Часть 33
14 сентября 2024 г., 23:40
Дракону попасть в Перешеек весьма непросто; Орис не совсем учел практичность этого. Наконец, Вхагар спустилась по разрушенной, выжженной дамбе, большая часть которой утоплена в грязи и слякоти. Осенний снег еще не добрался до Королевских земель, но Перешеек холоден и уныл, большинство деревьев облетели, а болота покрылись опавшей листвой.
Гниющее дерево застонало и заскрипело под весом Вхагар; Висенья выругалась себе под нос, соскользнув с седла и опасно приземлившись на неповрежденный участок дамбы.
— Отсюда мы не можем дойти до Рва Кайлин, — заметил Орис. Отсюда он мог видеть руины древнего замка, но им потребовалось бы время до наступления темноты, чтобы добраться туда пешком, особенно в таких условиях.
— Я знаю, — сказала Висенья. Она сняла с пояса рог из слоновой кости, поднесла его к губам и дунула. Звук был одиноким воплем в тусклых болотах. Надвигался туман.
Орис, наконец, слез с седла. Он встал рядом с сестрой; она была напряжена и слегка дрожала от холода. Он подавил желание накинуть капюшон ее шерстяного плаща. Она убьет его, если он растреплет волосы, которые тщательно заплетены и перевязаны серебряной бечевкой.
Они молча наблюдали за приближением маленькой лодки. Ею управляли с помощью простого шеста; мальчик с шестом выглядел не старше двенадцати, с длинными вьющимися черными волосами и загорелой кожей.
— Если причинишь нам вред, Вхагар сожжет тебя быстрее, чем успеешь моргнуть, — сообщила Висенья мальцу, ступая на борт лодки. Она хорошо удерживала равновесие; Орис тоже. Оба выросли моряками; они гоняли на парусниках по заливу Драконьего Камня и играли в его доках.
Мальчик ничего не сказал; на нем была темно-зеленая туника, расшитая черным львоящером Дома Рид. Как только ялик отчалил, Вхагар встала на дыбы, взмахнула крыльями и взлетела, полетев впереди них ко рву Кайлин. Орис услышал крики птиц поблизости, когда драконица взгромоздилась на вершину разрушенной башни, — хвост обвивал крошащиеся, поросшие мхом камни, а крылья создавали ветер, который проносился над сожженной дамбой.
Путешествие было долгим. Орис и Висенья не разговаривали. Орис подумал о жене и сыне. Ему стало интересно, рожает ли сейчас Рейнис. Он надеялся, что Аргелла будет добра к ней, хотя знал, что жена всё еще обижена на его сестру за вмешательство во время беременности Аргеллы. Он всё еще был рад иллюзии. Рейнис придумала для него красивую ложь; что Аргелла взволнована рождением ребенка и просто слишком застенчива, чтобы сказать ему об этом.
Позже, конечно, он понял, насколько это неправда, но, хотя Орис не любил, когда его обманывали, он понимал, что Рейнис сделала это из любви к нему, а не по злому умыслу. И, вероятно, лучше бы у него сохранились воспоминания о том, как Рейнис сообщила ему радостную новость, чем вспоминать Аргеллу, стоящую там с таким видом, словно ей хотелось содрать с себя кожу и убежать в ночь.
Потом его удивило, что Аргелла так сильно любила их сына. Он, конечно, счастлив — и, несмотря на насмешки Эйгона, не «ревновал» к собственному малолетнему наследнику, — но всё равно ошеломлен ее преданностью мальчику. Орис тоже любил сына, но это чувство не было таким сильным, как у Аргеллы. Он знал, что умрет за Давоса, он скучал по Давосу, когда они в разлуке, но он не жил и не дышал ребенком так, как жена. Ему не терпелось, чтобы Давос заговорил, начал ходить, стал маленьким мальчиком, а не комочком в колыбели.
Кроме того, он скучал по тому, как всё было до появления ребенка. Он скучал по тому, что Аргелла принадлежала только ему. Теперь он знал, что ему, вероятно, придется делить ее внимание с многочисленными детьми. Если бы она когда-нибудь согласилась иметь еще детей, конечно, и возможно, что она бы наотрез отказалась, но он не думал, что она навсегда откажет ему в своей постели. Более или менее, рано или поздно, она, вероятно, снова забеременела бы. Орис чувствовал себя неловко из-за этого, потому что, если бы существовал способ обеспечить Аргелле и ему удовольствие без какой-либо угрозы для ее здоровья, конечно, он бы им воспользовался, но лунный чай не был свободен от последствий.
Так что, возможно, он немного завидовал собственному сыну. Не то чтобы он настолько безумен, чтобы думать о ребенке как о романтическом сопернике, но чувства Аргеллы к Давосу не осложнены стыдом, виной или гневом. Она любила его, потому что он был частью ее. Орис чувствовал, что на каком-то уровне ей всегда придется скрывать свои чувства к мужу, потому что свободная любовь к нему означала бы, что она смиренно приняла то, что с ней сделали.
Эйгон действительно не понимал размышлений Ориса по этому поводу и думал, что тот ведет себя довольно глупо. Он был сбит с толку тем, почему Орис просто не завел новую любовницу, чтобы развлекать себя, вместо того, чтобы закручивать себя в узлы из-за темпераментной жены. Это щедро со стороны Эйгона, потому что он сам никогда бы не осмелился завести себе любовницу, но ведь у Эйгона всегда были такие легкие, дружеские отношения с Рейнис. По крайней мере, пока она не забеременела от него. Но Эйгон не переживал; он искренне верил, что всё вернется на круги своя, как только Рейнис родит сына.
Орис сам не уверен, как объяснить свое нежелание спать с другими женщинами. По всем правилам он должен ухватиться за этот шанс. Но теперь в основном он сравнивал их с Аргеллой в невыгодном свете, не потому, что она какая-то богиня в спальне, а потому, что она его жена, и он знал ее лучше, чем любых женщин, которые у него когда-либо были или будут, и ему нравилось в ней то, чего не было у других женщин. Когда они не реагировали и не говорили именно то, что она сказала бы, даже в непринужденной беседе, он мог представить себя мысленно отмечающим маленький список, думая: «Ну, Аргелла не такая глупая, или Аргелла никогда бы не позволила мне сказать ей это, или Аргелла рассмеялась бы над этой шуткой, а потом назвала бы меня за это идиотом».
Честно говоря, возможно, он без ума от нее, но он так не думал, потому что она по-прежнему всё время раздражала его, и, честно говоря, когда она ошибалась, он без колебаний сообщал ей об этом. У него не было желания «щадить» чувства или нянчиться с ней. Он не чувствовал себя влюбленным, не обожал ее так, как мог бы обожать мальчик, впервые влюбившийся, он просто знал, как она действует, и его радовало, когда Аргелла вела себя так, как он ожидал, даже когда это поведение включало в себя грубые высказывания или угрозу ударить короля.
Лодка достигла руин Рва Кайлин. Орис выбрался наружу; все эти месяцы спустя воздух всё еще был густым от пепла. Он помог выбраться Висенье. Вхагар наблюдала за ними. Они пробрались в центр разрушенных башен. Завалы расчищены. Там стоял лорд Старк с дюжиной охранников и несколькими другими лордами — Ридом, Рисвеллом, Локком. Рид похож на свою сестру Майену, жену Старка. Рисвелл высок и поджар. Локк был бледным блондином с редкой бородкой.
Торрхену Старку около сорока пяти, волосы полностью поседели и обрамляли череп бахромой. Его глаза настолько темно-серые, что казались почти черными, и у него не хватало кончика носа, — вероятно, из-за давнего приступа обморожения.
Он передал Висенье кольчугу Горена Грейджоя.
— Как я могу поверить, что мальчик жив? — Спросила Висенья. — Он может гнить на дне болота.
«Ей не следовало называть Горена мальчиком», — подумал Орис. Это выдавало презрение. Заставляло их выглядеть так, будто они не уважают собственных союзников. Или, возможно, она пыталась дать понять Торрхену, что железнорожденные для нее не более чем инструмент. Ржавеющий инструмент.
— Я король, — сказал Торрхен Старк. — Я не занимаюсь обманом. Мальчик жив и невредим. Но я не приведу пленника на переговоры. Не тогда, когда вы можете так легко забрать его. — Он кивнул на Вхагар.
Рисвелл, казалось, напуган драконом и старался держаться как можно тише. Рид и Локк выглядели менее напуганными, но всё еще были жесткими и неповоротливыми. Старк, возможно, и не храбрый, но он проделал достойную работу по устранению видимости страха.
— Чего вы хотите? — Спросила Висенья. — Мы сделали вам выгодные предложения.
— Отзовите ваших собак, — потребовал Торрхен, — и я освобожу Горена невредимым. Мы не будем предпринимать против вас никаких репрессий.
— Репрессий? — Мягко уточнил Орис. — Против Речных земель, вы имеете в виду?
Судя по презрению в глазах, Локк считал Речные земли немногим лучше стада овец, созревших для забоя.
— Речные земли обменяли одного тирана на другого, — выплюнул лорд Рид. — Это их дело, не наше.
— Тирана? — Висенья фыркнула от смеха, дыхание затуманилось перед ней. — Нет, тираны бы использовали драконов против вас. Что, по-вашему, произойдет, даже если вы отразите натиск железнорожденных? Милосердие остается на стороне моего брата. Но милосердие имеет свои пределы.
Торрхен Старк посмотрел на королеву так, словно она всего лишь воинственная маленькая девочка.
— Меня не интересует милосердие, — сказал он. — Делайте, что хотите. — Он взглянул на Ориса. — Говорят, этот довольно искусен в завоеваниях. Мне сказали, что вы позволили женщинам совершить поджог, а затем ворвались со своей армией и несколько минут играли в единоборство со стариком, прежде чем зарезать его, милорд Дюррандон.
Орис пытался стряхнуть это с себя, как пот. Это не имело значения. Это не имело значения.
— Я столкнулся с Аргилаком в одиночку, — выдохнул он. — Без драконов.
Торрхен невесело улыбнулся ему.
— Какой доблестный молодой человек. Дал ему иллюзию благородной смерти, а затем сказал людям, что заберешь его дочь из их рук.
— Аргелла — моя жена, — сказал Орис, не моргая.
— Ну, говорят, это была очень короткая дуэль, — продолжил Торрхен. — Мужчина за пятьдесят против наемника вдвое моложе. Действительно, мы все были поражены этой новостью.
— Ты хочешь что-то сказать, или просто очаровательная женушка попросила тебя уколоть лорда Дюррандона? — Протянула Висенья.
— Для вас это даже не война, — сказал Торрен. — Вы дети, дующиеся из-за игры в шашки, потому что она длилась дольше, чем вы хотели. Вы предпочитаете, чтобы дикари выполнял для вас грязную работу, пока сидите вашем Эйгонфорте и думаете о себе как о героях древности, которым боги даровали меч и озарили чело сиянием звёзд.
Висенья выгнула бровь.
— Мы всё еще можем заключить честные условия, — заявила она. — Я прикажу железнорожденным освободить всех высокородных пленников и немедленно покинуть Барроутон и Кремневые Скалы. Мы всё еще можем воспитывать ваших дочерей.
— Меня это не интересует, — отрезал Торрхен. — Вы привели дракона только для того, чтобы он на нас поглазел? Не размахивайте оружием на публике, ваша светлость. Это не подобает королеве-воительнице.
Висенья шагнула к нему; лорд Локк вздрогнул, и несколько стражников зазвенели кольчугами.
— Хватит, — потребовал Орис. — Сегодня мы не будем договариваться. Прекрасно. Мы вернемся в следующий раз, когда вы захотите провести переговоры. Мы можем быть терпеливы с вами.
Но он в ярости. Неужели его всю оставшуюся жизнь будут критиковать за смерть Аргилака? Он был в еще большей ярости из-за того, что на самом деле взбешен этим. Ему не нравилось, как они говорили об Аргелле, как будто она была наложницей. Ему не нравились шутки, которые они отпускали по этому поводу. Ему также не нравилось притворство других лордов и королей, которые вели себя так, как будто все они завоевали свои троны в простых битвах с четкими правилами ведения боя и без какого-либо мародерства.
Торрхен и его лорды ушли, стражники последовали за ними. С башен посыпались камни, когда Вхагар с рычанием расправила крылья.
Орис положил руку на плечо Висенье, но она стряхнула ее.
— А где твой незаконнорожденный брат? — Она обратилась к королю. — Молодой Брандон Сноу? Вы так верили в него первые несколько раз, но в наши дни мы мало о нем слышим!
Король не ответил. Послышалось жужжание.
«Стрелы», — подумал Орис и начал пригибаться, но это были не стрелы, просто птицы, пролетавшие низко над головой. Их было так много, что серое небо почернело. Одна из них налетела на Вхагар — «нелепо», — подумал он, «у этой птицы словно есть желание смерти» — и остальные птицы сделали то же самое, повторяя друг за другом.
Вхагар выпустила в них ленивый поток пламени, и все они вздрогнули и улетели. Висенья рассмеялась, когда драконица соскользнула во двор, круша обломки.
А потом птицы снова налетели: сотни маленьких темных телец забарабанили по земле, и Орис закричал.
Десятки птиц поднялись в воздух, ошеломив, еще десятки лежали мертвыми. Вхагар трясла огромной головой, пошатываясь. Висенья от шока побелела как снег.
— Что это было? — Недоверчиво спросила она. В воздухе вокруг них заплясали перья. — Что это было…
Орис посмотрел на Вхагар. Один глаз кровоточил. Над головой торжествующе кричала птица.
Висенья увидела окровавленный глаз, услышала стон Вхагар и побежала к седлу.
— Висенья, подожди… — Орис схватился за ее плащ, но тот вырвался у него из рук. Она вскочила в седло, и Вхагар поднялась и взревела.
Северяне ещё не ушли далеко. Они остановились, сбившись в испуганную кучу, стражники кричали.
— Висенья! — Орис закричал. — Нет!
Лицо Висеньи превратилось в маску ярости. Вхагар взмахнула крыльями, вытянула массивную голову вперед, из ноздрей повалил дым. Камни падали в черную воду с глухим стуком. Земля содрогнулась.
«Она собирается испепелить их», — подумал Орис.
Но Вхагар сдержалась в последний момент, и Висенья обнажила свой меч.
— У меня есть не одно оружие, Торрхен Старк, — прошипела она.
Затем вздрогнула. У нее возникла ссадина в левом плече.
Один из охранников опустил арбалет.
Торрхен Старк сказал что-то, чего Орис не расслышал, и лорд Рисвелл толкнул стражника в грязь и пронзил ему голову мечом.
Орис понял тогда, что это не по приказу короля, но уже не имело значения.
Птицы всё еще кричали на маленьких корявых деревьях.
Затем Вхагар изрыгнула настоящее пламя, и северяне нырнули в болото — куда еще было идти? Висенья резко подалась вперед в седле, скорее всего, потеряв сознание от шока.
Вхагар взмыла в воздух и на мгновение зависла, взмахивая крыльями. Орис увидел, как подрагивает горло, и понял, что дракону всё равно, кто он — в этот момент он просто еще одно смертное пятнышко. Птицы замолчали.
Орис попятился назад, ища воду, ища воду сейчас, и нашел как раз в тот момент, когда хвост Вхагар врезался в башню и разрушил. Она упала на мелководье. Большинство камней каким-то чудом не попали в него. Один — нет.
Он почувствовал жар пламени поблизости и поблагодарил богов, что лежит лицом вниз в ледяной воде и ни одна из случайных искр не попала на его одежду. И тогда он перестал благодарить богов, потому что услышал взмах крыльев улетающей Вхагар, а когда попытался подняться на ноги, то не смог, потому что правая рука пришпилена, а когда попытался сдвинуть камень на ней, боль высосала дыхание из его легких, пока мир не взорвался щебечущей чернотой.
