если ты выбьешь у них почву из-под ног, — резко заметил Орис. — Даже если Старки согласятся подчиниться, если вы прикажете Грейджою немедленно убрать своих людей, он откажется. Они захватили Барроутон всего несколько дней назад. Это процветающий город, который дает ему базу для его людей, связанную с Соленым Копьем. Они будут тянуть время.       — Это правда, что он взял леди Дастин как солянку? — Резко спросила я.       Эйгон громко рассмеялся.       — Нет, потому что, если он осквернит Дастин, мертвецы проснутся из своих курганов и утащат вопящих железнорожденных в ад. По крайней мере, так говорят крестьяне. Я уверен, Викон с ней в ладит, хотя говорят, что лорд Дастин без сознания после удара по голове.       — Я думал, северяне не верят ни в какой ад, — пробормотал Орис.       — Все люди верят в ад для своих врагов, — улыбнулась ему Висенья.       Нас прервал стук в дверь солярия Эйгона; в комнату просунул голову мейстер.       — Ворон из Дозора-в-Сероводье, — сообщил он.       Холодная улыбка Висении исчезла; тот самый замок, который она никогда не могла найти с воздуха.       — Присмотри за Рейнис, — сказала она мне. — Эйгон, Орис, мы должны заняться этим немедленно. Если мальчик у них…       Меня практически выпроводили; Орис бросил на меня извиняющийся взгляд, но я пожала плечами. Честно говоря, я чувствовала себя соучастницей, сидя без дела и обсуждая вторжение в королевство, которое им ничего не сделало, кроме отказа сдаться, поэтому не так уж возмущена тем, что меня исключили из этих дискуссий. Я направилась в спальню Рейнис.       Здесь было полно увядших цветов; даже теплицы Эйгонфорта не могли обеспечить много зелени в это время года. В камине ревел огонь, отбрасывая мерцающие тени на элегантные гобелены, покрывавшие стены. Рейнис сидела в постели, наигрывая меланхоличную мелодию на маленькой арфе. Она отложила ее в сторону, просияв, когда я вошла.       — Дай его сюда, — потребовала она, так же страстно желая, как и Эйгон, увидеть сына Ориса — и действительно, она никогда не видела его раньше, в отличие от брата и сестры, которые посещали Штормовой Предел с момента его рождения.       — Какой милый, — повторяла она снова и снова, вдыхая запах его волос и целуя в лоб, восхищаясь маленькими ручками и плетеными туфельками на крошечных ножках. — У него твои чудесные волосы. Я всегда хотела темные волосы по молодости.       Я посмеялась над этим; Рейнис была ничем иным, как осознанием собственной красоты.       — Это правда, — сердито сказала она, прищурив на меня фиалковые глаза. — Я подумала, что это очень экзотично и привлекательно. Черные волосы и фиалковые глаза. Хотела бы я, чтобы мои волосы были более кудрявыми, как у тебя. — Ее волосы убраны с лица шелковым платком.       Я пожала плечами и поделилась:       — У Старков может быть заложник.       — Я слышала, — сказала она, кивая. — Хорошо. Мы все хотим покончить с этим до зимы. Веларионы не в восторге от того, что их флот будет дрожать за пределами Белой Гавани год или больше, ловя лед на бороды.       — Викон действительно отменил бы всё это из любви к своему сыну? — Спросила я разочарованно. — Разве другие капитаны не осудили бы его?       Она пожала плечами.       — Зависит от того, что они думают о Горене. Эйгон однажды ненадолго взял мальчика сюда. Более вспыльчивый, чем отец, но красивый. Жаждет заполучить свою первую соляную жену. — Ее голос колебался между весельем и отвращением.       — Тогда, возможно, он получил по заслугам, — сказала я.       Рейнис посмотрела на меня.       — Да, — согласилась она через мгновение, глаза потемнели. — Возможно, какая-то лягушатница подсунула отравленный клинок ему под кольчугу, пока он спал. Или, может быть, он споткнулся, ударился головой о бревно и утонул. Но я сомневаюсь в этом. У железнорожденных в заложниках Флинты и Дастины; Север захочет иметь собственных дорогих пленников.       После этого мы сменили тему на более беззаботную; Рейнис не нравилось имя Эйнис, и она предпочла бы Геймона. Или, возможно, Элейна или Дейнис, — для девочки.       — Для меня всё будет кончено, — сказала она, морщась, поправляя живот. — Я для этого не подхожу.       — Материнство? — Настороженно спросила я.       — Роды, — уточнила она, сморщив нос. — Отвратительный процесс, всё это. Эйгон никогда не сможет загладить свою вину, на мой взгляд. Я сказала ему, что если он захочет еще, то пусть идет к Висенье. Я буду хорошей матерью, но это… — Она покачала головой. — Я чувствую, что это может вырваться из меня, как паразит. Сны, которые я вижу, о родах… — Она снова замолчала.       Дверь распахнулась, напугав нас обеих. Я не осознавала, что солнце снаружи уже зашло; оно садилось всё раньше и раньше.       — Горен у северян, — сообщила Висенья. Она бросилась на кровать, растянулась, как капризный подросток, и повернулась лицом к сестре. — Они хотят договориться с нами.       — Викон? — Рейнис выгнула бровь.       — Викон и один из нас, — уточнила Висенья. — Я, конечно. Эйгон никогда бы так тебя не бросил, и мы не можем доверять ему, что он будет держать себя в руках рядом с ублюдком или женой Старка-ведьмой.       — Может быть, они не будут присутствовать, — задумалась я.       Висенья рассмеялась.       — Я ухожу на рассвете. И Орис идет со мной.       Я застыла.       — Нет, он не пойдет.       — Он вызвался добровольно, — сказала она. — Думает, что может помочь нам достичь… Благоприятных условий для всех.       — Ну, он не пойдет, — огрызнулась я.       Висенья громко вздохнула.       — Рейнис, она ведет себя как ребенок. Сама разбирайся с ней.       — Я не гребаный ребенок, потому что не хочу, чтобы мой муж полез в это гадючье гнездо, — снова огрызнулась я.       Висенья долго смотрела на меня, затем разразилась хохотом.       — Боги, она любит его, Рейнис!       Я побледнела.       Рейнис попыталась взять меня за руку, но я отстранилась и взяла на руки Давоса.       — Я собираюсь обсудить это с ним. Орису нет необходимости вмешиваться.       — Вмешиваться? — Висенья лениво села, потягиваясь, как кошка. Сиреневые глаза блеснули на меня в свете камина. — Эйгон предлагает сделать Ориса десницей короля. Он — наша семья. Конечно, это касается его.       Я ничего не ответила и, уходя, хлопнула дверью.       Ориса больше всего раздражал мой отказ спуститься к ужину, пока мы не обсудим это.       — Я не мог просто пассивно стоять там, — высказал он. — Эйгон пригласил меня ко двору не для развлечения. Он доверяет мне, ему нужен мой совет, я его дал. Мы можем закончить эту войну сейчас, прежде чем она начнется всерьез. Ты сама это говорила. Сколько невинных должно погибнуть, прежде чем гордость каждого будет успокоена?       — Тебе не обязательно там быть, — сказала я. — Висенья не идиотка, она может во всем разобраться…       — Я представитель Дома Таргариенов…       — Ты мой муж! — Прошипела я. — Ты взял мое имя, ты Дюррандон…       Он сделал паузу и задумчиво посмотрел на меня.       — Ты в ужасе.       — Если ты не волнуешься, ты идиот, — процедила я сквозь зубы.       Он подошел ко мне и взял за руки. Я посмотрела мимо него, на гостевую комнату. Давос крепко спал в колыбели у окна, хотя плотные бархатные шторы задернуты, загораживая пурпурный свет наступающих сумерек снаружи.       — Я волнуюсь, — сказал он. — Именно поэтому я ухожу. Чтобы быть разумным в этой комнате. Викон выглядит скромно, но когда его разбудят, он превращается в демона, и Старки затаили обиду после Старых Камней, я знаю это. Висенья обычно держит себя в руках, но она не должна быть там одна.       — Тогда пусть Эйгон пойдет с ней! — Я сжала его руки в ответ.       — У жены Эйгона вот-вот родится их первенец, — напомнил он. — Ты бы позволила мне оставить тебя в такое время?       — Ты в тысячу раз больше человек, чем Эйгон, — отрезала я, а затем ярко покраснела от стыда. Какое преувеличение. Что за глупость. Но я выпалила это, и от этого было не отказаться.       Он поцеловал меня. Я поцеловала его в ответ, как мне показалось, в отчаянной попытке получить хоть какой-то контроль над ним, над ситуацией, и потому, что часть меня действительно боялась, что он уйдет, не только по практическим причинам, но и потому, что я знала его, потому что я заботилась о нем, потому что видела его в нашем сыне и нашего сына в нем. Я подняла ногу, уперлась пяткой в его колено и попыталась притянуть его к себе; это не сработало, но он провел руками по моим волосам и поцеловал крепче.       — Я должен идти, — повторил он, когда освободился.       — Я не хочу это слышать, — вздохнула я. — Ты бы не позволил мне этого сделать.       — Ты бы не стала подставлять свою шею ради них, — сказал он.       — Тогда зачем тебе? — Спросила я.       — Потому что, возможно, я больше не хочу, чтобы кто-нибудь повторил то, что ты пережила, — парировал он. — Или хочешь более эгоистичного ответа?       — Является ли эгоистичный ответ более правдивым?       — Эгоистичный ответ заключается в том, что когда я буду десницей Эйгона, когда возглавлю его Малый совет, никто не сможет отвергнуть мое мнение, — пояснил он. — И если я отдам ему Север с как можно меньшим кровопролитием — возможно, даже меньшим, чем в Штормовых землях, — то мне поверят.       — И чего ты хочешь? — Поинтересовалась я.       — Я хочу, — сказал он, — положить конец пиршеству. Я хочу, чтобы он переварил то, что уже запихнул себе в глотку — в пасть Железного трона, — и хочу, чтобы он долго и упорно думал о том, сколько еще войн может вести. Потому что для большинства мужчин достаточно одной. Для меня этого определенно достаточно.